Глава 9. Морозу удирать бы
Морозу удирать бы, он впадает в раж: играет с вьюгой свадьбу — не свадьбу, а шабаш.
По всей логике Павлу следовало сейчас собраться, сконцентрироваться, подготовиться к приезду тестя. Следовало бы, надо было бы. Вместо этого Паша решил напиться. И даже методично привел это намерение в исполнение.
И опять же, вопреки логике, сделал он это не у себя в номере, наедине с бутылкой виски. Нет, он поперся в гостиничный бар.
— Значит, так, — Павел устроился на барном табурете, поставил локти на стойку. — Посчитай мне семь шотов, я сейчас расплачусь. Ели буду просить больше — не наливай, понял?
— Понял, — невозмутимо кивнул бармен, выставляя на стойку рюмки.
— Ни хрена ты не понял, — вздохнул Паша. — Если мне приспичит — ты от меня не отобьешься. Так что сверх этого — не больше трех.
— Так точно, — даже не повел бровью бармен. — В посуду текилу налить?
— Давай ее.
Со всем своим богатством Паша устроился в самом конце барной стойки, у стены. Сейчас ему было все равно — на имидж, на то, что «а вдруг кто-то увидит». Он не мог сейчас оставаться один в номере. Раньше, когда у Патрика была Инга, он никогда не оставался один. Сейчас…
Сейчас, точнее, сегодня — она назвала его по имени. Павел боялся спугнуть это хрупкое, что, кажется, снова возвращалось в их общение. А сам он сейчас не чувствовал в себе никаких сил на то, чтобы быть деликатным, обдумывать свои слова, остроумно шутить и вообще — быть милахой Патриком. На все это сейчас совершенно нет сил. А завтра с большой долей вероятности ему предстоит разговор с тестем. Очень непростой разговор. Как его вести, что говорить Сергею Антоновичу — Паша представлял только в самых общих расплывчатых чертах. Но о деталях сейчас думать не мог. Не хотел.
К черту все. И он опрокинул первый шот. После второго около него появился бармен. Павел поднял взгляд от телефона. Он читала переписку с Ингой. И улыбался.
— Ты не бойся, я не буйный, — успокоил он бармена. — Выпью семь, потом еще три, может, потом еще парочку. И уползу к себе в номер.
— Я не боюсь, — бармен поставил перед ним блюдце с порезанным лаймом и соль.
— На хрен эту порнографию, — отмахнулся Паша. — Это только с бабами канает. А я так, чистоганом.
— Хорошо, — кивнул бармен, но блюдце убирать не стал. — Кстати, о бабах. Если будут приставать — отогнать?
— Да кому я нужен, — фыркнул Паша, замахивая третий шот. А бармен указал взглядом за его спину. Павел обернулся.
Проститутки — бич всех больших гостиниц. Конечно, не такие карикатурные, как в «Интердевочке». Очень ухоженные, стильно одетые. Но что-то в их облике выдавало, что эти женщины не просто так сидят за стойкой бара, что они — работают. Ждут потенциальных клиентов.
— Отгоняй, — кивнул Паша. — Единственная женщина, которая мне нужна, вряд ли сюда придет за мной.
— И все-таки, — бармен вдруг улыбнулся. — На всякий случай — как ее зовут? Кому вас можно будет отдать?
Паша улыбнулся. Ему уже стало хорошо. Отдать… Слово-то какое… смешное.
— Отдать меня можно будет тонкой брюнетке по имени Инга, запомнил?
Бармен кивнул. И Паша вернулся к своим шотам и телефону.
После седьмого он уже не очень уверенными руками убрал-таки телефон в карман пиджака. Нет, больше он ей пьяный писать не будет — на это соображения хватило. И Паша принялся просто пить. Причудливые завихрения замутненного алкоголем сознания унесли его снова в детство, в раннюю юность. Холодное зимнее море, удивительное, завораживающее. Первая влюбленность — в девочку с острым подбородком и удивительными глазами, темными и теплыми, как шерсть у его доберманихи Робби. Паша туда попал не по заслугам, а так… в общем, попал и попал. А там умненькие дети, всякие развлечения и… она. Очень умненькая девочка с острыми локтями, тихим смехом и удивительными историями. Паша тогда почему-то сразу уверился, что это обычное дело, что в мире, в большом мире, который ему не так давно открылся, встретится на его пути еще не один такой человек. С которым ты дышишь в унисон, и все вам друг про друга понятно, и при этом тебе с ним бесконечно интересно — так, что разговариваете взахлеб. Он понимал, что она особенная. Но почему-то думал, что еще попадутся, встретятся люди, с которыми ему будет так же легко и свободно, как с ней.
Юность, полная больших иллюзий. Первая влюбленность. Яркая, пахнущая солеными студеным воздухом, секретами на ухо и горстью камней, которые она ему высыпала за шиворот. И побежала. А он догнал, и они упали вдвоем на холодную гальку. И тут шевельнулось что-то внутри — горячее, уже не детское, уже предвестник гормональных бурь и гроз подступающей юности. И был поцелуй — первый, обморочно сладкий, неловко прижавшись сухими губами. И кто-то кричит вдалеке, и они вскакивают и быстро идут назад, к другим. Взявшись за руки.
Кто-то за его спиной громко расхохотался, и Паша вздрогнул. Он взрослый мужик, он ушел от жены, у него завтра разборки с тестем касательно и работы, и семейной жизни, у него вторая очередь проекта, с которым он уже третий год носится, вот-вот должна выйти в производство. А он что? Сидит в баре, пьет текилу и вспоминает какую-то девчонку пятнадцатилетней давности.
Ну не дурак ли? И Паша махнул бармену. Тот поднял два пальца.
Ну, два — так два. Нам не надо девятьсот, два по двести и пятьсот…
***
Инга разблокировал экран телефона. Сообщений нет. Патрик молчит
Вот что ты делаешь, Инга Михайловна Дубинина?
Ты же проклинала его. Ты говорила — нет, ты даже кричала — пусть не в голос, но внутри, про себя — что ненавидишь его. Ты прорыдала из-за него в подушку целую ночь. Ты собиралась из-за него уволиться. Ты…
Ты поцеловалась с ним. С человеком, на которого ты работаешь и который платит тебе деньги. С человеком, который тебя обманул. С человеком, который, между прочим, женат!
Инга оперлась лбом о руки.
Она не понимала его совсем. Все, что она знала о нем, никак не укладывалось в то, что он делал. Его поступки были необъяснимы.
И, тем не менее, поцеловала. А дальше — выполнила его абсурдную просьбу и вернула Патрика в контакты. А сегодня, во время рабочей встречи в «Т-Телеком», вздумала дразнить его этими чертовыми чулками. И назвала по имени.
Паша.
Так, наверное, называет его жена. Паша, Павлуша, Павлик. Пашка.
Инга не могла представить, чтобы кто-то называл его Пашкой. Это же Мороз. Павел Валерьевич Мороз. Человек-лед. Человек, которого она его не понимает. Человек, которого она боится — именно потому, что не понимает. И от которого сейчас ждет сообщения.
Словно в ответ на ее мысли телефон пиликнул.
Это Патрик.
В сообщении значилось: «Я здесь» — и какая-то абракадабра. Инга не сразу поняла, что это ссылка на местоположение. Ткнула в нее. Бар в гостинице в центре Москвы.
И что это значит? Патрик назначает ей таким вот экзотическим образом свидание?
Да сейчас прямо!
Нет, конечно, не сейчас. Ей потребовалось двадцать минут на сборы. Нет, никаких чулок. Оделась Инга по-походному — джинсы, кожаная крутка, рюкзак на плечо. Да и вообще, это она не к Патрику едет. Так, надо прокатить «бэху». А то машина большей частью стоит на парковке. А сейчас по Москве ехать уже можно. И Инга решительно заперла дверь.
Поездка и в самом деле принесла ей неожиданное удовольствие. А то что за глупость — купила себе авто, о котором мечтала — пусть не новое, но в у официального дилера, в салоне. Хорошую машину, о которой мечтала. А ездит на ней от случая к случаю, все же на метро — удобнее и быстрее. Но сейчас, летя по темным улицам столицы и подпевая «Imagine dragons», Инга наслаждалась дорогой и совсем не думала, зачем она едет к человеку, которого не понимает. Которого боится. И который прислал ей сообщение «Я здесь».
***
В указанном баре Мороза не оказалось. То есть, так Инге показалось, когда она стояла и оглядывалась. Место понтовое, дорогое. И она тут…
— Вы Инга? — неожиданно спросили ее из-за спины.
Она обернулась. Невысокий крепкий парень, черные брюки и жилет, белая рубашка. И ярко-желтая в горошек бабочка. Бармен — ясно вдруг поняла Инга. Кивнула.
— Да, это я.
— Вам сюда.
«Сюда» оказалось концом барной стойки, где у стены, положив руки на темную деревянную поверхность, мирно спал… Павел Мороз.
— Вот ключ от его номера, — бармен вложил в руку Инги пластиковую карту. — Если нужна помощь — я рядом.
Инга растерянно кивнула. Помощь? Кто бы ей самой объяснил, зачем она тут? И что ей теперь делать? А делать нечего, кроме того как что-то делать.
Инга подошла к мужской фигуре и тронула за плечо.
— Павел… — «Валерьевич» застрял в горле. — Павел… — тряхнула сильнее. — Паша!
Темноволосая голова поднялась со скрещенных рук. На щеке отпечатался круглый след от циферблата часов, вид сонный, а взгляд — затуманенный.
— Инга? — он несколько раз моргнул, потер глаза. Попытался сесть ровно и едва не упал с высокого барного табурета.
Та-а-ак…
Инга обернулась к бармену. Он виновато развел руки, а потом показала на пальцах цифру девять. Что это значит? Инга снова посмотрела на Мороза, который упорно тер лицо. Выпил? Девять? Девять чего? А впрочем, какая разница — чего. Это все равно — до хрена. Вот только с пьяными морскими звездами она еще не возилась! И ведь имя ее бармену сказал, предусмотрительный какой! А вот координаты, похоже, отправил случайно. Или нет? Кто их, этих морских звезд, разберет!
Однако, деваться, видимо, некуда. Не бросать же его здесь — раз уж приехала.
Инга снова обернулась к Морозу.
— Павлик, пора домой.
— Я замерз или проголодался? — пробормотал Мороз, вставая. Пиджак, который лежал у него на коленях, упал на пол. Он попытался его поднять, и зря. В итоге, пиджак подняла Инга, пока Мороз восстанавливал с помощью барной стойки равновесие.
— Ты нажрался, как свинья, Павлик, — вздохнула Инга, подставляя плечо. — Давай, Паша, живенько ножки переставляй, раз-два, раз-два, правая-левая.
Он вдруг рассмеялся и, подав Инге руку на диво галантным жестом, довольно ровно пошел с ней под руку к выходу из бара.
***
Они без приключений добрались до номера с панорамным окном на горящую огнями столицу. Ну а как иначе, только так. Какого вот только черта он делает в гостинице?
Мороз на ее вопросы — пусть и мысленные — отвечать не стал. Плюхнулся в белое кресло и оттуда стал наблюдать за Ингой. А она ничего не могла с собой поделать — стянула кроссовки, потому что мысль о том, чтобы ступать обувью на этой молочно-белый ковер — ужасала. Хотя зачем ей вообще на него наступать? И в номер зачем проходить? Мавр сделал свое дело… знать бы еще — какое. Ладно, раз уж разулась…
Инга прошла, с наслаждением чувствуя прикосновение к ступням через тонкие носки мягкого ворса ковра. Нестерпимо захотелось снять носки и стопой провести. Но вместо этого она аккуратно повесила на спинку стула пиджак и отвесила шутовской поклон Морозу.
— Могу идти?
— Нет, — ответ прозвучал быстро и хлестко. И так же быстро — и совершенно для нее неожиданно он встал, дернул ее на себя — и вот они уже в кресле вдвоем.
Точнее, Мороз на кресле, а она… на Морозе. Вернее, у него на коленях.
Инга застыла. Если до этого все напоминало какую-то фантасмагорию, то теперь — полнейший абсурд.
А он смотрел на нее своими светлыми и неприлично прозрачными глазами. Смотрел так долго, что она стала нервничать всерьез. Но не могла ни пошевелиться, ни встать, ни отвести взгляда. А потом Павел вздохнул и вынес вердикт.
— Откуда ты только взялась на мою голову?
Вопрос был настолько нелепый и наглый, что Инга растерялась. И Мороз этим воспользовался.
Он ее поцеловал.
Может быть, он и нажрался как свинья. Но на способности целоваться это никак не сказалось. И пахло от него по-прежнему вкусно. Его сумасшедшим парфюмом и почему-то еще лаймом. У него настойчивые и даже немного жадные губы, нахальный язык и горячие руки. И все это — совершенно сногсшибательный коктейль, от которого не то, что ноги отнимаются — у Инги начинает кружиться голова. И губы сам собой открываются, и язык тоже сам собой, и руки тоже — на шею. Пальцы помнят, какие его волосы наощупь.
Это был совершенно умопомрачительный поцелуй. Именно так: умо-помрачительный. Когда забываешь обо всем, и тонешь, и вообще ни о чем не думаешь, а только — гладко, влажно, горячо, быстро, медленно. И лайм.
А потом Ингу совершенно так же нагло и недвусмысленно спихнули с колен. Так, что она едва не упала.
— Уходи, — мрачно буркнул Мороз. Воротник рубашки набок, сам весь взъерошенный и… совершенно на вид трезвый. Хотя взгляд… взгляд тяжелый.
— П-п-почему? — не нашла ничего лучше, чем задать, заикаясь, этот дурацкий вопрос. Еще секунду назад ее целовали — настойчиво и жарко. А теперь говорят «уходи».
— Потому что если ты не уйдешь — я тебя трахну. Я пьяный. Вряд ли тебе со мной сегодня будет хорошо. Я не хочу, чтобы тебе было со мной нехорошо.
Он произнес это отрывисто. Будто делая выдох после каждой фразы. Чтобы до нее лучше дошло.
Дошло.
Ах вот как ставится вопрос….
Ингу охватило состояние звенящего бешенства. Выдрал на ночь глядя из дому. Потом она его, пьяного, тащила в номер. А потом, оказывается, что не такой уже он пьяный — судя по поцелуям. А потом выясняется, что все-таки пьяный.
А не пойти ли вам, Павел Валерьевич, в пеший тур с сексуальным уклоном?! То есть, говоря по-русски — на х*й?!
Совсем не чувствуя теперь мягкости ковра, Инга прошла к двери, быстро обулась. Мороз смотрел на нее из кресла все так же мрачно. И вместе с тем как-то… Как будто отчаянно, до боли хотел, чтобы она осталась.
Ну уж дудки!
— Не стоит у тебя — так и скажи… Патрик.
— А ну стой! — взревел он. И вскочил, едва не опрокинув кресло. Но поздно.
За ее спиной защелкнулся замок, Инга летела по коридорам, открывая двери, потом через ступеньку по лестнице, через крутящие двери на улицу, вдохнуть прохладный воздух. Жарко. Расстегнула до конца куртку и быстрым шагом пошла к машине.
А там, опершись руками с телефоном о руль, быстро набрала сообщение.
Инга: Я расстегиваю твои брюки. Какие на тебе трусы? С Патриком?
Патрик: Ты где? Где ты, блин?!
Инга: Далеко. И рядом. Ты чувствуешь мое дыхание? Как мои губы касаются твоего члена сначала через тонкую ткань белья. А потом… потом я медленно стягиваю вниз и обнажаю его. Ты красивый, мальчик мой.
Патрик: Ты хочешь, чтобы я сдох?! Где. Ты.
Инга: Не надо было меня выгонять.
Патрик: Вернись. Пожалуйста.
Инга: Ты видишь мои губы совсем рядом с твоим пахом? Как медленно мои губы приближаются к твоей плоти? Я облизываю губы. А скоро буду облизывать… знаешь, что?
Патрик: Я сдохну сейчас! Хочу тебя…. Умираю, как хочу.
Инга: Покажи, как. Пришли мне фото себя.
Они замерли оба. Он, в белом велюровом кресле. И она, на черном кожаном сиденье авто.
Он встает. Бутылку минералки из холодильника. Выпить половину. Потом ее же приложить к затылку. Нет. Не трезвеет. Потому что пьян он не только текилой.
В темноте салона авто не видно, каким темным горячим румянцем пылают ее щеки. Ты же не сделаешь этого? Или сделаешь? Насколько ты пьян?
Очень. Потому что приходит фото. Расстегнутых мужских брюк, спущенных трусов — темно-синих — и того, что все это венчает.
Инга медленно сползает по сиденью. Почти под руль. Развидьте мне это… как теперь куда-то ехать?! Когда больше всего хочется вон из салона машины и туда, обратно, к нему, когда он такой, такой…
Патрик: Довольна?!
Инга: Паша, будь хорошим мальчиком, поласкай себя.
Возбуждение горячим тугим комком бьется внизу живота, болезненно отдаваясь во всем теле, до кончиков пальцев. Он этим не баловался черт знает сколько лет, и вот теперь… Дожил. Доигрался. Да кто б ему сказал… Не поверил бы…
Инга: Пришли мне еще фото. С рукой.
Патрик: Ты тоже. Играем на равных.
Задние стекла тонированные. На ватных ногах Инга перебирается на заднее сиденье. Какое получается фото, даже не смотрит — снимает не глядя. А получает ответ.
То же и рука. Манжет белой рубашки с запонкой — почему-то за это цепляется взгляд. Опять манжеты, черт бы их подрал. А смотреть дальше, на другое, вообще не-воз-мож-но. Потому что фантазий уже не хватает, они не дают того, что хочется. А хочется ощутить эту тугую налитую спелость губами. Языком. Хочет этого не меньше, чем он. Взять и наполнить свой рот им.
Тяжелый морок похоти прерывает писк очередного сообщения.
Голосовое. Палец дрожит, скользя по экрану. И звучит его голос, хриплый, задыхающийся.
— За все, что ты со мной сегодня творишь, ты даже не представляешь, что я… с тобой… сделаю… — голос его сбивается, сообщение заканчивается. При мысли о том, что он там и в самом деле ласкает себя, становится жарко уже совсем невыносимо. Теперь и думать бессмысленно о том, чтобы бежать к нему. Ноги просто не удержат.
Патрик: Где твои руки?
Инга: Там же, где и твои.
Патрик: Ласкай себя, девочка моя. Давай вместе.
После он с остервенением вымылся в душе, рухнул на постель и мгновенно уснул. А ей еще пришлось тащиться полчаса домой. Предварительно лишь вытерев дрожащие руки влажными салфетками.
***
Утром голова болела, но умеренно. Думал, будет хуже. Однако ощущение — или предчувствие чего-то апокалиптического накатывало медленно и неотвратимо.
Ах да, тесть сегодня приезжает. Для разборок по всем фронтам.
Нет. Не в этом дело. Что делать и как говорить со Смирновым, Павел себе представлял, пусть не во всех деталях, но представлял. А тут что-то неопознанное и непонятное грызет изнутри. Словно забыл сделать что-то важное, очень важное. Или, наоборот, сделал что-то, чего не должен был делать ни при каких обстоятельствах. И забыл об этом.
Из-под белого одеяла выпросталась мужская рука, нашарила телефон на полу, поднесла к лицу. И через секунду раздалось безнадежное:
— Бл*****дь….
Падать дальше некуда. Паша отложил телефон и зажмурился. Но картинка перед глазами стояла, как будто глаза по-прежнему открыты. Много ли есть людей, которые могут похвастать фото своего члена в телефоне? Если отбросить порноактеров и извращенцев? Похоже, ты один такой придурок, Павел Мороз. Ну, или, точнее, добро пожаловать в полк извращенцев. А если бы она попросила вчера видео? Тогда бы сразу и в порноактеры записался заодно. Потому что вчера… вчера… вчера он не мог ей отказать. И думал только о ней. И хотел только ее. И принадлежал только ей.
Паша уткнулся лицом в подушку и застонал. Прекрасно он себя замотивировал на сегодняшний разговор с тестем. Ладно, надо вставать. Идти в душ. Заказать завтрак в номер. И на время выключить из головы весь вчерашний вечер.