ГЛАВА ШЕСТАЯ, · в коей приличное общество собирается встретить Новогодье
Знать свое мѣсто — вотъ что трудно! Что вышло бы, если бы служащiй не признавалъ бы главенства своего начальника, солдать — офицера, ребенокъ — родителей? Пусть каждый займеть свое мѣсто, и общественныя отношенiя перестанутъ запутываться и портиться завистью, ревностью, тщеславiемъ и самолюбiемъ.
Тридцать первого груденя чародейский приказ работал в обычном своем режиме. Эльдар Давидович полюбовался стопкой закрытых дел:
— Хорошо год закончили, Гелюшка, начальство нас всенепременно хвалить будет.
— Это самое начальство скоро возвращаться собирается? — спросила Попович с грустью. — А то засели на своем Руяне, даже весточки никакой не прислали.
— Не больше твоего знаю, — сказал Мамаев с хитрецой, отчего собеседнице стало понятно, что весточки у него имелись. — Скоро.
Он отодвинулся вместе с креслом и, поднявшись, подошел к окну:
— Новогодье… Славный какой праздник. К Бобыниным встречать пойдешь?
— Конечно. Не хватало еще Серафиму гиенам этим на растерзание бросить.
— Так уж гиенам?
— Вот объясни мне, Мамаев, Наталья Наумовна — гадкая лживая особа, отчего Серафима разобраться с нею по-простому не желает, отчего лебезит и заискивает?
— По-родственному. Институт семьи в нашем с тобой, Евангелина, отечестве на всепрощении и взаимной поддержке строится, и рушить его не смей.
— Взаимной! — Геля подняла вверх пальчик. — Здесь же у нас поддержка в одну сторону происходит.
Что на это ответить, чародей не знал, посему пожал плечами и отвернулся к окну.
— Неспокойно у меня на сердце, — Попович тоже подошла и уперлась локтями в высокий подоконник.
— Кончится все скоро, — утешил девушку Эльдар. — Выкурим наших ос навских, сызнова в рутину погрузимся. Вот Семен с Иваном вернутся…
— Ты ничего не боишься?
— Кроме того, чтоб чей-нибудь не тот сиятельный хвост прижать? Ничего. Эх, не потеряй я Бобынина столь нелепым образом, сейчас ниточка как раз до самых верхов меня привела. Теперь вместе придется навалиться.
— В силах своих уверен?
— Конечно, букашечка, ты себе немножко наших с ребятами сил не представляешь!
— Перфектно! — Геля оттолкнулась от подоконника. — И ты, и Семен, и Серафима, вы все только на свое чародейство рассчитываете. Кто супротив нас может? Эта дурища каждую ночь пить себя навье позволяет, ей, дурище, не жалко! Ты арканы по пятьсот раз на дню раскладываешь, чтоб половчее их в бою доставать. Чем там Крестовский с Зориным занимаются, я даже представить не берусь.
— Обида тебя гложет, — грустно сказал Мамаев. — Потому что сама не чародейка и в наших…
— Это не обида! — Геля топнула ногой. — И не завидно мне нисколечко, мне бы просто дела распутывать, преступников арестовывать довольно было бы.
— Ну так и шла бы в разбойный приказ служить.
— Может, и пойду! Не об этом сейчас. Глаза вам ваша сила застит, слишком вы на нее полагаетесь.
— Не только на нее, еще на сбор информации.
— Знаю я, у кого ты ее собираешь, — Геля многозначительно постучала себя по кончику носа, — каждое утро мускус источаешь, круги вон под глазами от недосыпа.
— Самое время, букашечка, вспомнить, что ты барышня, — строго сказал Мамаев.
— А давай лучше забудем, давай только сыскную мою ипостась в расчет принимать. Кому ты по ночам огонь свой пить позволяешь? Информатору? Тебе тоже не жалко?
— В отличие от нашей с тобою подруги я благотворительностью не занимаюсь, отдачу получаю сполна. — Эльдар смущенно хмыкнул, осознав двусмысленность фразы. — Все, что от тебя требуется, компанию барышне Абызовой составлять в ее с князем многофигурном флирте. Прочее оставь тем, кто под это дело заточен.
— Я Юлию Францевичу вас сдам, — вдруг сказала Геля. — Сей же час в тайный приказ отправлюсь да про все доложу: и про гнезда осиные, и про князя, которым навы управляют, и про возможность перемены тел.
— Думаешь, он про это не знает? — Мамаев посмотрел на девушку с жалостью. — Сколько сотен лет уже бок о бок с Навью живем, и воюем, и миримся, и даже посольство их государево принимаем, а всесильный канцлер не у дел?
Он вернулся к своему столу и сел, будто приступая к работе с документами.
— Просто его высокопревосходительство на что-то может закрыть глаза, а на другое не желает. Это конкретное гнездо он нам на разорение отдал. Справимся — молодцы, нет — нас не жалко. Думаешь, это случайность, что именно нас на Руян с заданием отправили?
— А как же миллионщик Абызов и его супротив империи заговор?
— Понимаешь, букашечка, хорошая интрига, она как капустный кочан: пока до кочерыжки доберешься, с десяток листов снять придется, и листы-то тоже ничего, есть можно, особенно квашеные, но самое вкусное — именно кочерыжка.
— И что же в самой середине кроется? Серафима?
— Она, конечно, листик лакомый. Великую чародейку Берендия получила, ее как раз разменной пешкой никто ставить не собирается.
— Так отчего ее в самое гнездо отправили?
— Переверни ситуацию. Это не ее отправили, а гнездо разоряют, потому что они на государеву сновидицу покусились. Зачем она навам понадобилась, вопрос отдельный. Уверен, барышня Абызова с нами всеми своими знаниями не делится, хоть и эффектно ворохом секретных сведений нас снабдила.
— Нашел интриганку.
— Не я, Геля, к сожалению, не я… — Мамаев вздохнул, но быстро вернул лицу обычное веселое выражение. — Своя у Серафимы Карповны игра, она в лепешку расшибется, но няньку свою от лихих людишек спасет, а после… Я бы мог сказать, что после полюбуюсь, как дело обернется, но опасаюсь, что сам где-то в центре бури в результате окажусь.
— Не желает нянька спасения, — сказала Геля смущенно. — Я нынче утром у церкви ее подкараулила, да и спросила прямо.
— А она?
— Любит она его и оставлять не желает.
— Кого?
— Старого пана, Савицкого этого, Сигизмунд который, леший его дери, Кшиштович. Пользует его, лечит в меру сил, смерть отгоняет. Желаю, говорит, покоя, чтоб оставили их без внимания и позволили из столицы уехать. Я ей: «Серафима страдает в разлуке». А она: «Пострадает да бросит, не до меня ей будет, барышне Абызовой новая жизнь открывается».
— Экая внезапная страсть.
— Да какая страсть с развалиной… то есть со старцем! Любовь это, Эльдар, верная и жертвенная. Поэтому и ходит ежеутренне к святому Демьяну, у мужа покойного прощения да благословения испрашивать. И не внезапная нисколько, больше четырех лет уже. Они во сне познакомились. Ну, ты знаешь, Серафима ей свои сны отдавала, а Маняша и пользовалась. Говорит, в том тонком мире поначалу мужа хотела повстречать, потому и искала его прилежно, но повстречался ей Сигизмунд. Подружились со старцем, он в поисках ей помогал. Маняша и не заметила, как дружба в нежность превратилась.
— А что за дела у пана Сигизмунда с Кошкиным?
— Про это она рассказывать отказалась, а с ним вообще говорить запретила. Только просила препятствий в отъезде им не чинить.
— Когда отбудут?
— Первого числа, то есть завтра.
— Куда?
— Из империи подальше. Старцу солнышко да тепло показано.
— Экий прыткий старикан. — Мамаев даже поцокал языком. — И солнышко ему, и девицу-молодицу, ведьму при этом.
Порывшись в ящике стола, он достал фотографическую карточку.
— В молодости он, конечно, орлом смотрелся.
Геля взглянула:
— И Наталью Наумовну очаровать умудрился. Это же из ее запасов портрет?
— Именно. Мне его Серафима в тот день, когда мы Петра Иванова раскололи, отдала.
— Раскололи! Сеанс спиритизма в приказе устроили.
— Недовольство вашего, Евангелина Романовна, тона мы спишем на вашу чародейскую несостоятельность. А также упомянем нелепую боязнь покойников.
— Не будем мы ее упоминать! Я борюсь, аки львица сражаюсь, на вскрытие вчера присутствовать напросилась.
— И четыре с половиной минуты лицезрела, после в обморок брякнулась, мне доложили. На четыре минуты свой предыдущий рекорд превзошла.
В дверь постучали, вошел нижний чин с перевязанным ленточками пакетом вощеной бумаги:
— Евангелине Романовне передали.
Геля поблагодарила и дождалась, пока служащий удалится.
— Спорим, это Серафима мне платье к вечеру прислала?
— Спорим! — Мамаев азартно зашуршал бумагой. — Ты проиграла.
Из вороха обертки показался плетеный ящик, заполненный яркими экзотическими фруктами.
— Надо же, и фиги есть!
— Это от Юлия Францевича нам фиги, — отбросила сопроводительную карточку Геля. — Подарок в канун Новогодья.
— Как символично. А давай ему в ответ тоже что-нибудь символичное пошлем?
— У нас, Мамаев, на достойный ответ ни денег, ни фантазии не хватит.
С этим чародей с неохотою согласился.
Гавр поднял лапку у фонарного столба и замер, будто совершая некое сакральное действо. Разбойник эти дни пребывал в облике собачечки и менять его решительно не собирался. На уговоры ворчал умильно и просился на ручки. Пришлось посылать Март в лавку за смешной собачьей сбруей, шерстяными попонками и даже крошечными ботиночками, без которых эта кривоногая нелепица могла запросто обморозить лапки.
Домашние единогласно решили, что Бубусик, так я мстительно обозвала эту Гаврову ипостась, подарок Гели, а пропажа огромного крылатого кота вообще никого не удивила. Ну улетел и улетел. Девица Фюллиг только спросила осторожно, но ответом: «Болтается где-то, нагуляется — вернется», — полностью удовлетворилась.
Зато у меня появился повод выходить из дома. Бубусик жрал за семерых и совершать действия обратные желал регулярно. В прогулках нас сопровождала до отвращения бодрая «Маняша». Здоровье ее меня своим улучшением тревожило, я постоянно пыталась прикоснуться к ней, поделиться силой, иногда это получалось, но к привычным последствиям не приводило. Навья сменила гардероб, презрев вдовьи одеяния няньки, и теперь вышагивала рядом в пристойных высоких сапожках, подметая снег подолом шубы, в руке ее болталась корзинка, куда собачечка запрыгнул, утомившись моционом.
Мы прогулялись бульваром, свернули к набережной. Традиционно подарки у нас вручаются на Рождество, но праздник Новогодья также требовал небольших презентов. Поэтому мы заходили во все попадающиеся по дороге лавки и скупали всякую приятную дребедень. Я купила несколько пар перчаток Геле, новый ларец кузине, вместительней и богаче прежнего, пудры и духов руянским девицам, няньке, слегка с намеком, чеканную грелку.
Остановившись перед витриной, в которой был выставлен мужской манекен, я кивнула:
— Сюда.
— Его сиятельству желаешь что-то подобрать? — скривилась «Маняша». — Или других кавалеров одаривать примешься?
Смутившись, я потащила ее в другую сторону, где за стеклом блестели боками оранжерейные цитрусы и бледно-зеленые груши. В лавке оказалось жарко и пахло так, что Бубусик расчихался.
— На улице обожди, — велела я няньке.
Та фыркнула, но приказ исполнила.
— Какая приятная встреча, — поклонился, сняв с головы цилиндр, Юлий Францевич Брют, стоящий у прилавка, — Серафима Карповна.
Вернув поклон и поздоровавшись, я с любопытством посмотрела на плетеный ящик, который, следуя указаниям канцлера, заполнял приказчик.
— Фиг побольше, голубчик, — хихикал будто над только ему понятной шуткой Брют, а потом понизил голос: — Говорят, ты с княгиней Кошкиной знакомство свела?
— Аудиенции удостоилась.
— И как она тебе?
— Не представляю, — осторожно начала я, — какого ответа вы от меня ждете.
— Именно такого, — подмигнул канцлер. — Твое мнение о ней волнует меня мало. Ты-то ей по нраву пришлась?
— Пожалуй, да.
— Интересно с чего? С твоим появлением у нее планы на династический брак с сопредельным правящим домом порушились.
— Ее сиятельство мне аффирмацию Анатоля подарила, — сказала я с обидой. — Это ли не свидетельство расположения?
— Или того, что это пустая бумажка? — хихикнул Брют и быстро спросил: — Чародею нормальному ты аффирмацию показывала? Настоящая?
Показывала? Да я эту бересту сама не рассматривала, как положила в ящик, так и не доставала.
Я смущенно покачала головой:
— Если это подделка, тогда смысл подарка мне непонятен.
— А если нет, понятен?
— Я, Юлий Францевич, — проговорила я с достоинством, — девушка простая, мне экивоки ваши тревожны и невразумительны.
Упаковка закончилась. Канцлер наклонился над столом, надписывая сопроводительную карточку, а разогнувшись, проворчал:
— Твоя незамутненность, конечно, мила и все такое, но… — Он придвинулся, зашептан на ухо: — Все высокомерные чародеи рано или поздно были повержены чародеями более сильными, а последние — вовсе людьми без способностей. Не привыкай на силу полагаться, если выжить хочешь.
Он поклонился, надел шляпу, велел приказчику доставить пакет по адресу и был таков. А я четверть часа выбирала фрукты к праздничному столу и размышляла. Кажется, я только что получила хороший совет от человека нехорошего.
Расслабилась ты, Серафима, страх потеряла. Плывешь по течению да на солнышко жмуришься, а от цели своей, как и прежде, далека. Думаешь, приказные сыскари за тебя работу сделают? Нет, они-то сдюжат, только так, что Маняшу ты не спасешь. Их задача — навье логово разорить, а твоя — Марию Анисьевну оттуда прежде выдернуть.
Меня тревожило, что подруга, кажется, остается с этими нелюдями по доброй воле. Я знала, что иерархия в навьем гнезде — кажется, оно зовется семья — строится вокруг хозяйки, госпожи, или, если следовать осиной тематике — матки. На эту роль никто из окружения Кошкина не подходил. Старая княгиня? Кто-нибудь из прислуги, ну, то есть, притворяющийся ею? Сомнительно. Скорее хозяйку никто и никогда не видит, ну, кроме особ приближенных и посвященных. В тени она скрывается, под защитой. Неужели придется с нею в схватку вступить за Маняшу мою драгоценную?
Чародейские силы навов-воинов я представляла. А что может хозяйка? И зачем меня в гнездо тащат? Ну не сновидческих же моих сомнительных способностей ради, правда? Грелкой семейной служить? Тогда отчего именно меня, мало ли в мире огненных чародеев?
Вопросы, вопросы, вопросы, и ни одного ответа. Тактика выжидания не действовала абсолютно. Геля с Мамаевым по крупинке информацию добывают, потому как сферы властные задействованы, к ним на кривой козе не подъедешь. А время идет.
По большому счету если бы не приказ Брюта рождественского бала дожидаться, я могла бы покинуть Мокошь-град хоть сегодня. Уверена, чародейский приказ и без меня бы разобрался. Тем более что сведениями о навах я снабдила их щедро. Интересно, за эту болтливость канцлер меня накажет? Под каким там особо секретным грифом все хранится? Ах, пустое. Сновидцы — блаженные, а блаженные болтливы. А еще они порывисты и непредсказуемы. И раз тактика выжидания меня подвела, пора свою порывистость проявить.
Корзины с фруктами, тщательно обернутые в упаковочную бумагу, я велела доставить в дом Бобыниных.
— Ав-р! — встретило меня за дверью.
— Бубусик замерз! — возмутилась «Маняша». — Давай уже возвращаться.
— И не подумаю. — Я решительно дернула ручку корзинки. — В отеле сейчас же поселюсь, а на Голубую улицу больше не пойду!
— И оскандалишься на весь свет?
— Пусть! Не желаю в ваши игры более играть.
Навья ручку не отпустила, дернула в ответ:
— Послушай, блаженная, ты, конечно, можешь сейчас характер свой проявить, скандал на пустом месте устроить, и он тебе с рук сойдет, князь и не то стерпит, лишь бы своего добиться…
— Чего именно? — Рывок, и вот уже знакомые Маняшины глаза с незнакомым злобным блеском у моего лица. — Чего он от меня хочет?
— Сам расскажет! И расскажет, и покажет. — Ухмылка навьи двусмысленна и скабрезна. — Но ты о другом подумай. Неелова твоя, в отличие от тебя, никому не нужна. Фортель выкинешь, мы на ней отыграемся.
— Как?
— Поверь…
Я выдернула корзину, развернулась на каблуках и бросила через плечо:
— Многозначительные недомолвки работают лишь до какого-то предела. Только что мы его достигли. Не собираюсь додумывать, что вы сделаете с Маняшей и кто именно эти «мы». Или ты мне…
Каблук скользнул на припорошенном снегом ледяном пятачке, и я позорно плюхнулась на спину, взмахнув корзиной. Бубусик вылетел из нее по дуге, приземлившись, счастью, в сугроб.
— Дитятко! — картинно завопила навья. — На помощь! Барышне Абызовой плохо!
Меня подняли прохожие, кто-то откопал собачечку и угостил обиженного страдальца сахарком.
— Спасибо, люди добрые, — кланялась «Маняша». — Хозяйка у меня на голову слаба, нервический припадок у ней приключился. Мы вот на извозчике домой отправимся. А чего она там болтает, вы не слушайте.
Я сжала кулаки, ощущая, как осыпаются пеплом перчатки, но навья обняла меня за плечи и огонь ушел, я бессильно царапала кожу ладоней. Высокая статная женщина обхватила меня без усилий, повела к коляске, просила помочь прохожих установить в ногах корзинку, повторяла чушь про нервы, припадки и про то, что дома мне полегчает, что не в первый раз такое приключается.
Подбежал дующий в свисток городовой, толпа разбавилась мундирами.
— Какое счастье, ваш бродь! На Голубую улицу нам, в дом Бобыниных. Кузина это ихняя, чародейка из-за гор, может, в газетах читали. Да-да, та самая огненная Серафима, барышня А.
Позор! Я зажмурилась, чтоб не видеть этих сочувствующих и любопытных лиц. Ах, отчего я не могла заткнуть уши, чтоб еще и не слышать?
Городовой поехал с нами и понес корзинку с Гавром, когда коляска остановилась у крыльца.
— Извозчику заплатите, — командовала нянька горничными. — Вы, ваш бродь, в гостиную проходите, там Наталья Наумовна все вам обскажет про горести наши семейные да дни многотрудные.
Меня потащили по лестнице, в спальне я начала брыкаться, пытаясь вырваться из объятий.
— Пусти!
— Всенепременно, — навья сделала подножку, мы упали на кровать.
Бороться с человеком, превосходящим тебя в росте и весе, да еще и в умениях, было делом безнадежным. Но я старалась изо всех сил. Нянька навалилась на меня, прижимая к постели, придержала, свободной рукой скользнув себе за ворот и этой же рукой стукнула меня по горлу.
От крика моего задрожали оконные стекла.
— Будешь дергаться, я тебе ее под кожу вобью, — прошипела навья. — Лежи, дитятко, сейчас все кончится.
Шею сдавило, будто на ней затягивалась удавка, я захрипела, сжатие ослабло, сменившись покалыванием.
— Все. — Навья, тяжело дыша, сползла с меня и распрямилась, поправляя растрепавшуюся прическу.
— Что… — прикрыла ладонями горло, ощутив там плоскую твердую ленту и какой-то медальон. — Что ты со мной сделала?
— Обезопасила, — «Маняша» подошла к зеркалу. — Можешь и ты полюбоваться.
Я приблизилась, меня шатало, со всех сторон давила непривычная ледяная тяжесть. Зеркало отразило мои безумные глаза и камею на атласной ленте, плотно обхватившей шею.
— Так ты этим кулоном пользовалась, чтоб силу мою нейтрализовать?
Пальцем я попыталась скользнуть под удавку, но атлас будто прирос к коже, с камеей была та же история, вокруг нее набухали капельки моей крови.
Навья хмыкнула и промокнула влагу носовым платком:
— Переусердствовала. Но ты потерпишь. Гордись, дитятко, под тебя артефакт создавался, немало усилий для этого приложили.
— И что теперь? — Руки бессильно опустились вдоль тела.
— Да ничего. Щелкоперы столичные уже по газеткам своим разбежались, заметочки про твои нервические припадки строчить. А ты дома затаишься, по обыкновению. Вечером князь Новогодье праздновать явится, и про это в газетах тоже напишут что-то вроде: «Демонстрация силы вечной любви».
Вошла Марта-худышка, присела в книксене и молча приступила к уборке. На шее девушки я заметила темную плотную бархотку.
— Этот артефакт уже заурядный, — проследила нянька мой взгляд. — Надоели сарматки твои до одури, усмирять пришлось.
Горничная на слова не реагировала, двигалась сомнамбулически. Я пошевелила руками, прошлась по комнате. Кажется, мой ошейник лишь сдерживал силу огня, а не подавлял волю.
Да уж, Серафима, ежели ты эдак хотела врага спровоцировать, лучше бы не начинала.
В дверь постучали, и Марта-толстушка тихонько и хрипло сказала, появившись на пороге:
— Наталья Наумовна с городовым беседу окончила, теперь вас к себе требует.
— Меня?
— Марию Анисьевну. Немедленно.
Девушка, закончив говорить, стояла столбом, вперив в пространство невидящий взгляд.
— Ну чего еще? — Чтобы выйти, няньке пришлось отодвинуть девицу Фюллиг плечом.
— Бедняжки! — прошептала я и прислушалась.
Из гостиной доносились громкие женские голоса, кажется, назревал скандал.
Осмотрев бархотку на пухлой шейке, я сорвала ее одним резким движением.
— Барышня!
Повторив процедуру с девицею Царт, я засунула оба артефакта под подушку на постели.
— Времени нет! Марта, быстро отыщи похожие ленты!
Пока девушки закрепляли поддельные бархотки, я напористо бормотала:
— Делайте вид, что под действием чар находитесь. И ни словечка, ни косого взгляда. Покорность и послушание. Только возможность появится, хватайте Бубусика, это важно, и бегите. Только тихо и тайно.
— Куда? На помощь звать?
— Да кто тут поможет? Возьмите извозчика и на Цветочную улицу направляйтесь.
— В новом доме вас, барышня, ждать прикажете?
— Если не вернусь… Ах, вы сами со всем разберетесь.
— Вы — великая чародейка, барышня. — Толстушка доверчиво заглянула мне в лицо. — Вы всех злодеев дотла сожжете.
Я обняла горничных, чтоб они не видели моих влажных глаз. Пусть хоть Гавра мне сберегут, он ведь слаб совсем стал, раз в кота обернуться не может, ему кроме гроз и вихрей сны еще надобны для здоровья.
Навья с такой силой распахнула дверь, что она стукнулась о стену:
— Прочь! — велела девушкам.
Те, помня мои наставления, приняли вид полусонный и медленно удалились. Нянька явно пребывала в раздражении.
— Как же мне все надоело! — Она повернулась к зеркалу, оперлась о него ладонями. — Твои любопытные горничные, твоя жирная собака, твоя кузина…
Я смотрела на нее отраженную, на себя за ее плечом.
— Почивать ступай! — Маняшины губы искривились. — Да не бойся, не буду нынче твои запоры сонные на прочность проверять, не до тебя.
— Не хочется что-то.
Снизу послышался голос Натали, она распоряжалась слугами.
— Готовится голубица, — сообщила мне навья. — Торопится, суетится. Сейчас она всех из дома отправит, хотя к ужину ничего не готово. А знаешь, что твоя родственница сделать удумала?
— Понятия не имею.
Шею сдавило, поэтому голос получался хриплым. В голове от недостатка воздуха шумело, взгляд затуманился.
— То, чего больше всего на свете желает. — Нянька под руку подвела меня к постели. — Ложись, дитятко, пережди. А мечтает твоя Наталья о жизни, удовольствий полной, безбедной и веселой.
Затылок утопился в пуховой подушке, навья набросила на меня одеяло.
— То есть о той жизни, которая есть у тебя.
Она присела рядом, будто рассказывая сказку перед сном.
— У каждого человека, Серафима, какое-нибудь чувство над прочими главенствует. У Натальи Бобыниной это зависть. Не лучшее из чувств.
— Ерунда, — прохрипела я.
— Ох, — навья погладила мое горло, ослабляя удавку, — опять перестаралась. И не ерунда нисколько. Наташеньке давненько мечталось, как ладно было бы Абызова Карпа Силыча в отцы себе заполучить, чтоб все плюшки только ей доставались. А то что получается? Тебе и молодость, и красота, и капиталы батюшкины, и кавалеры с букетами, и заграницы. Она же на Зорина твоего набросилась, только чтоб нос тебе, дурочке, утереть. Иван Иванович не нужен ей был нисколько, так, очередная игрушка похоть потешить.
— Он бы не стал…
— Тсс… Будешь болтать, тебя опять слегка придушить придется. Поэтому молчи и засыпай, или что ты там вместо сна теперь делаешь. Не стал он, не стал, успокойся. Устоял его высокородие пред чарами девичьими. Только от этой его стойкости Наталья Наумовна чуть на стену не лезла. Так о чем это я? Мечтала твоя кузина, мечтала, пока не придумала, как своего добиться. Ты слушаешь? Ну вот…
У навов это называлось «менять кожу» или «поместить себя в новый сосуд». Лулу, как ее тогда звали, без помощи обойтись не могла. Кто-то должен был наблюдать обряд, особенно в сам момент переноса, когда оба тела лишались владельцев и становились беззащитными. В ту ночь в обряде захвата тела Маняши Нееловой ассистировала гризетке Лулу именно Наталья.
— Нянька-то твоя та еще дурочка. Записки ей от милого дружка хватило, чтоб она в одиночестве в холмах бродить отправилась.
Дальше проще простого. Навья воспользовалась одним из амулетов из своего арсенала и вдвоем с Бобыниной перетащила безвольное тело Маняши в одну из руянских пещер.
В ту же ночь обмен произвести не удалось, нянька была еще полна моими снами и ускользнула от захватчицы в складки тонкого мира. Они оставили ее там, безвольную, опоенную навскими снадобьями, под присмотром Крампуса. Когда я говорила с подругой в своем видении, ее тело было спрятано неподалеку.
— Не сходится, — прошептала я негромко. — Эффектное свое изгнание и отказ от места ты уже после той ночи разыграла.
— Не я, дитятко. — Мой вопрос собеседницу, по счастью, не разозлил. — Это все твоя сестричка-лисичка надумала. Хитрая лживая тварь! Пока я за твоей нянькой по иным пределам скакала, Наташка мою сферу умыкнула, артефакт, с помощью которого перенос происходит. Опасалась, вишь, что я без нее теперь справлюсь, когда у меня и тело новое есть, и демон на посылках.
— Зря опасалась?
— Не зря, — хихикнула навья. — Были у меня такие мысли. Мне твоя кузина к тому времени настолько опостылела, что собиралась ее из игры удалить, наврать, что еще ночь переждать придется, да и обстряпать дело самостоятельно. Но она…
— Упредила? И от места тебе отказала, чтоб ты ту сферу в ее отсутствие не смогла в нумере отыскать?
— Точно! А пока скандал и изгнание изображала, успела шепнуть, что встретимся в пещере и что она с собой артефакт принесет.
— Он большой?
— Не особо, но на теле не спрячешь, размером, — она порыскала взглядом по комнате, — ну, как светильник твой ночной, только без подставки.
Я кивнула, а навья поджала губы:
— Что-то ты, дитятко, излишне оживилась…
Испугавшись, я зевнула, прикрыв рот ладошкой:
— Почти сплю, рассказывай дальше.
— Все сделали, как она решила. Встретились, Мария Анисьевна ослабла к тому времени изрядно, трепыхаться перестала, выскользнула из тела, как косточка из вишни, а я…
Навья помолчала.
— Потом, что потом?
— А потом оказалось, что не на ту персону в изъятии моей сферы я понадеялась, что дурак этот старый милку свою заграбастает, а взамен мой артефакт Наталье Наумовне отдаст. Когда я в себя пришла, выяснилось, что сфера у Бобыниной, нянька у Сигизмунда, а я… тоже, получается, у Бобыниной во власти, так как беззащитна. И теперь, дитятко, сестричка твоя желает тот перенос уже с другими участниками повторить, твое тело занять.
— Ты говорила, это невозможно, потому что я чародейка.
— Наташка об этом не знает, — подмигнула собеседница, — или, скорее, желает думать, что бога за бороду схватила. Сейчас она готовится, слуг, наверное, отослать успела и сферу мою из тайника извлекает. Ох уж я ей наколдую, бессовестной, уж потешусь. Увидишь, тебе тоже роль, хоть и небольшая, в фильме этой прописана. Мне бы только свое в руки получить.
— Почему тебе именно Маняшино тело понадобилась? — Я уже забыла, что должна спать, села на постели, опершись спиной о подушки. — Потому что она ведьма?
— Да мало ли ведьм в вашей богоспасаемой империи? В какую не совсем пропащую бабу ни ткни. — Она щелкнула пальцами. — Просто время кожу менять пришло, а тут девка нестарая, не особо страшная, да еще и с тобою близка. Если бы не зависть Наташкина, все в семье бы и осталось. Ты бы подмены не заметила, уж я бы постаралась, вышла бы замуж, а уж у сиятельной княгини жизнь началась бы совсем другая.
— Получается, на мне вина за Маняшины злоключения?
— Добрая ты, Серафима, — с отвращением сказала навья, — и высокомерная, сверх положенного на себя берешь. Если бы твоя Неелова простой жизнью жила, на деньги не позарилась, старела бы себе за горами тихонько и злоключений бы избежала. А ты при чем?
— Ну, ваша шайка именно меня хороводит, — обиженно протянула я. — Огоньку захотелось?
— Твой огонь для нас, — отвращения стало еще больше, — что-то навроде дурманного зелья для человеков, не особо приличная страсть. Будь ты просто чародейкой, даже великой, тебя бы давно надкусили да выбросили, может, даже Крампусу на потеху отдали, низшие демоны до подачек охочи.
— Значит…
— Значит, сейчас мы сыграем для Натальи Наумовны чудесное представление, а после твоими сонными запорами займемся. Хозяин, когда понял, что ты сновидица…
— А хозяйка?
— Что? — Навья настороженно на меня посмотрела.
— Когда он узнал? — быстро вбросила я следующий вопрос. — Вы специально меня на Руян отвезли?
— Не сразу узнал… — Она говорила неторопливо, будто в раздумьях. — Поначалу он только жар осязал, шутил еще по-всякому. А вот когда ты на речовки не среагировала…
— Какие еще речовки?
— Ну такие… для барышень и человечков. Роза для розы? Так он тебя подманивал?
Припомнив странные от князя записки, я кивнула:
— Да, я еще подумала, что за чушь?
— А должна была томление ощутить и прибежать на зов.
Подумав, я спросила:
— Это что-то вроде аффирмации?
Навья пожала плечами:
— Чего не знаю, того не знаю. Мне колдовство речей неподвластно.
— А что подвластно?
— Запоры снимем, я тебе покажу.
Я поежилась, будто от холода, но все же решилась:
— Когда вы князя подменили и почему никто не заметил?
Удавка резко затянулась на горле.
— Много воли себе взяла? — зашипела навья. — Решила, мы с тобою подружки? Вызнала все, лисица, вынюхала. Притворщица! Кокетка! Думаешь сама супротив нас выстоять? Не выйдет! Мы везде проникли, во все сферы, отовсюду защищены. Сыскари твои зубы об нас первые обломают, даже чародеи. И Зорин твой первый пострадает. Иванушка… Тьфу! Я его себе после заберу, у него сила мягкая, не чета огню.
В голове шумело, я хрипела, силясь вдохнуть, забилась на постели, раскинув руки. Камея, казалось, болталась уже в горле на манер колокольного язычка.
Эх, Серафима, перестаралась ты. Интересно, а призраков в сновидцы пускают? Примет тебя Артемидор обратно без телесности? Вот и попробуешь, недолго уже.
Воздух ворвался в легкие с громким всхлипом и пронзил виски болью. Я закашлялась, разбрызгивая слюну.
— Перестаралась? — ласково спросила навья. — Ну ничего, впредь, дитятко, осторожнее будешь.
Она пружинисто поднялась, разгладила подол платья:
— Лежи тут пока, я погляжу, что там Наталья Наумовна наготовила.
Дверь она за собой не прикрыла, и створка моталась из стороны в сторону, будто не в силах выбрать только одну. Право, лево, право…
Сигизмунд. Маняшу забрал себе нав Сигизмунд, которого называют старый пан, Савицкий. Он один из тех лихих людишек, про которых говорила нянька.
Его я убью. Правда, я еще никого не лишала жизни, но зло должно быть наказано.
Нет, если бы не он, Маняша была бы уже мертва. Навья этого не говорила, но они явно собирались избавиться от ненужного им тела гризетки, и от Маняши в нем заодно.
Значит, не убью, значит, судить Сигизмунда Кшиштовича надобно.
Я улыбнулась, вспомнив, как мы с Гелей потешались над многотрудным именем старика.
Что еще удалось узнать? Вроде и немало, только полезного с гулькин нос. Князь вовсе не князь, а нав в сиятельной шкуре. Ну, это я и раньше подозревала. Лулу на мой прямой вопрос разозлилась, но не возразила. Везде у них свои человечки… Мамаев говорил, что сеть распространителей дурманных зелий и запрещенных артефактов в столице разветвлена и обширна и что, исходя из этого, покрывают торговлю в заоблачных властных верхах. Эльдар подозревал, что князь Кошкин в преступлениях замешан, но прямых доказательств не имел, ниточка оборвалась убийством Аркадия Бобынина. Кузен был связан с князем, напрямую связан, наверное, от него и гризетку для Наталии получил. Когда Лулу в доме появилась? Лет пять назад, наверное? Натали что-то такое рассказывала.
Эх, Наталья… Даже и не знаю, каким словом тебя обозвать. Да попроси ты меня о чем угодно, я бы отдала, сделала. Ну да. То-то ты, Серафима, ее один на один с братом оставила, на поругание. Помогла? Поэтому осуждать Наташку не смей.
Осознав, что мой внутренний монолог превратился в диалог, я слегка испугалась, что действительно лишаюсь разума. Одно дело сновидческую экспрессию миру являть, а другое — с внутренними голосами беседовать.
Однако, может, я и блаженная, но отнюдь не глупа. За последний час я узнала больше, чем за все прошедшие дни. Значит, тактика скандала оказалась действеннее выжидания.
Надеюсь, горничные восприняли указания Натальи Наумовны правильно, то есть сбежали.
Ну чего они там внизу застряли? Меньше часа до ужина, между прочим. Ко мне кроме князя с Суховым еще и Евангелина Романовна придет, в семейном узком кругу Новогодье встретить. А у нас не готово ничего, потому что слуги отосланы, а кузина с подельницей обряд какой-то человекопротивный собираются совершать. И ладно бы делали уже, так нет, тянут чего-то.
Прикрыв глаза, я, кажется, задремала, потому что Аркадий Наумович с ликом спокойным и кротким прошел сквозь стену и завис в аршине над постелью.
— Чего не удалишься? — недовольно спросила я. — Ждешь, пока тело земле предадут?
Он покачал головой, пошевелил беззвучно губами.
— Не слышу, кузен, я тебя не слышу. — Я повернулась на бок и накрыла голову подушкой. — Ступай…
В углу комнаты сидел незнакомый старик с бородою столь длинной, что она укрывала его колени и спадала до самого пола седым водопадом.
— И вы, дедушка, ступайте!
Из-под кровати показалось бледное лицо какой-то дамы, судя по цвету и припухлостям, утопленницы. Я бросила в нее подушкой:
— Прочь! Все убирайтесь. За ваши пути я не отвечаю.
— Что это с ней? — визгливо спросила появившаяся в дверях Натали. — Приступ?
— Обряда страшится. — Навья заглядывала ей через плечо, лучась злорадством. — Я же, барыня, о том, что ее ожидает, рассказала, не удержалась.
Они захихикали, будто подружки, замыслившие шалость.
— Ну и что делать будешь? — спросила меня Наталья.
Удавка дрогнула, впиваясь в кожу.
— Не сможет вам Серафима Карповна отвечать, — пропела навья. — Бархотка сия речи ее лишила.
— Не забудь снять это уродство, — велела кузина, — с меня уже снять.
— Как прикажете.
Внизу раздался дверной звонок, и нянька сбежала по ступенькам, узнать, кто и за какой надобностью.
— Ах, Фимочка, — Натали провела ручкой по моим волосам, — какая же ты неряха, право слово, растрепа неумытая. Я этим телом лучше распоряжусь и наряжать его буду краше, и причесывать иначе. Надеюсь, Карп Силыч за границами подольше побудет, пока я обустроюсь, чтоб некоторым переменам в доченьке не удивлялся особо.
— Покупки доставили. — Нянька запыхалась, торопясь вернуться. — Там презенты малые, что мы с барышней Абызовой выбирали, и фрукты экзотические к столу.
— Прекрасно, — сказала Натали. — Я телефонировала в резиденцию Кошкиных, что ужин перенесен на час позже, так что нам хватит времени его приготовить.
— Во сколько вы велели вернуться слугам?
— Времени хватит, — повторила Натали с нажимом. — Я прекрасно помню, сколько длится обряд, наблюдала его не единожды.
Не единожды? Я, наверное, дернулась на этих словах, потому что навья заставила ленту еще сильнее затянуться.
— Ну что ж, — сказала Наталья радостно, — приступим.
— Отведем ее в гостиную?
— Незачем. — Она торжественно распахнула двери моего гардеробного шкапа и, потянувшись, достала из недр его шляпную картонку. — Все сделаем здесь.
Навья шагнула к ней.
— Стой, где стоишь, — процедила кузина. — Верю я тебе не более, чем прежде.
Она толкнула меня на постель, коробку поставила на столик, откинула крышку. Сначала на свет появились парные железные кольца, соединенные цепями. Натали позвенела ключами на поясе, выбирая нужный, и одно за другим открыла все четыре кольца.
— Изволь, верная слуга, себя прежде по рукам и ногам заковать.
Навья отступила, но Бобынина щелкнула железом у ее запястий.
— Это раз, — она наклонилась и повторила операцию со щиколотками, — это два…
Верхнюю и нижнюю пару кандалов соединяла цепочка, от которой тянулась цепь подлиннее, эту, самую длинную, Натали пристегнула к железному каминному крюку, затем, подергав, отодвинула стол почти к самой двери, туда, куда навья не могла дотянуться.
С кровати я наблюдала за Натальей Наумовной, восхитившись мимоходом ее недюжинной силой.
— Итак. — Она пошуршала упаковочной бумагой и наконец извлекла из шляпной картонки хрустальный шар, сбросила на пол картонку и бумагу, установила сферу на столешницу. — Чуть не забыла!
Натали подбежала к навье, пошарила у нее в декольте, та хихикнула от щекотки, но обожгла хозяйку ненавидящим взглядом.
— Нет тебе доверия, милочка, — щебетала кузина, рассматривая крошечную серебряную пудреницу, оказавшуюся в ее руках. — Тебя мне за долги отдали, для услуг и покорности, ты землю целовать должна, по которой я ступаю.
— Все эти годы я была покорна и услужлива.
— Пожалуй, была, — немного удивленно сказала Натали. — Но отчего-то я не склонна себя твоей воле вручить. Будь так же хороша, когда я в новое тело поселюсь.
Она открыла пудреницу, полную разноцветных шариков:
— Лиловые — дурманные, — тонкий пальчик передвинул несколько пилюль, — зеленые — сонные, красные…
Натали подошла к тумбочке, плеснула из графина в два стакана, в левый бросила две зеленых пилюли, в правый — зеленую, красную и лиловую. Правый протянула мне:
— До дна, Фимочка, — и кивнула навье.
Пока та играла удавкой, вынуждая меня выпить снадобье, кузина опрокинула в себя порцию. Я свой стакан разбила.
— Заставь ее! — взвизгнула кузина.
— Если вы, госпожа, хоть на минуточку разомкнете кандалы…
Бобынина повалила меня на кровать и втолкнула в рот лиловый шарик. Он был скользким, с травяным вкусом и слишком быстро стал растворяться слюной. Плеваться не помогло, вкус чувствовался даже в носу. Лиловый, дурманный? Точно. Перед глазами довольно скоро замельтешили лиловые снежинки, тело отяжелело, рот безвольно приоткрылся. В него мне и сыпанули горсть красных, как рябина, пилюль. Над кроватью парил Аркадий под ручку с утопленницей, в свободной руке та держала кончик бороды, на которой, как ветряной змей на веревочке, у самого потолка трепыхался старичок.
С усилием отведя взгляд от привидений, я увидала Наталью Наумовну, возложившую руки на источающую ярко-белый свет хрустальную сферу.
— Я получу все, чего достойна! Получу!
Навья сидела на полу, низким голосом пела иноземную песнь, без ритма, без рифмы, похожую на завывания ветра или крики ночных птиц, заметив, что я на нее смотрю, подмигнула. Кузина все бормотала, призраки исчезли, то ли ушли, то ли я просто перестала их видеть.
— Еще немножко, — пропела навья по-берендийски, — три… два… все!
Наталья Наумовна упала на ковер. Сфера потухла.
— Что случилось? — подскочила я с кровати и подбежала к родственнице.
— Ключи у нее от пояса отцепи.
— Отвечай!
Лицо Натали было бледным, изо рта текла дорожка пенной зеленой слюны.
— Отравилась твоя сестричка, — хихикнула навья. — И на твоем месте я бы ее не жалела. Она же уверена была, что красные пилюли — смертельный яд!
— А на самом деле? — Я уже схватила графин и теперь направляла струйку воды в раскрытый рот кузины.
— Красные — противоядие, а отравлены как раз зеленые. Это тебя она жизни лишить хотела! Поняла?
— Да поняла я, — надавив кузине на живот, я перевернула ее боком и засунула в рот пальцы, чтоб нажатием на основание языка вызвать рвоту.
Пока Наталью Наумовну рвало, я поискала на ковре и, найдя несколько красных шариков, растворила их прямо в графине, там воды оставалось на донышке, поэтому жидкость приобрела кровавый цвет, а кузина, когда я влила в нее противоядие, стала походить на кровопийцу.
— Экие у вас увеселения любопытные. — Радостный голос Евангелины Романовны заставил мою руку дрогнуть. — В фанты играете или…
Девушка была румяной с мороза, на шапочке и плечах шубы блестели капельки таящих снежинок. Она не договорила, развела руки в стороны, будто обнимая открывшееся ей зрелище.
— Добрый вечерочек, — улыбнулась я. — Обожди минуту, мне убедиться надобно, что Наталья Наумовна к сонму здешних призраков не присоединилась.
Прикованная навья выкрикивала просьбы и угрозы, но ее никто не слушал. Натали дышала глубоко и спокойно. Оставив ее на полу, я поднялась с коленей:
— Давай, Гелюшка, кухню посетим, у меня аппетит разыгрался нешуточный.
— Серафима!
Требовательно сжалась бархотка, на пороге я споткнулась.
— Посиди пока так, — обернулась я через плечо. — Правда этот противный вкус зажевать хочу. Или давай обменяемся. Ты с меня этот артефакт снимешь, а я ключ тебе оставлю.
— Не в моей власти, — грустно сказала навья. — А тот, кто ею облечен, вскорости тебя посетит. Ежели ты, дитятко, моим положением жалким с ним торговаться надумаешь, сразу передумай. Не того я ранга персона.
Попович терпеливо ждала у лестницы. Я подумала минуточку. Торговля, конечно, вариант любопытный. Только мне эта навья нужнее, чем князю, мне ее еще с Маняшей местами менять предстоит.
Поэтому я вернулась к кузине, сняла с ее пояса связку ключей и бросила ее в руки узницы:
— Приберись, — велела спокойно и рассудочно, — и в кровать барышню Бобынину уложи.
В прихожей я помогла Евангелине снять шубку.
— Что это вообще было? — возбужденно прошептала девушка.
А после охала и ахала, выслушивая мой сбивчивый рассказ. Мы переместились в кухню, где я принялась жевать все, что попадалось под руку.
— То есть тебе теперь нужно будет в одной точке эту «Маняшу» с той свести и чтоб сфера с вами была?
Как настоящий сыскарь, Геля выхватила из всего вороха фактов самый главный.
— Да. — Я запила пирожок фруктовым пуншем и сыто вздохнула.
— Тогда времени у тебя до завтра. Я утром с мадемуазель Мерло у церквушки повстречалась…
Пока она говорила, все съеденные пирожки в моем животе превратились в камень.
— Ничего не получится. — Я почувствовала, что плачу бессильными слезами.
— Не реви. Не уедет твоя Маняша.
— Как?
— Так. Это князя Кошкина я с бухты барахты арестовать не смогу, а скромную девицу Мерло — запросто. Она у меня свидетельницей по делу проходит, так что…
Я, всхлипнув, обняла чиновницу.
— Только, Серафима, сегодня тебе без меня справляться придется. Я сей же час должна бежать, слежку да надзор осуществить. Если что, зови Эльдара на помощь. Пока я извозчика искать буду, он к тебе по жилам земляным прилетит, как у вас, чародеев, принято.
И она убежала, а я посмотрела на свое отражение в настенном зеркале и понеслась наверх, мыться, причесываться и переодеваться.
Сикера потянулась со вздохом:
— Эльдар-р…
Мамаев смотрел в потолок, откинув голову на подушку и заложив руки за затылок. Был за ним такой грешок: быстро остывал горячий кавалер, когда дело заканчивалось. И вроде следует в этот момент предаться беседам да нежностям, но ни того ни другого ему не хотелось, на мгновение ставший звеняще-пустым разум заполнялся вихрем мыслей, вихрь быстро структурировался, и гораздо интереснее было этим порядком любоваться, чем нежничать.
Берендийская народная мудрость упреждала, что, как встретишь Новогодье, так последующий год и проведешь. Если мудрости этой верить, год надворному советнику предстоял горячий и томный.
— Эльдар!
Чародей выпростал руку из-за головы и, натянув простыню на обнаженное женское тело, погладил шелк белья.
— Мыслями далеко витаешь! — Навья обиженно тянула слова, причем долгими у нее получалось и гортанное «р», и все шипящие.
Невзирая на сущность свою нечеловеческую, в страсти Сикера оказалась дамой вполне обычной, обожала понежничать, поболтать, прижавшись холодным телом к мужскому боку.
— Ну что ты, красавица, — сказал чародей ласково, — только о тебе думаю.
Он придвинулся, обнимая обеими руками завернутую в простыню подругу, прижался плотно, ощутив грудью медленное биение ее сердца.
— Вот и ври дальше, тебе несложно, а мне удовольствие. Или расспрашивать начинай. Утомленная баба языку своему не хозяйка, может, и сболтну чего секретного.
— Путаешь ты меня с кем-то, Сикерушка. — Эльдар улыбнулся в ее гладкие волосы. — Ради секретов любиться — последнее дело.
— Ну и дурак.
— Какой есть.
— Поэтому, наверное, я к тебе и прикипела, — сказала навья рассудочно.
— Уж и прикипела…
— Я же многое для тебя сделать могу, тайнами что конфетти осыпать, в карьере поспособствовать.
— Моя карьера, милая, на тонкой ниточке болтается, — он потерся щекой о ее, — да и не занимает она меня особо. А что до секретов, так я и без того, твоими стараниями в том числе, осведомлен.
— Моими? — хмыкнула навья. — Тебе трещотка твоя Абызова всю подноготную в уши льет, а я только и успеваю «да» и «нет» отвечать. Любопытно, кому в голову пришло ее с Гуннаром Артемидором свести?
— Случайность или судьба? — Про рыжую голову, в которую эта мысль пришла, Мамаев знал определенно. — Да и куда Серафиме Карповне было податься? В нашем отечестве днем с огнем сновидцев не сыскать.
— Искать просто по-другому надо. Но Гуннар?
— Что с ним не так?
— Ничей он, сам по себе, и учит Абызову так, как нужным сам считает, ни с кем не советуясь. Думаешь, откуда сия кокетка про навов столько знает? От него, блаженного!
— А он откуда? Во снах мудрости сыскал?
— Почему же во снах? Вполне в своем теле при навском дворе обретался.
— Врешь! — Эльдар возбужденно сел на кровати и повернул подругу к себе лицом. — Давно?
Она рассмеялась серебристо и показала чародею язык.
— Ради секретов любиться недостойно! Но ты нынче постарался, награду заслужил. Поэтому отвечу: не вру и давно, после последней войны.
— Пустынной или…
— Не обязана все ваши берендийские войны знать! — фыркнула женщина. — Последней нашей.
— С Навью? Двести лет с нее прошло!
— И что? Гуннара в плен взяли, его и еще парочку свенских чародеев-сновидцев, что оборону в Мокшанских болотах держали. Только те слабыми оказались, не выжил никто. А этот сдюжил, сначала в подземельях ползал, что твоя уховертка либо червь земляной, после в силу вошел, пакостить по мелочи стал. Его ко двору и допустили.
— За пакости?
— За развлечение, которое он своими трепыханиями доставил. Потешились над ним знатно, специально демонов против человечка выпускали, чтоб смотреть, как он с ними сражаться будет.
— А он?
— Дрался, — пожала навья плечами. — И остаточную силу по крупицам собирал. Этого как раз и не замечал никто, пока слишком поздно не стало. В какой-то момент потешный человечек, вместо того чтоб очередного демона порешить, оседлал его и в складки тонкого мира направил. Знаешь, что самое забавное? В Нави, наверное, до сих пор уверены, что там, между мирами, сновидец и сгинул, верхом на крылатом когтистом чудовище. Как я хохотала, когда Юлий мне про пиратского капитана на черной шхуне рассказывал! Даже лавку книжную после посетила, толковник Артемидора приобрела.
— Зачем?
— Подписать попрошу при личной встрече. — На бледных щеках нави появился смущенный румянец. — Однако беседа наша затянулась…
Она навалилась на Эльдара, сдвигая простыню:
— До Новогодья остались считаные минуты, и чтоб сечень стал нам сладким…
— Погоди! — Мамаев отодвинулся и схватил в ладони нательный оберег. — Прости, милая. Кажется, мой сечень станет суматошным.
Он быстро расцеловал навью.
— Абыз-зова, — протянула та, наблюдая, как чародей поспешно одевается. — Никуда от нее не деться.
— Не ревнуй, это служебная надобность.
— Не хватало еще тревожиться! Ступай, блаженная Серафима тебе сердечко расцарапает, а лечиться все равно ко мне придешь.
— Обожаю умных женщин!
Прощальный поцелуй вышел долгим и довольно страстным. Четверть часа ушло на то, чтоб определить направление и найти подходящую жилу. Когда над Мокошь-градом с двенадцатым ударом главных столичных часов взвились разноцветные хвосты праздничных фейерверков, Мамаев ворвался в спальню на втором этаже бобынинского дома.
— Серафима?
Девушка бросилась ему на грудь с протяжным воплем. В комнате она была одна и, судя по ее тонкой ночной сорочке, готовилась отойти ко сну.
— Иван! Эльдар, я видела Ивана.
— Где? Когда?
— За гранью. Он умер! Понимаешь, мой Болван Иванович умер!
Она заметалась, широкий ворот скользнул с плеча, Мамаев заметил плотную черную ленту, охватившую девичью шею.
— Почему ты одна? Где слуги?
Серафима смотрела сквозь него:
— Все умерли? — Быстрое прикосновение горячих сухих пальцев обожгло мамаевскую щеку. — Ты жив! Ты настоящий! Ах, какое счастье… — Взгляд карих глаз метнулся по комнате. — Зачем ты здесь?
— Серафима! Успокойся, милая, ты не в себе. Сейчас мы все поправим… — Эльдар обнял девушку за плечи, повел к кровати. — Очень правильно, что ты меня позвала.
Серафима с силою его оттолкнула, прижала ладонь к груди:
— Беги! Это не мой зов!
Она схватилась за горло, будто в приступе удушья.
— Конечно, не ты…
Мамаев резко обернулся к двери в смежную комнату, на пороге стоял князь Кошкин.
— С Новогодьем, дражайший Эльдар Давидович, — продолжил он, глядя, впрочем, на девушку. — Не буду разыгрывать комедию с вопросами, по какому праву вы, надворный советник, оказались ночью в спальне моей невесты. Арканы-то свои чародейские не теребите, сударь. Только попытаетесь, шейка Серафимы Карповны…
Князь шевельнул пальцами, девушка рухнула на пол, Мамаев подавил желание метнуться к ней.
— Ослабьте удавку, ваше сиятельство. Мертвая невеста вам без надобности.
— Прискорбная ваша уверенность, ваше высокоблагородие, проистекает от невежества. Жива ли, мертва ли сновидица, таланты ее останутся с нею и могут быть мною использованы. А что до возможности осязать рядом ее горячее тело, я вполне могу ею пожертвовать ради… да ради чего угодно.
Серафима всхлипнула и хрипло задышала, удавку, видимо, ослабили.
— Держите. — Князь бросил чародею подвеску, которую тот ловить не стал, и цепочка упала к его ногам на ковер. — Вы сейчас просчитываете, успеете ли нанести мне первый сокрушительный удар, прежде чем я убью барышню Абызову. Успеете, Эльдар Давидович, ваши силы превосходят те, что могу вам противопоставить я. Но артефакт, который сдерживает сейчас огненную силу моей нареченной, заберет ее жизнь вослед моей.
— Анатоль, — жалобно проговорила Серафима, — обещаю быть самым послушным в мире существом, сделаю все, чего вы пожелаете, но отпустите господина Мамаева.
— Ни в коем случае, милая. — Князь неторопливо приблизился к девушке, обнял ее нежно, погладил заплетенную ко сну косу, что змеилась на спине. — Господин чародей останется у нас погостить. Не зря ведь мчался сквозь ночь к тебе. Приляг, милая, мы с Эльдаром Давидовичем потолкуем.
Серафима добрела к постели, но ложиться не стала, села на краешек, сложив на коленях ладони.
— Итак? — обернулся Кошкин. — Что выбираете, господин чародей? Драку или беседу?
Он присел рядом с девушкой и, взяв ее руку, сплел свои пальцы с ее.
Эльдар стоял абсолютно неподвижно, он лихорадочно прощупывал пространство на предмет навьего поганого колдовства, пытался изучить артефакт, ленту с продолговатой камеей. Князь не солгал. На самом деле он не затягивал удавку на шее Серафимы, а постоянно сдерживал сжатие. Как только его контроль ослабнет, черный атлас задушит девушку, даже не задушит, а моментально перебьет шейные позвонки и гортань.
— Я выбираю беседу, ваше сиятельство.
— Какие у тебя верные друзья, милая. — Кошкин поднес к губам Серафимину ручку и поцеловал костяшки пальцев.
— Убей его к лешему, Эльдар, — попросила барышня Абызова, передернувшись от отвращения. — Сил уже никаких не осталось это терпеть.
Рука князя сжалась так сильно, что хрустнули суставы, Серафима вскрикнула от боли.
— Помолчи, когда мужчины говорят.
— Не желаю жить! Понял, ирод? Желаю в тонкие пределы удалиться, с любимым моим в райских кущах…
Кошкин мазнул рукой ей по лицу, девушка смолкла и упала на спину.
— Простите, Эльдар Давидович, этот нервический припадок моей невесты. — Князь пружинисто поднялся. — Расстроенные чувства, дамские фанаберии, все в таком роде… Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.
Он повел рукой, приглашая Мамаева к столу.
— Разумеется, попрошу вас надеть кое-какие обереги, чтоб сковать вашу, сударь, силу.
— Вынужден отказаться, ваше сиятельство.
— Ну бросьте торговаться. — Кошкин присел к столу и придвинул к себе стоящий на нем ларец. — Обещаю вас не убивать и не калечить…
Его взгляд скользнул по Эльдару сверху вниз.
— К тому же без этих оберегов вы останетесь заточенным в двухаршинном пространстве до того счастливого момента, когда какой-нибудь сильный чародей разрушит печать, в центре которой вы сейчас стоите.
Мамаев посмотрел вниз, начертания скрывались под ковром, но сквозь ворс чувствовались мощные колдовские вибрации.
— Согласитесь, изящно, — хихикнул князь. — Будь печать активна изначально, вы бы ее почуяли. А знаете, на чем я ее замкнул? На вашем безвкусном обереге, который вы посмели подарить чужой невесте! Как только эта пошлейшая звездочка коснулась линий… Вуа-ля!
Трепыхаться Эльдар не стал, сколь мог незаметно попытался выйти из невидимого круга, не преуспел и звонко хлопнул в ладоши. Ковер моментально вспыхнул, на мгновение стало жарко, но пламя быстро прогорело. Мамаев шаркнул ногой, под пеплом на паркете обнаружилась плотная рунная вязь. За пределы рун огонь не распространился.
— Изящно. — Чародей изобразил поклон. — Быстро с этим мне не управиться.
— Вам? — Кошкин рассмеялся. — Да уж будьте покойны, вам с этим не управиться никогда. Будете переминаться с ноги на ногу, пока не явится к вам на выручку кто-нибудь менее огненный. Кто бы это мог быть? Господин Зорин? Ах, моя невеста заверила нас, что сие уже невозможно. К прискорбию, привидения вашего третьего приятеля, господина Крестовского, Серафима Карповна в своем бреду не рассмотрела, но, думаю, он также не жилец.
Князь извлек из шкатулки пару широких металлических браслетов:
— Соглашайтесь. Не то чтобы мне требовалось ваше согласие, но не хочется затевать мальчишескую возню в спальне приличной барышни. Или не соглашайтесь. Тогда я просто оставлю вас здесь, а Серафиму Карповну тайно перевезу в свою резиденцию. Те дни, что остаются до официального представления, пролетят быстро, наполненные всяческими утехами. В них-то я сдерживать себя не собираюсь.
— Избавьте меня от подробностей, ваше сиятельство, — сказал Эльдар. — Давайте ваши побрякушки.
— Вот и славно, — опасливо приблизившись, Кошкин надел на запястья чародея браслеты, которые, будто обладая собственной злой волей, прижались к коже со всех сторон.
Мамаев вышел из круга и сел у стола.
— Теперь наконец вы изволите сообщить мне, для чего затеяли эту авантюру?
— Именно эту? — весело переспросил князь. — Извольте. Моя, сударь, драгоценная невеста, как вы уже осведомлены, сновидица и именно в этом качестве интересует меня более прочего. Мне нужно, чтоб вы, Эльдар Давидович, уговорили ее снять запреты Артемидора.
— Я?
— У вас с нею много общего: одна стихия, общие друзья…
— И вы желаете, чтоб она справилась с запорами, будучи лишенной стихийных сил?
— Не вижу связи. Сновидчество лишь питается огнем, но не исходит от него.
— Питается!
— Ах, вы сызнова торгуетесь, господин Мамаев. Если бы я не собрал на вас полного досье, решил бы, что вы, сударь, — гнум, либо купец. Серафима безо всяких чародейских штучек видит призраков, что напрямую свидетельствует о том, что огонь тут вовсе ни при чем.
Хлопнула входная дверь внизу, дом наполнился громкими голосами.
— Какой великолепный фейерверк! — высоким голосом восхищалась женщина. — Павел Андреевич, я в восторге!
Кошкин поморщился:
— Хозяйка вернулась, время сменить диспозицию. Помогите Серафиме Карповне одеться, она сверхъестественно быстро умудрилась лишиться всей прислуги. — Он пошел к выходу. — И не вздумайте безобразничать. Вы оба, горячие мои, в полной моей власти. И не шалите, я ревнив.
Дробно сбежав по лестнице — Эльдар слышал его топот, Анатоль рассыпался в комплиментах барышне Бобыниной, принялся отдавать распоряжения. Народу там было преизрядно, мужские и женские голоса сливались веселым праздничным хором.
— Сорок девять, — сказала Серафима, будто в бреду.
Мамаев вздохнул и раздвинул дверцы гардероба. В то, что Ванька погиб, он не поверил ни на секунду. А с прочим они разберутся, сдюжат, не впервой.