Глава 42

Обхватив крепкую мужскую шею, я доверчиво прильнула к своему шассу и прикрыла глаза.

Свой первый и последний полет я помнила едва ли, и память-предательница скрыла от меня подробности, не позволяя понять, понравилось мне или нет.

— И платье подождёт. — Шепнула ему на ухо, носом прижимаясь к щетинистой щеке.

Ашер поудобнее обхватил меня руками, и шагнул к высокому витражному окну, аккуратно ногой распахивая створки.

Высоко.

Ветер врывался в волосы, поднимая непослушные кудряшки, и я задержала дыхание, словно перед падением. Шаг и мы окажемся на невероятной высоте, камнем падая вниз, без гарантии выжить.

Нет, я должна доверять. Мой шасс не позволит нам разбиться, нет, однозначно не допустит того, что все было зря и мне нужно только верить ему, вручая свою жизнь на поруки.

— Ты успокоилась. — Заметил он, подойдя к самому обрыву.

— Решила, что должна тебе верить.

— И это самое верное решение в твоей жизни, огонечек.

Движение и мы падаем вниз. Летим и мой шасс не раскрывает крылья, позволяя ветру управлять падением мягко пробираясь под ткань, трепыхая ее как обычную тряпку.

Ашер перевернул меня на спину в своих руках, заставляя смотреть прямо ему в лицо и видеть голубое небо за темными волосами, что танцевали от резких порывов ветра.

— Верь мне. — Говорил тихо, но даже сквозь шум я смогла расслышать и послушно отпустила его плечи, отбрасывая руки в стороны. Позволяя свободному падению забрать меня, властвовать над моим телом, не страшась.

Я не видела землю, не знала, как она близка и только когда крылья распахнулись над головой, восторженно ахнула, понимая, что падение превратилось в полет.

Мы взлетали все выше, и Ашер продолжал неотрывно смотреть в мои глаза, словно пытался найти там страх или испуг, но их не было.

Я была свободна.

И это пьянило сильнее, чем вино. Хотелось заливисто смеяться, словно это какая-то шутка, веселая карусель на грани самоубийства, но чувствуя уверенность, ты смеешься в лицо опасности, зная, что ей до тебя не добраться.

Я смотрела на Ашера, наслаждаясь его вольностью. Он летал всю жизнь, знал, что такое свобода, в силах вознестись в небо и отпустить любой груз с такой высоты. И он учил меня. Сейчас. Учил отпускать и не бояться, брать этот момент, погружается в него как с прыжка в бездну.

Восхитительно безумно.

Безумно. Это про нас.

Все пошло против канонов и через кувырок. Горки, то вверх, то вниз, а хочется уже остановиться.

— Понравилось? — Спросил он, мягко приземляясь во дворе своего поместья.

— Да. Это было как…

— Жить?

— Да, как жить. Захватывающе и смертельно.

— Интересное виденье существования в общем. — Улыбнулся он.

— А разве я не права? Вся наша жизнь падение, и то успеешь ли ты им насладиться, зависит лишь от понимания, что приземление неизбежно.

— Ты наслаждаешься? — Спросил и сложил крылья над нами, забирая меня в родной кокон его объятий.

— Теперь буду. Я поняла, что и падать можно сладко.

— Огонечек. — Притянул меня к себе и сухими губами прижался к моему виску. — С тобой падение невероятно притягательно.

— Ашер.

— Да?

— Я не шутила на счёт рояля. Я очень голодна.

— Больше не слова. — Улыбнувшись словно змей искуситель, мужчина расправил крылья и убрал их за спину, с лёгкостью поднимая меня в воздух и заставляя обхватить бедра ногами.

— Выгони всех из дома. — Говорила тихо, с наслаждением замечая плавленое золото в его глазах. — Не хочу никого видеть.

— Ты можешь сама. Это теперь и твой дом.

— Тогда пусть все идут прочь.

Ашер, не останавливаясь, занёс меня в дом и прямиком направился к черному глянцевому роялю с золотистыми металлическими уголками, опуская меня на край крышки.

Только сейчас я поняла, что поместье Наат стало мне родным. Я поняла весь смысл его скуки и однообразия, монотонности и тяжести. Это тишина и покой. Огня и так слишком много.

— Меня крайне нервирует эта тряпка. — Сказал мой мужчина и, трансформировав палец в коготь, прижал его к воротнику, медленно опуская вниз и разрывая тонкую трухлявую ткань.

— Черт! Михаэла. — Ее имя он прорычал, гневно рассматривая полосы на моей груди оставленные бывшей невестой.

Они уже загрубели и сейчас шершавыми линиями пересекали грудь от плеча до центра ребер.

— Почти зажили. Мне быстро обработали раны, может даже шрамов не останется.

— Прости.

— За что? — Удивилась я.

— За то, что допустил это.

— Не стоит, она знатно за это поплатилась. Не думаю, что высокородной шассе пришлись по нраву сырые заплесневелые казематы.

— Злорадствуешь?

— Несомненно, мой господин.

— Тана. — Словно забыв о царапинах, он впился в меня взглядом и я, не нарушая его ожиданий, повела плечами, сбрасывая с них надоевшую тряпку, призывно качнув грудью.

— Много лет Тана.

— Врушка. — Улыбнулся, и белоснежные зубы показались из-под пухлых губ. — Ты не Тана. Нутро орет, что это неправда.

— Неправда. — Растеряв на секунду игривое настроение, я легла на спину, и выгнулась, забрасывая руки за голову. — Но это имя уже приросло ко мне как родное.

— Как тебя звали раньше? — Ладонь опустилась на мой живот, и я мышцами привычно пустила по нему волну, вспоминая как это танцевать.

— Я почти забыла его. Оно как сон, который ты стараешься выкинуть из головы поутру.

— Скажи. — Следуя губами за волнами под кожей, что я продолжала делать, подключая бедра в медленном покачивании.

— Ты слышал его не раз. Возможно, даже искал меня, как и все шассы в то время.

— Произнеси его.

Прикрыв глаза, я попробовала его языком, за столько лет забыв как это, чувствовать, прокатывать его по языку и решившись, повиновалась, на выдохе произнося свое прошлое имя.