ГЛАВА ПЯТАЯ, · в коей дни утекают водою сквозь пальцы, но не уходят разбойники из рук бравых сыскарей
Женщина согласна не слыть красавицей, съ условiемъ, чтобы ее называли утонченной; многиiе люди готовы сознаться въ томъ, что они ни богаты, ни знатны, зная, что ихъ утонченность вполнѣ замѣняетъ золото и гербы; наконецъ, и уму, и таланту утонченность необходима точно так же, какъ она необходима красоте, богатству и знатности. Поэтому, кто желаетъ навеѣрняка быть утонченнымъ, тотъ долженъ соблюдать самую изысканную вѣжливость въ своихъ свѣтскихъ отношенiяхъ…
Толпа посетителей в заведении «Жарю-парю» схлынула часам к девяти вечера. Уставшие половые довольно пересчитывали денежку, оставленную «на чай», и без довольства поглядывали на двоих сыскных чиновников, что сидели за столом у стеночки и харчевню покидать не собирались. Заказывали, правда, преизрядно, не съестное, а хмельное, и поначалу казалось, закидаются быстренько, да и пойдут с богом, пошатываясь на нетвердых ногах и не забыв на прощанье денежкой обслугу одарить. Но то лишь показалось. Тот, что пониже ростом, востроглазый, порывистый, Тришку-полового серьезно так упредил:
— Что хочешь себе, человече, придумывай, а мешать нам не смей.
Сам-то, рожа басурманская, зелена вина и не пригубил даже, квасом с приятелем чокался, зато второму все, что в сухую землю, шло. Оно и понятно, мужик здоровый, косая сажень, ему чтоб оглоушиться, ведра два выхлебать надобно. Басурманин и подливал, чтоб чарка не пустовала, и так на Тришку зыркнул, когда заметил, что тот ушки навострил, чтоб разговор, значит, подслушать, что половой убрался подобру-поздорову. Хозяину, правда, пожаловался. Время-де позднее, а чиновники все заседают. Хозяин в зал сходил, а вернувшись, строго так Тришке велел, чтоб никаких вольностей с теми господами парень себе не позволял и чтоб прислуживал, сколько потребуется, хоть до рассвета. Уже и с кухни последняя судомойка ушла, а Тришка-страдалец все подносил к дальнему столику шкалики да квашенину на закуску.
Эльдар отхлебнул квасу, поморщился, эдак скоро сам забродит от питья обилия, но Ваньке сейчас необходим собутыльник, и он роль эту исполнит. Эх, Семена бы сейчас сюда, чтоб втроем посидеть, как встарь. Семка захмелел бы быстро, куражиться начал, а Иван качал бы головой по-отечески, но расслабился бы, перестал все в себе держать. А теперь что? Молчит как сыч, только вздыхает да крякает, когда отрава горло дерет.
— Может, в кафе-шантан отправимся? — спросил Мамаев. — Девицы веселые, да и Жозефина про тебя третьего дня интересовалась.
— Точно! — обрадовался Зорин. — Клин клином! Пошли!
А сам подхватил с тарелки квашеный грибок и зажевал бессчетную уже чарочку.
— Прямо вот сейчас и пойдем. А чего? Что нас остановит?
— Меня ничто, — кивнул Эльдар. — А тебя не что, а кто. Барышня Абызова тебе живо рожу расцарапает.
— Она не сможет царапаться, у нее свидание.
— Ты поэтому не в себе? Ревнуешь?
— Ревную, — кивнул Иван. — Только не к Кошкину.
Мамаев посмотрел в несчастные глаза друга:
— Ко мне?
Зорин опять кивнул:
— Поначалу мне казалось, что ты Серафиму по привычке своей многолетней вниманием одариваешь, тогда не ревновал. Ты же у нас натура огненная, искристая, что твой фейерверк. Букашечкой направо, букашечкой налево. Ах, Серафима, позвольте вашей силы зачерпнуть!
— Так не убыло от нее.
— Так и тебе оно было без надобности! Ты узнать ее хотел, попробовать.
— Хотел. — Мамаев смотрел в свою кружку, будто там не постылый квас плескался, а прелюбопытную фильму показывали про полонянок неглиже. — Ну прости, не сдержался. Огонь очень редко женскому полу достается, интересно стало.
— Врешь. То есть что хотел, это правда, а про любопытство… Эльдар…
Иван запнулся, продолжил, будто преодолевая преграду:
— Ты ее любишь, Серафиму мою блаженную. И, кажется, для тебя это впервые. И вы так подходите друг другу, что я почувствовал себя злодеем, который мешает воссоединению. Вот какая у меня ревность.
Эльдар в этот момент испытал невероятное облегчение, не зря угрюмый половой шкалики к ним на стол таскал, попустило Ваньку.
— Зорин, дружище, ну что ж теперь, отдашь мне свою сновидицу по дружбе, чтоб мое разбитое сердце подлатать? Нет, знаю, что нет. И она того не захочет. Ну люблю, и что? Она мне вроде путеводной звезды в ночном небе — недостижимая, священная. Потерпишь, пока время меня излечит. И с детишками не затягивайте, дамы, которые в тягости, никогда меня не привлекали.
— Детишки, — мечтательно повторил Иван. — Пока мне в приданое упряжку сонных котов посулили, а про детишек сослались на изыскания бриттских ученых умов, кои указывают на затруднения в производстве потомства чародеев меж собою.
Мамаев посмотрел на друга и рассмеялся:
— Посуливший немного не представляет границы твоих сил.
— Он, то есть она, мечтает к учителю поскорее возвернуться, чтоб все тайны постичь.
— Хитрый старец озаботился, чтоб мечтательность поддержать. Не запри он ее сил, никуда бы барышня Абызова не возвернулась. Тайн и в столице хоть лопатой греби.
— Это да. — Зорин, высказав то, что жгло его изнутри, интерес к зелену вину утратил, отодвинул чарку, щелкнул сам себя по кончику носа, сложив пальцы щепотью, и подозвал полового: — Трифон, человече, отыщи-ка нам на кухне нормальной еды, мы покушаем, да и пойдем с богом, тебя более не тревожа.
В пустую чарку Иван Иванович положил парочку ассигнаций, приятность своих слов подкрепляя. И Тришка через недолгое время метнул чиновникам на стол разогретую тушенину в глиняных горшочках, половинку хлебушка и шмат вяленого мяса, которого в пост вроде не полагалось, но половой решил, что басурманину все едино будет.
— Мы ведь раньше даже предположить не могли, что навы могут помещать свою сущность в человеческие тела, — говорил Зорин, с аппетитом откушивая.
— Ну, мы знали, что их магия, в отличие от нашей, направлена на манипуляции с сознанием.
— Теперь надо выяснить, как эта мифическая навья снасть выглядит, чтоб была возможность простым осмотром…
— Никак, — перебил Мамаев с едва уловимым оттенком хвастовства. — Простым осмотром она не определяется, непростым, впрочем, тоже.
— Ты хочешь сказать… — Иван Иванович замер, не донеся ложки ко рту.
— Именно хочу! Раз вопросы любви мы, ко взаимному облегчению, обсудили, я очень хочу сказать о… не о любви.
Эльдар приосанился:
— Да жуй ты, не тормози. Я где угодно говорить могу, а Тришка наш скоро мышьяку тебе в тарелку сыпанет. Слушай! Помнишь, слухи ходили, что у Юлия Францевича в дому родственница дальняя проживает? Племянница?
— Яматайка?
— Папатайка! — Мамаев фыркнул. — Жуй! А помнишь, когда мы паука-давителя в гостинице брали, там девица нетяжелого поведения с нами страдала, андалузская прелестница Машенька?
— Это она племянница и есть?
— Точно. Только она не Машенька и не племянница. Сикера ее зовут, и она, представь себе, навь.
Тришка прислушивался изо всех сил, но без успеха. Басурманин тарахтел вполголоса, да еще на стол навалился, чтоб ближе к собеседнику быть. А тот, будто по волшебству протрезвевший, только глаза пучил да время от времени головой качал.
Через три четверти часа чиновники наконец засобирались, сунули половому денежку за груды, оделись. И последнюю фразу, сказанную у самого порога, Тришка услышал доподлинно.
— Эльдар, ты мне одно скажи, у нее там точно хвоста не было?
Вчера я посетила концерт, третьего дня побывала в театре, сегодня собиралась нанести визит княгине Кошкиной, бабушке Анатоля.
— Эти, пожалуй. — Ткнула я пальчиком в пару лайковых перчаток. — С меховой оторочкой я также возьму, и вон те, замшевые, упакуйте.
Зеленые глаза Евангелины Романовны прожгли во мне Дыру.
— Ежели меня за взятку, полученную в классе, понизят, вся вина на тебе, Серафима будет.
— Это если бы ты в обмен на презент услугу мне оказала, тогда да, тогда я бы первая на тебя доносить принялась. Но у нас презенты отдельно, а услуги отдельно, и никак они меж собою не связаны.
— Схоластика!
— Нет! Всего лишь три несчастные пары перчаток. Я, может, не умею иначе расположение показать, я, может, нелюдима и замкнута.
— Такая ты и есть, — ответила чиновница, а продавцу сказала: — Покупку я оплачу.
Погода стояла прекрасная, выйдя на улицу, я прищурилась от яркого зимнего солнышка. Время было обеденное, именно поэтому Геля смогла составить мне компанию по дороге к модисткам. Конечно, мастериц и на дом было возможно вызывать, но обстановка бобынинского родового гнезда настолько меня тяготила, что я пользовалась любым поводом из него ускользнуть.
— Тебе абсолютно необходимо в приказ возвернуться?
— Абсолютно. Но вечером я тебя не оставлю.
Попович поклонилась какому-то встречному господину. Из того, что поприветствовала она его первой, я заключила, что господин тот в чине выше надворного советника служит.
— Девица Мерло сегодня сызнова церковь Святого Демьяна посещала, — сказала Геля. — Ни дня не пропускает.
— Со стариком?
— Да.
Личность сего старца Евангелина выяснила еще третьего дня, расспросив Сухова. Бравый ротмистр исполнял при Анатоле ту же роль, что изображала при мне рыжая сыскарка, он был кем-то вроде дуэньи. Поэтому наши с князем свидания происходили вчетвером, и, пока я выслушивала пошлейшие комплименты либо пикировалась с кавалером, Павел Андреевич подвергался неявному, но тщательному допросу. Фамилия старца была Савицкий. Но его ни по фамилии, ни даже по имени-отчеству никто не называет. Говорят: старый пан. Геля предположила, что пан сей из Жечи произошел, отсюда и обращение. Годков ему преизрядно, может, сто, последние десять состоит обычным приживалом. За какие заслуги, Попович выяснить не удалось. Но, видимо, заслуги эти существовали в прошлом, потому что девицу Мерло определили старцу в сиделки. Лулу живет с ним в одной из гостевых пристроек и практически ни на минуту с ним не разлучается. Сухов рассказал, что с появлением бойкой гризетки старый пан своих покоев предпочитавший ранее не покидать, стал совершать долгие пешие прогулки в компании сиделки.
Услышав об этом, я испытала такую всепоглощающую ревность, что даже устыдилась. Что же эдакого рассмотрела моя ведьма в этой развалине? Чем он меня лучше? Так ее и спрошу при встрече. Именно этими словами.
Но скорой встречи не получилось. Караулить в церковном дворике Попович мне запретила, так что пришлось возложить надежды на визит в княжеский терем, то есть в резиденцию или дворец.
Может, он чародей, Савицкий этот? Но Геля, просмотревшая списки всех столичных чародеев, заверила меня, что нет, абсолютно рядовой обыватель.
Мы поравнялись с моей коляской, в которой нас дожидались горничные, прогулка заканчивалась, Евангелина собиралась вернуться на службу, а меня ждала примерка.
— До вечера, Серафима.
— Погоди. — Я придержала ее за рукав шинели. — У меня один вопрос имеется, который я тебе как бы и не задам.
— Про Зорина?
Пожав плечами, я горестно вздохнула:
— Как проводил меня третьего дня после… после всего этого ужаса, так и носа не кажет. Может, я обидела его чем?
Зеленые глаза Гели погрустнели:
— Вернется, этот вопрос ему адресуй. Нет его сейчас в городе, они с шефом на Руян отправились. Зачем, не спрашивай. Я попросту не знаю, меня, к прискорбию, сызнова из круга осведомленных удалили.
— А Эльдар Давидович?
— Предатель, — припечатала девушка. — Он-то вызнал что-то, красуется теперь, букашечками фонтанирует. Ладно, барышня Абызова, у меня дела, пойду… И главное, в отсутствие начальства себя главою приказа определил, а мы с ним и в классе и звании равны, но командует все равно Эльдар. А знаешь почему?
— Потому что мужчина и чародей?
— Слово в слово!
Геля досадливо топнула ногой:
— У меня своих дел по горло, я гризетку твою веду, так теперь еще убийство Ар… — Она быстро взглянула на ждущих неподалеку Март. — Ну ты знаешь, о чем речь.
Я быстро потянула чиновницу за руку, отводя подальше:
— Следствие все-таки ведется? Вы его так не оставили?
— Как можно? Не по закону это было бы, не по правде. Эльдар своих продавцов продолжает дергать, а про убийство поручил мне разобраться.
Я улыбнулась. Какой же все-таки молодец этот мужчина и чародей Мамаев, что меня вольным агентом в приказ определил. Иначе Геля ничего бы мне не рассказала и я продолжала бы взращивать свое разочарование всей берендийской сыскной системой.
— Далеко продвинулась?
— Изрядно, но теперь в стену уперлась, мне кузину твою надобно допросить. Но как я это сделаю, если о самом факте убийства сообщать ей не должна? Следствие-то тайное.
— Мы что-нибудь придумаем. — пообещала я. — Ступай, а то твой строгий временный начальник заругает. После службы домой не заезжай, время не трать, сразу ко мне.
— Думаю, старую княгиню удар хватит, ежели к ней в мундире сыскная чиновница явится.
— Моя гардеробная к твоим услугам будет. Не спорь. Это не подарки вовсе! А пока мы будем тебе достойный наряд подбирать, о делах потолкуем.
— Нянька?
— Я ее каждый день силою накачиваю, она редко в себя приходит.
— Жестоко, — решила Геля, — но действенно.
Она чмокнула меня в щеку, помахала горничным на прощанье и почти бегом отправилась в направлении приказа.
Платье ждало меня у модисток. Ткань, из которой кроилось и сшивалось это обманчиво простенькое одеяние, была драгоценнейшим паутинно-тонким шелком. От любого неловкого движения шелк грозил порваться, зато облегал тело прихотливым ажурным мерцанием.
Раздумывая о том, какая обувка достойна сего чуда, я наконец исполнила свою давнишнюю мечту о хрустальных туфельках. Разумеется, обычные сапожники либо обувщики мой заказ исполнить не могли, а приказчик чародейской лавки сообщил с почтением, что мастеров, которые смогут изогнуть хрусталь по размеру, он не знает. У него я приобрела изгибной аркан и семифунтовый кристалл, который, исходя из пыльного его вида, стоял в лавке с момента ее основания, лекала получила у сапожника. А после совместила все три компонента, влив в аркан толику огненной силы под восторженное аханье модисток и горничных.
Хрустальные туфельки стояли теперь, дожидаясь своего часа, в ногах платяного манекена.
Примерка заняла три четверти часа. Она была последней. Завтра наряд упакуют и доставят на Голубую улицу, с ним прибудет и платье Натали. Кузина выбрала себе салатный цвет, а подол велела украсить салатными же розочками. На мой вкус, выглядели зеленые розы точь-в-точь кочанчиками капусты. Но Наталья Наумовна настолько извела меня за прошедшие дни беседами о романах своих беспрецедентных, что я разрешила себе эту крошечную месть.
— Ах, Фима, — томно тянула она. — Какая это была страсть!
Я уже зачем-то знала, что слева от пупка его сиятельства есть родинка в форме полумесяца, а спать он предпочитает на животе.
Не пригодится! Пупок! Слово-то какое потешное!
— Ах, Фима, как счастлива могла бы я стать! Какое блаженство могла бы дарить этому человеку, оказавшемуся столь слабым и ничтожным…
Пупок!
Князем Кошкиным беседы не ограничивались, шкатулка была просмотрена до дыр, я уже, кажется, помнила назубок все имена-фамилии Натальиных кавалеров, все звания и даже прозвища. Рассказы ее в процессе несколько видоизменились. Кроме светлой грусти воспоминаний стали проскальзывать нотки мстительные. Наталья Наумовна, оказывается, обид не прощала. К примеру, господину Курицину, тому самому, с залысинами, она расстроила свадьбу с молоденькой купчихой, встретившись с нею в антракте оперного спектакля и открыв глаза на ветреность избранника. Вскоре выяснилось, что ни один из поклонников кузины воздаяния не избежал. Кто-то в любви пострадал, кто-то в делах — Наталья Наумовна, искусница, и это умела.
Самое для меня ужасное заключалось в невозможности избавиться от общества Натали. Газеты будто с цепи сорвались, живописуя мои похождения, и Геля потребовала от меня затаиться. Последней каплей стала заметка в зловредном «Чижике-пыжике», в которой развязно сообщалось, что барышня А. была замечена в компании жениха барышни Б., в нумере гостиницы, название которой сокращениями не скрыли.
Наталья Наумовна эту заметку тщательно в мой альбом наклеила и зловеще ее черными чернилами обвела. А после, пользуясь моим невольным заточением, принялась тянуть жилы амурными воспоминаниями. Не прощала она обид. До того меня довела, что свидания с князем я ждала с нетерпением.
Как же не хотелось мне возвращаться на Голубую улицу! Я бы велела кучеру ехать самой длинной дорогой, но горничных требовалось отпустить с поручениями. Агенты уже подыскали мне дом в столице, даже предложив несколько вариантов, и я хотела, чтоб Марты нынче же осмотрели предложенное.
Натали вышивала в гостиной. Подняв голову от пялец при моем появлении, она кивнула на свободное кресло:
— Как прошла примерка?
— Чудесно! Я поднимусь к себе, Маняшу проведаю.
— Оставь, — сказала кузина с нажимом. — Я навещала ее недавно, и получаса не прошло. И, Фимочка, не в обиду, мне отчего-то кажется, что твое общество на Марию Анисьевну не лучшим образом действует.
«Конечно, не лучшим, — могла бы я сказать, — примерно как навское зелье на твоего покойного брата действовало. Все время ей, притворщице, все больше и больше моей силы хочется. Силы-то мне не жаль, я лишь, памятуя предупреждения Ивана, опасаюсь Маняшино тело повредить».
— Неужели? — удивилась я фальшиво, устраиваясь в предложенное кресло. — Ну раз ты так считаешь, поберегу я ее, пожалуй. Или, может, лучше Маняшу подальше от меня переселить? Марты в ее комнату переедут, а она на первом этаже расположится?
— Маняша слаба и не сможет здесь мне помочь. Я вот о чем с тобою поговорить хочу, Фимочка…
И в словах простых и строгих Наталья Наумовна сообщила мне, что моя дружба с сыскной чиновницей ее печалит, что участвовать в развлечениях с князем Кошкиным должна вовсе не эта простолюдинка, а аристократичная моя родственница.
— Как возможно, Наташенька? — всплеснула я руками. — После того ужаса, которому тебя Анатоль подверг, я не смею тебя даже просить находиться в его обществе!
Тут выяснилось, что ужас был не столь уж ужасным, что прошлое осталось в прошлом и что она, Наталья Наумовна, зла на князя не держит.
Я осторожно поинтересовалась, почему и какого рода воздаяние остудило девичий гнев.
Натали возразила, что добра, аки лань кроткая. Но любопытство мое уже пробудилось, поэтому, не сказав ни «да» ни «нет», оставив тем самым ей надежду, я продолжила расспросы.
Кузина принялась что-то лепетать невнятное. Чтоб подстегнуть ее красноречие, я потянулась к шкатулке, но скатерть скользнула, ларец упал со стола, крышка хрустнула, слетела с петелек и разломалась.
— Прости! — присела я собирать реликвии. — Завтра же новый тебе у столяров закажу, видела на главной улице мастерскую.
Мои оправдания прервал звонок телефонного аппарата, и Натали отправилась к нему, оставив меня прибираться.
Меж шелковой обивкой и дощечкой крышки лежала еще одна карточка. Мужчина был высоким и очень худым, он стоял, глядя прямо в объектив, слегка опираясь на трость. Я смотрела на него, пытаясь понять, где могла его видеть, а когда заслышала шаги возвращающейся ко мне кузины, спрятала карточку за широкую ленту пояса.
— Павел Андреевич телефонировал, — сказала Натали. — Через четверть часа он заедет за нами.
— Мы ведь на восемь уговаривались! На вечер.
— Обстоятельства изменились.
— Я горничных отпустила! Даже платье сменить не смогу.
— В этом поедешь. Княгиня слаба совсем, его сиятельство опасается, что вечером принять тебя она не сможет.
— А Гаврюша?
— Он дома останется. — Кузина была непреклонна. — Хоть малость уважения к княгине Кошкиной проявить ты обязана.
— Что ж, — возражений достойных в голову не приходило, — тогда мне надобно его успокоить перед отъездом.
Взбежав дробно на второй этаж, не бросилась я вовсе к дремлющему на кровати коту, а выдвинула ящик с писчими принадлежностями. Уж не знаю, что за срочная надобность, но упредить нужно Евангелину Романовну. На скрип пера по бумаге наложился другой скрип — дверной. Из смежной комнаты вышла нянька.
— Кому строчишь?
Я смотрела на нее с ужасом. Фальшивая Маняша была облачена в шелковое черное платье самого барского фасона, на непокрытой голове высилась башенка прихотливой прически, запястья украшали браслеты, грудь — камея на атласной ленте. Навья перестала притворяться — тревожный сигнал.
— Куда собралась? — Я сложила записку.
— Барышень сопровождать. Вишь, как вырядилась?
Она покрутилась, будто чтоб я наряд ее сызнова рассмотрела.
— Чудесно! — кисло одобрила я. — А позволь мне лоб твой потрогать? Жар-то спал?
— В порядке все, — отпрыгнула нянька.
Снизу раздался дверной звонок и звук распахивающихся дверей.
— Гаврюша, — сказала я строго, — просыпайся, разбойник.
— Куда? — «Маняша» растопырила руки. — Не велено монстру с собою брать.
— Что ж я, совсем без политесных понятий? Выпущу его, пусть погуляет до моего возвращения.
— Долго же ему мерзнуть придется, — гнусно хихикнула нянька.
Сей смех я проигнорировала, хотя табун мурашек проскакал по позвоночнику.
— Фимочка! — позвала кузина снизу. — Мария Анисьевна!
— Ступай, — махнула я рукой. — Выпущу Гавра, поспешу следом.
— Только после барыни.
Ну что ж… Я почесала кота за ушком. Предупредить Евангелину Романовну не получится. Ну и ладно, сама справлюсь.
Распахнув балконную дверь, шлепнула котейку по мохнатому крупу.
— Гулять!
— Даже записку с ним передать не попыталась? — удивилась нянька.
— Ты, милая, видно, меж котами и почтовыми голубями разницы не уловила?
Я показала ей на ладошке скомканную записку, подожгла ее и сдула с пальцев пепел. Вот так! Знай, есть у меня супротив вашей шайки силы.
Ребячество, конечно, но мне как-то поуверенней, что ли, стало.
Ротмистр Сухов щелкнул каблуками при нашем появлении, а «Маняшу» прожег недовольным взглядом.
— Ах, какое волнение! — Натали щебетала, пока адъютант помогал мне одеться. — Столь ответственный визит!
В зеркало я видела, что ротмистр с навью многозначительно переглядываются.
— А Бобынина с нами зачем? — будто бы спрашивал мужчина.
— А что я, по-твоему, должна была ей сказать?
Примерно так расшифровала этот безмолвный диалог.
Мы уселись в запряженные тройкой сани, Натали рядом со мной, нянька напротив, спиной к вознице, тронулись.
— Ах, как все быстро происходит! — щебетала кузина. — Невероятно, нечеловечески, волшебно быстро.
«Маняша» крякнула, будто упреждая. Наталья Наумовна этого не заметила, продолжая восторги:
— Иван локти кусать будет, когда…
— Закутайтесь, барыня. — Нянька наклонилась, запахивая воротник кузининой шубки. — Мороз!
Помолчали, полюбовались на проносящиеся мимо дома и лавки.
Мне было страшно. Днем, на людной улице мне было страшно просто до обморока. Я не понимала толком, куда и зачем меня везут. А еще тревожило, что прочие о цели визита, кажется, знали больше моего.
У ворот резиденции стояли караульные, и еще один отряд у подъезда, к которому привела нас расчищенная от снега дорожка.
— Корсарка моя! — Анатоль был с непокрытой головой, но в гусарском мундире и даже с саблей на боку. — Серафима Карповна.
— Здорова ли ее сиятельство? — спросила я кротко. — Может, визит мой не ко времени?
— Она мечтает с вами побеседовать, — заверил меня князь.
Кузина защебетала приветствия, но князь едва на нее взглянул. Челядинцев было много, даже слишком, на мой скромный взгляд. Лакеи в напудренных париках, девицы с кружевными наколками в прическах, военные, штатские, всякие. Подумалось, что мое скромное дневное платьице обстановке княжих хором не соответствует, но внимание, коим одаривал мою будничную персону его сиятельство, мысль эту изгнало.
— Обождите, моя огненная Серафима, — сказал князь, когда нас сопроводили в нарядную гостиную, мебель в которой была обтянута голубым атласом, а по мраморным стенам змеилась позолота. — Я предупрежу бабушку.
— Ах, Фимочка, — пальчики кузины пробежались по краю резной столешницы, — какое великолепие!
Лакей, стоящий в дверях, смотрел на Наталью Наумовну с едва скрываемым неодобрением. А няньку нашу, кажется, ничто восхитить здесь не могло. Она уселась в ближайшее голубое кресло и замерла.
Анатоль вернулся быстро:
— Серафима Карповна, княгиня желает видеть только вас.
Сам он тоже сопровождать меня не стал. Я прошла за лакеем, миновала две или три смежных комнаты и вошла в большие белоснежные двери, которые с мягким стуком закрылись за моей спиной.
Это была спальня, огромная и полутемная. Дневной свет скрадывали плотные оконные гардины, шаги заглушал густой ворсистый ковер. В нос ударил запах болезни и старости, который не мог скрыть даже чад ароматических свечей, густо расставленных на всех горизонтальных поверхностях. В огромной кровати под балдахином лежала старушка, по самый подбородок накрытая атласным одеялом. Из этого постельного сугроба торчала лишь голова в чепце с лентами.
Дойдя до центра ковра, я присела в реверансе.
— Купчиха? — спросила старушка неожиданно густым басом. — Абызова?
— К услугам вашим.
— Распрямись!
Я послушалась.
— Мелкая какая!
Очень политесно! И что мне на это отвечать прикажете?
— Сюда иди, — велела княгиня, избавив тем самым от раздумий. — Рядом сядь да морщиться не смей!
— Как можно, ваше сиятельство, — пролепетала я, преодолевая ступеньки к ложу.
— Чародейка? — Схватив за руку с неожиданной силой, старушка усадила меня на край постели. — Какая из стихий?
— Огонь.
— Разочаровалась я в вашем брате.
— Нет у меня братьев, ваше сиятельство, одна я у батюшки.
— Конечно, одна, — хохотнула старуха. — Будь у Абызова детишек поболее, делиться бы капиталами пришлось, а тогда бы ты этот куш у судьбы не сорвала. Я Анатоля подразумеваю.
— Я поняла, — кротко кивнула я. — Но предпочитаю считать, что его сиятельство мои душевные качества привлекли.
— Ну да, ну да, именно они. — Руки моей она не отпустила, тонкими паучьими пальцами гладила ладонь. — Любой мужик, на эдакую штучку глядючи, первым делом о ее душевных качествах подумает.
Ладонь кольнуло, я ахнула, попыталась отдернуть руку.
— Отвечай как на духу. Любишь его или на титул позарилась?
Боль ушла, но что-то в мякоти ладони осталось, я ощущала это как занозу.
— Не люблю… — Пришлось закусить губы, чтоб не дать сорваться с них словам, но это не помогло. — И на титул уже не претендую. Могла бы сделать так, чтоб внука вашего более не видеть, сделала бы с превеликим удовольствием.
— Уже? Стало быть, зарилась?
— Вы меня чарами пользуете?
— Не отвлекайся! Не поможет время протянуть. Так что?
— Зарилась, — ответила я честно. — Меня подлые люди научили, что через аффирмацию можно силу свою изгнать, а я, по глупости, очень этого тогда желала.
И я, путаясь в бесконечных «ваше сиятельство» выложила старой княгине всю свою подноготную.
— Понятно, — сказала та, отпуская мою руку. — Значит, теперь тебя Брют за жабры ухватил.
С ужасом поглядела я на свою истерзанную ладонь, из глубоких проколов на ней сочилась зеленоватая субстанция.
— Вытрись, — велела княгиня. — Графин вон возьми, на столике, да мокрой тряпицей почисти.
— Это яд?
Слизь оттиралась обычной водой, оставляя глубокие, будто от булавки, проколы.
— Буду я на тебя, девчонку, еще яд тратить. Так, колдовство мелкое, немощным старушкам в помощь. Мой, Серафима, покойный супруг канцлером берендийским был, много разных штучек после него осталось. Сильнейшие мира сего не могут лишь на штыки полагаться, особенно когда в империи столько вашего брата развелось. Ну чего разнюнилась? Царапину зарастить не можешь?
— Я, ваше сиятельство, огнем призвана, не по лекарской части.
— Глупости, — сказала княгиня по-французски. — Первоэлемент указывает лишь на источник силы, а не на приложение оной. Скорее ты, мадемуазель, неуч.
На правду я не обиделась.
— А теперешний канцлер тоже разных штучек в своем распоряжении имеет преизрядно?
— Хорошее произношение. Выговор арадский?
— В тамошнем пансионе обучалась, к сожалению, не чародейству.
— Это и понятно. Женщины в этом мире редко одаряемы силами, потому и учить их не берутся. А на вопрос свой ответ и сама знаешь. Его высокопревосходительство обладает всеми возможностями любому чародею противостоять, а уж темпераментная недоучка ему вообще не соперник.
Она бросила быстрый взгляд мне за спину и перешла на берендийский:
— Анатоль, внучок мой драгоценный.
Обернувшись, я узрела сквозь клубы чадных ароматов фигуру князя Кошкина.
— Вы не утомились, гранд-мама?
— Утомилась. — Старушка откинулась на подушки. — Отпущу, пожалуй, твою суженую. Эх, молодо-зелено, не все вам при развалине древней сидеть, вам и поворковать охота. Про невесту твою одно скажу: хорошая девочка, чистая. По нраву она мне пришлась. Знаешь что, внучок, подарок я ей сделать желаю. Подойди к шкапчику да подай мне серебряную шкатулку.
Князь на цыпочках пересек комнату, скрипнул дверцами и поднес к кровати ларец. Княгиня открыла шкатулку крошечным ключом, который висел у нее на шее, и достала оттуда хрупкий, свернутый в трубочку лист.
— Это береста, милая Серафима, на ней начертана аффирмация сего отрока.
Отрок на «отрока» поморщился, но почтительно вытянул шею, рассматривая документ.
— И с этой минуты, Серафима Карповна, я вручаю вам судьбу и будущность моего внука Анатолия Ефремовича Кошкина.
Я молчала, не зная, что ответить, на ощупь береста была гладкой и скользкой.
— Гранд-мама, — сказал Анатоль со слезами в голосе, — я и Серафима, мы оба благодарим вас за сей драгоценный дар, за доверие, коим вы удостоили наш союз, за ваше благословение…
Он запнулся, будто не в силах справиться с чувствами.
— Ступайте, дети, — прошелестела княгиня. — С Богом.
Жаль, что в комплекте с аффирмацией шкатулка не шла, неудобство хрустящего подарка я ощутила, оказавшись за дверью спальни.
— Желаете сохранить фамильный артефакт у себя? — спросила я князя.
— Как залог нашей любви?
Мы шли по коридору, и чтоб схватить меня за руку, ему не пришлось даже придвигаться.
— Хотя бы наедине оставьте притворство!
— Я искренен с вами, Серафима. Что бы ни мешало нам в прошлом, поверьте…
Избежать объятий с последующим лобзанием, мне помогла берестяная грамотка. Она хрустнула, я взвизгнула, лакей, шедший шагах в пяти, обернулся на звук, князь, приняв невинный вид, улыбнулся и прошептал:
— Моя будешь, шелковая, покорная… Скоро…
Уж не знаю, чего ожидала Наталья Наумовна, но, когда я, вернувшись в голубую гостиную, сообщила, что желаю немедленно отправиться домой, личико ее выразило удивленное раздражение. Князь же изъявил мне благодарность за визит и откладывать его окончание не стал.
Обратная дорога прошла в молчании. Нянька, не помогая никому раздеться, ушла к себе.
— Что ж, прикажете ужин готовить? — вопросила Акулина, появляясь из кухни.
— Готовь, — всхлипнула кузина, бросая шубу на пол.
— Барышня!
— Барыня!
Сбежавшие на первый этаж горничные, приняли мою одежду, подняли и отряхнули кузинины меха.
— Неплохо бы вздремнуть, — сообщила я в пространство.
Аффирмацию я положила в ящик комода и легла на постель. Навья шурудела в своей комнате, будто что-то переставляя.
Марты присели у меня в ногах и принялись отчитываться. Домов осмотрели всего три, но первые два находятся в черте города, зато последний — на той самой Цветочной улице, на которой обитает Евангелина Романовна, только в самом конце, понравился им чрезвычайно. Особняк в два этажа, большой сад, пруд, который зимою переоборудовался в каток, а летом мог использоваться как для лодочных прогулок, так и для купаний.
— Вам бы самой, барышня, посмотреть.
— Ремонт требуется, крыша протекает, да и полы на втором этаже менять придется.
— Там последний год не жил никто.
— Разруха и запустение.
— Ну мы это агенту говорили, чтоб, значит, цену сбить…
— Посмотрю, — пообещала я.
Они еще успели посетить столярную мастерскую, где выяснили расценки на паркетный набор, и узнать адрес кровельщика, который работал с черепицей. Кажется, мои служанки решение уже приняли и будут меня к нему же подталкивать.
— Посмотрю…
Я, видимо, задремала, потому что, когда открыла глаза, рядом сидела уже «Маняша». Она держала меня за руки:
— Снилось что-нибудь, дитятко?
Я пустила с кончиков пальцев силу:
— Ничего.
— Может, давай вместе попробуем, как раньше?
Она попыталась пристроиться на мою подушку, ее шпильки оцарапали мне щеку. Я вскрикнула, рассыпав на одеяло ворох искр.
— Барышня Попович пожаловала. — Стоящая на пороге Марта-толстушка, рассмотрев подпалины, всплеснула руками. — Сейчас все приберем, Серафима Карповна.
Оставив служанок прибираться, я спустилась к подруге.
— Безобразничаешь? — спросила Геля, чмокнув меня в щеку.
— От советов отбиваюсь.
— От плохих или от хороших?
Пожав плечами, я вдруг подумала, что нельзя пренебрегать советом плохого человека только от того, что совет исходит от него. Потому что совет как раз может быть хорошим.
— У меня, представь, свободный вечер образовался, — пригласила я Евангелину в гостиную. — Визит к гранд-мамуле пришлось на пораньше перенести.
К счастью, кузина была у себя, так что комната оказалась в нашем полном расположении.
— И как тебе показалась княгиня Кошкина?
— Старая, как горы, и такая же непостижимая.
Пересказывая подробности нашей беседы, я улыбалась.
— Это у них семейное, аффирмациями разбрасываться? — задумчиво пробормотала Геля, а потом прижала ладонь к груди. — Эльдар.
— Он тебя вызывает?
— Ты не чувствуешь? Где твой оберег?
— Потеряла.
Вспомнив, при каких обстоятельствах лишилась мамаевской подвески-звездочки, я отчаянно покраснела.
— Мне надо идти, — засобиралась чиновница. — Прости, служба.
— С тобой отправлюсь, вдруг твой начальник и меня зовет.
Геля не возражала. Быстро одевшись, мы выскользнули из дома, успев предупредить горничных. Гаврюша выпрыгнул из-за кустов, не успели мы отойти от ворот.
— Разбойник.
— Не отсылай его, будет тебе охранник, если Эльдар Давидович прогонит, а я проводить не смогу.
— Ав-р…
Кот взлетел, теряясь в затянутом тучами вечернем небе. Геля шла быстро, как будто видела перед глазами неразличимую для прочих путеводную нить.
— Может, на извозчике? — споткнувшись и чуть не упав, спросила я.
— Пожалуй.
Вознице было велено ехать прямо, через некоторое время Геля сказала:
— Поворачивай налево.
Приличный квартал закончился, коляска подпрыгивала на рытвинах узких трущобных улочек.
— Здесь сойдем. — Геля заплатила, взяла меня под руку. — Ни на шаг не отходи, опасное место.
С нами возжелал познакомиться местный забулдыга, испугаться я не успела, надворная советница отправила кавалера в недолгий полет, закончившийся в сугробе.
— Геля! — Из низкого подвального входа в кабак поднялся Эльдар Давидович в обличье мастерового, в картузе на голове. — Зачем ты Серафиму притащила?
— Добрый вечер, дражайший господин Мамаев, — карамельно молвила я. — И я невероятно рада вас видеть.
Чародей посмотрел на меня с укором:
— Тебе игрушки, а нам с Попович теперь придется еще на твою безопасность отвлекаться.
— Так не отвлекайся, — разрешила я. — А еще силу огненную черпай, если до драки дойдет. Я к твоим услугам.
Эльдар вздохнул:
— Иди сюда, блаженная. — Он достал из кармана цепочку, застегнул ее на моей шее и опустил за воротник подвес — ку-звездочку.
Покраснела я так, что, наверное, осветила ланитами всю улицу. Он знает про меня и Ивана! Знает, что мы делали. Стыдобушка!
Мамаев моих терзаний не заметил. Он уже обернулся к Геле:
— Никого из приказных звать нельзя, самим справляться придется.
— Сколько их?
Я слушала их разговор, ничего не понимая.
— В том-то и дело, что семеро или вообще десяток. Я хотел дождаться, пока он на двор выйдет, но меня здесь уже срисовали, боюсь, упредят. Если он выскользнет, здесь искать его до морковкина заговенья будем.
— Идем внутрь?
— Выхода три. Этот, черный ход через двор и лаз. В идеале надо все три перекрыть да шугануть, чтоб они наружу посыпали.
— Кого ловим? — спросила я быстро. — Нас трое, по одному на каждый выход. Укажите место и кого ловить.
— Умница, — сказал Эльдар. — Ты тогда здесь стой, я шугану… Геля, во двор.
Он повернулся бежать, но я ухватила его за рукав:
— Как я его узнаю?
— Да Пьер это, лакей бобынинский.
Чародей растворился в сумраке. Через несколько минут громыхнуло, звякнули стекла в тех окнах, где они еще были, подвальная дверь слетела с петель и на улицу выскочил детина, сбивающий пламя с рукава рубахи.
Я отступила в тень, мужик был мне незнаком. На улицу выползал, набухая, хвост дыма.
— Экую фифу в наши края занесло, — воскликнул погорелец, закончив тушить рукав. — Не меня ждешь, милая?
— Не тебя.
Вдалеке заорали, треснуло дерево, а может, чья-то кость.
— А вот он я!
Мужик прыгнул, от неожиданности я ойкнула.
— Испужалась?
На ступеньках в дыму кто-то кашлял, поэтому, присев, я засеменила на звук, пытаясь рассмотреть человека.
— Врешь, не уйдешь, — приставала тоже присел.
От дыма слезились глаза, за спиной слышалось кряхтение, сменившееся рычанием и повизгиванием.
— Ветер подними, разбойник, — попросила я.
И Гавр, распахнув крылья, разогнал по закоулочкам смрадное облако.
Распростертое на земле тело было мужским, но настолько закопченным, что опознанию не поддавалось. Опустившись на четвереньки, я перевернула его на спину и, зачерпнув пригоршню снега, принялась оттирать лицо.
— Христом-Богом, госпожа чародейка… — скулил первый погорелец.
Второй же захрипел и принялся плеваться снегом, случайно попавшим ему в рог. Тем временем вокруг нас уже собиралась толпа. Я игнорировала ее, лишь посматривая на двери кабака, чтоб никого оттуда не пропустить.
— Не убивайте, госпожа чародейка! — надрывался детина.
— Кишки ему выпустите, — предложили из толпы. — И горгулья ваша тоже пусть не стесняется.
— Авр-р?..
Я стала тереть активнее, прижав коленом живот второго погорельца, чтоб не трепыхался.
— Обряд, стал быть, — сказал кто-то знающий. — Сейчас натрет его до блеска, заклинанием зафарширует и горгулье скормит. Бабы, они свирепые, особенно когда чародейки.
— Милая-а! — Громкий пьяный возглас перекрыл разговоры. — Не там ищешь! Обозналась. Вот он я, живой-здоровый!
Эльдар, покачиваясь, расталкивал толпу:
— Женка моя. Ревнивая — страсть. Каждый вечер по кабакам меня ищет.
— Горгулья у ней!
— Какая еще гогулья? — подхватил Мамаев рычащую собачечку. — Песик это ейный, Гаврюшечка, салонной породы. Вам почудилось, люди добрые. У Мартына в кабаке котел с зельем дурманным рванул, вот вы того дурманища и нанюхались. Женка! Ходь сюды!
Я поднялась на ноги.
— Ты его поколоти, — посоветовал кто-то. — Сковородой по хребтине али ухватом. А то, злыдень, повадился такую ладную молодку на зелено вино менять.
— Не буду! — Эльдар обнял меня за талию. — Никогда ее впредь не покину.
Он положил голову мне на плечо:
— Взяли сокола, Геля его уже в приказ потащила.
Мнения толпы меж тем разделились. Часть собравшихся выступала за экзекуцию, причем немедленную, но другая половина, в основном женская, предлагала решить дело поцелуями.
Я отвесила Мамаеву затрещину:
— Чтоб неповадно.
А он, выпустив Гаврюшу, обнял меня и с громким чмоком поцеловал в губы.
— У-у-у, — донеслось, будто издалека, разочарованное мужское и умиленное женское.
Потом нам покричали горько и считали, сколько длился поцелуй, а потом я поняла, что толпа разошлась, погорельцы уковыляли.
Мамаев отодвинулся, придерживая меня за плечи, в глазах его прыгали хитрые искорки:
— Ну что, домой тебя отвезти или в допросе желаешь участвовать?
— Допрос, — сказала я азартно. — Только Гаврюшу обратно преврати.
— Ав-р…
— Слишком ты приметный, дружище, — подхватил собачечку на руки чародей. — Я бы погодил.
— Ав-р!
— Ну давай, сам обернешься, когда совсем уж необходимость возникнет?
— В смысле? — перебила я этот странный диалог. — То есть ты меня этому фокусу не обучишь, оставив возможность перевоплощения этому разбойнику?
— Вот такой я тиран. — Эльдар предложил мне локоть. — Поспешим, Серафима Карповна, допрос не месть, его горячим подают.
Возражать смысла не имело, тем более что за поворотом нас поджидала коляска, в которую усадили меня с Гаврюшей, Мамаев занял место возницы.
В чародейском приказе раньше бывать мне не приходилось. Мимо ходила и проезжала, а когда Эльдар провел меня мимо дежурного в полутемный подвал, то узнала топчан и решетчатую стену, которую видела, когда на Руяне Зорин связывался с коллегами магическим образом.
В конце подвального коридора была дверь, за которой в небольшой комнатке за письменным столом ожидала нас Евангелина Романовна Попович. Перед чиновницей урчал портативный самописец, а на стуле в углу сидел, закинув ногу на ногу лакей Пьер.
То есть какое счастье, что он не через главный выход из кабака выбегал, я бы его не узнала. Куда только подевались его набриолиненная челка, усики стрелочками и подбритые бакенбарды? Стрижен он был коротко и выбрит, одет в добротный кафтан, штаны заправил в блестящие сапоги бутылками. Типичный берендийский купчик не средней, пониже, руки.
— Петр Иванов, кличка Барин, двадцати пяти лет, местный уроженец, — перечислила Геля то, что успела записать.
— Барин? — Эльдар выдвинул мне табурет, снял грязную, воняющую дымом шубу. — Стало быть, благородные жилища обчищал?
Я погладила Гаврюшу, уже свернувшегося у меня на коленях подремать.
Пьер сплюнул сквозь зубы:
— Нет у вас на меня ничего, сыскари.
— Мы и не обвиняем, — добродушно сказал Мамаев и присел на краешек стола. — Чем именно ты промышляешь, дело твое, не пойман — не вор.
— Ну как же не пойман? — неприятным голосом осведомилась Попович. — У Бобынина в номере крупная сумма была, а этот… Петр Иванов Бобынина ножиком пырнул и денежки присвоил.
— Не было этого!
— Ну как же не было? Коридорный, — Геля взглянула в бумаги, — Шемендюк показал, что поселялись вы с Бобыниным вместе, никуда не отлучались, только наутро Бобынина мертвым нашли, а тебя не нашли и денег тоже.
Пьер отпирался, Попович поджимала, мне стало скучно, Гаврюша уютно урчал на коленях, я зевнула, прислонилась спиной к стене.
— Нет у меня ножа, — бубнил арестант. — Вышел в лавку, вина прикупить, вернулся через три четверти часа, коридорного на месте не было, Бобынин мертвый лежит, саквояжа с деньгами нет, я и сбег от греха.
— С бутылками?
— Их оставил!
— Не было там полных бутылок. А сбег ты через окно, по пожарной лесенке, а саквояж на веревочке перед этим спустил.
— Нож тогда куда делся? А?
— Его зовут Ефим, — вдруг сказала я замогильным голосом, — подельника твоего. Вы втроем в нумере развлекались. Ефим соседний снял, и вы его для компании пригласили. Вы играли в карты, долго, пили, еще что-то… Нюхали? Не вижу. Ты ушел за вином. Ты не убивал. Ты испугался очень. Ефим… Форма морская парадная, плохая, потешная, с чужого плеча, кортик… Они подрались. Ты пришел, когда все было кончено… Глупо. Как же глупо. Ты мог большего от Аркадия добиться, Ефим тебе все планы поломал. Ты оставил ему саквояж и сбежал, а тот спокойно наутро из гостиницы съехал.
— Где теперь подельник? — Быстрый мужской баритон спрашивает негромко, будто опасаясь спугнуть.
— Здесь. — Я кивнула некрасивому мужчине в парадной офицерской форме. — Зол на Петрушку очень, у грани ждет, чтоб поквитаться. Нет?
Я прислушалась, потом поправилась:
— Нет, он не того ждет, не мести, он хочет, чтоб тело земле предали по обряду, отойти без того не сможет. Что ж ты, ирод, даже прикопать его нормально не смог? Мало того что убил, как собаку мусором закидал поверху… На берегу… причал еще старый… две ивы… Он сейчас в лицо тебе смотрит.
— Нет!
Я дернула головой, стукнувшись затылком о стену.
Лакей Пьер бился в падучей, пытаясь смахнуть с лица призрачные пальцы, которые даже я уже не видела.
— Попить бы, — попросила бледную Гелю.
— Давай, букашечка.
О зубы стукнулся металл фляги, и горло обожгло.
— Это ее остаточной магией накрыло, — бормотал Мамаев Геле. — Зорин убьет нас всех.
Чародей, оставив меня, склонился над арестантом, стал вливать в раскрытый рот коньяк.
— Авр-р? — собачечка зевнул сладко.
Младшие чины, появившиеся в допросной, выносили арестанта, тот обзывал меня ведьмою, а после принялся орать песню.
— Что это было? — спросила Евангелина Романовна.
— Я же объяснял: остаточная магия. Представь, сколько чар в этом подвале ежедневно твои коллеги творят, вот и пропитались стены.
Коньяк расползался в желудке горячей медузой, голова отяжелела.
— Ослабли запоры Артемидоровы, — пробормотала я хрипло. — Иначе никакие ваши, Эльдар, ошметки, видений бы не вызвали.
— Дашь посмотреть? — В голосе Мамаева звучал азарт. — Я запоры имею в виду.
— Ребятушки, — нежно сказала Геля, — а мое присутствие для ваших смотрин очень уж необходимо? Дела у меня образовались, в книгу постояльцев гостиничных взглянуть хочется, а она в кабинете, ну и сыскную команду к причалу организовать. Тебе призрак этот про то, где саквояж с деньгами, поведать не успел?
— Мертвым деньги неинтересны, — пожала я плечами.
— Оно и понятно. Можешь почившего Ефима заверить, что уже до рассвета… Ах нет, осмотр же еще! Завтра после полудня по обряду его сопроводим.
Попович говорила громко и будто бы не мне, а тому самому покойнику, а еще теребила нервно пуговицу на мундире, из чего я заключила, что надворная советница пребывает в панике.
— Как она с такими нервами в приказе служит? — спросила я Эльдара, когда за нею закрылась дверь.
— Перфектно! — ответил чародей. — Давай, девица, показывай.
— Авр-р?
— Погулять не хочешь? — Эльдар протянул собачечке печенье, достав из кармана.
Гулять Гаврюша не хотел, он и с коленей моих не сполз бы, если бы Мамаев не подхватил его под пузико и не поставил на пол. Гавр фыркнул, протопал к картузу, который валялся забытым у стены, и мгновенно в нем устроился.
— Показать не сложно. — Я улыбнулась, очень уж мило моя кракозябра в головном уборе смотрелась. — А вот сможешь ли ты увидеть, Эльдар Давидович?
— Не жеманься, — поторопил тот. — Не попробуем, не узнаем.
Я поднялась со стула, раскинула в стороны руки, закрыла глаза:
— Гляди!
Поначалу он молчал, после забормотал что-то неприличное, что-де в одежде эдакие штуки затруднительны, а вот ежели бы барышня Абызова разоблачиться согласилась… Окончание тирады перебил пронзительный присвист:
— Невероятно! Немыслимо! Не шевелись, не дыши даже! Это не аркан, не рунное плетение… Твой Артемидор вообще человек?
— На что это похоже? — Глаз я не открывала.
— На кирасу, — ответил он неуверенно, — только не внешнюю, а внутреннюю, будто сначала доспех, а поверху тело. Ты сама видеть не можешь?
— Могла бы, не спрашивала. Повреждения ищи.
Он молчал довольно долго.
— Просветы вижу, и борозды, навроде царапин, только они не там, где просветы. Есть идеи, кто скреб?
— Навья моя приближенная, — ответила я. — Некому больше. Она желает запоры снять, только о причинах говорить мне не хочет.
— Когда?
— По ночам, когда Гавр гулять уходит. Иногда мне сквозь тьму слышится, что бормочет кто-то у постели.
— Ты, что ли, вовсе ее не боишься?
Я открыла глаза и встретила серьезный взгляд стоящего очень близко чародея.
— Нет. — Молчание стало многозначительным, воздух меж нами мерцал искорками силы. — Она несчастное существо, навья эта, ее не бояться, жалеть впору. Ей холодно, бедняжке, она к огню моему льнет, а он ее убивает. Была бы ее воля, она бы меня при себе до самой смерти грелкою держала, но не может.
— Почему?
— Потому. — Я отвернулась, прошла к столу и уселась на краешек, вытянув ноги перед собой. — Ты много о навах знаешь, Эльдар?
— Видимо, меньше твоего.
Я кивнула:
— Гнездами они живут, как осы. «Маняша» моя — просто рабочий солдатик, исполняет, что велено.
Мамаев опустился на стул, который прежде занимала я:
— Откуда ты это знаешь, Серафима? Или сновидцы могут в Навь проникнуть, туда, где нога человека не ступала прежде?
— Отчего же не ступала? Неужто не хаживали люди за Мокшанские болота и не возвращались даже?
— Ты ушла от ответа!
— Потому что он не важен, — сказала я горячо. — А важно другое: как нам осиное гнездо разорить, то, которое прямо в столице завелось.