Глава 6. Вам есть что добавить?

— Helen —

— Вам есть что добавить? — уточняет полицейский в незнакомой мне форме. Никогда подобной близко не видела. Кажется, она присуще именно обвинителям.

Наша очная ставка продолжается уже более сорока минут. И она совершенно не похожа на то, как мне описывали её ранее.

Мой адвокат молчит. С отсутствующим видом пялится в стену, поверх плеча должностного лица. Мой адвокат… Какой бред. Собираясь сюда из больницы, вместе с конвоем, я и подумать не могла о том, что буду нуждаться в его услугах. Приняла его наличие за формальность. Согласилась на первого, кого предложили. Он молчал в ходе долгого монолога, беспочвенных обвинений, брошенных в мою сторону и доводов, вывернутых наизнанку. Он молчит и сейчас, когда у обвинения закончился поток аргументов. Когда на меня вылили столько грязи, что сразу и не отмыться.

На столе, передо мной десятки заказных статей о том, как жадная до самопиара журналистка решила взять интервью у важного человека. Именно у того, кто прежде никогда не беседовал с прессой. На столе, передо мной, есть публикации местных СМИ, есть те, под которыми красуется подпись моих коллег, есть более весомые новостные издания. Все они коверкают суть произошедшего. Вернее и вовсе переписывают общую картину. По техническому заданию и четкой методичке. По мнению данных экспертов мне сорвали сенсацию, к которой я столь долго стремилась. Работала на износ, опуская все вехи настоящей жизни. И вот, практически на пороге желаемого, вместо могущественного властителя империи, мне предоставили для разговора начальника его охраны.

В общем, сенсация могла не сложиться, если бы не моя изворотливость и желание лёгкой наживы…

Прикрываю глаза рукой. Плавно спускаю её на губы и болезненно выдыхаю. Меня учили писать по заказу. Меня учили ставить идею выше собственного мнения. Меня учили затыкать совесть. Но… Настолько аморально себя вести, вытирать ноги о журналистскую этику, нагло врать и без стеснения подписываться под заявленным своим именем, как коллеги? Нет. Этому меня не учили.

— Вам есть что добавить? — повторяет полицейский в странной форме.

— Прошу заменить моего адвоката.

— Frau Hoffman, — начинает язвительно. — Ваше прошение может быть исполнено на следующем досудебном слушании. В ходе изложенных фактов я назначаю его на послезавтра. Так же вы можете заявить присутствие своего адвоката, если вас не устраивает государственный правозащитник.

Молча киваю. Сидящий по правую руку от меня облегчённо выдыхает. Ощутимо пресмыкается перед сильнейшим, а ведь он именно тот, кто был обязан законодательно отстаивать мои права.

Заголовки газетных статей ощутимо колют глаза. Предоставленные видеоролики искажают факты. Тот, кто сидит напротив меня с каменным лицом, так же не промолвил ни слова. Только кивнул на уточнение личности и размашисто подписал протокол допроса. За него отвечал адвокат. Тот, кто при желании уболтает и мёртвого. Да ещё выбьет из него любые признательные.

— Frau Hoffman, вам есть что добавить к услышанному? — в очередной раз пытает вопросом Господин обвинитель.

— Я не стану больше ничего говорить, — ощутимо сглатываю, принимая на себя всю неизбежность. Двое суток. Позади. Мне не позвонили с работы. Семью тоже, видимо, о чём-то уведомили. Мне никто не звонил. Меня никто не тревожил. И, если я до последнего была уверена, что сидящие напротив захотят уладить всё миром… Беседы с психологом и с самим Всеволодом Александровичем не позволяли усомниться в обратном… То, сейчас… Теряюсь в ответе, в чём обвинят меня послезавтра. Проституцию мне уже приписали. Видимо.

Смотрю вперёд. На высокого мужчину перед собой. Его отличает какая-то непривычная гордая выправка. Он не похож ни на кого из присутствующих в зале. И словно занимает его целиком. Давит своей энергетикой. Никто не смотрит ему в глаза. Почему-то. Я ненароком следила. Все присутствующие словно избегают его. На подсознательном уровне. Незримо.

Он же, всё это время смотрит куда-то сквозь меня. Словно и не видит вовсе. Будто я пустота. Прозрачное облако. Нечто не стоящее или недостойное столь дорогого внимания. Ледяные глаза не отражают ни единой эмоции. Мимики на лице нет. Передо мной истукан. Холодный. Бесчувственный.

А я помню его другим. Требовательным. Жёстким. Жестоким. При одной мысли об этом тело ощутимо начинает ныть и болеть. Везде. В местах ярких отметин. Лоб нервно напрягается. Брови практически сдвигаются вместе. Исполосовывают кожу морщинками, которых ещё нет. Или не было. Пару дней назад. Точно. До этого времени. В памяти ощутимо оживает фантом и эти два человека никак не стыкуются вместе! Словно существуют в параллельных вселенных. Один скупой на эмоции, а другой жаждущий их. Выколачивающий то, что ему необходимо. Силой. Под любым из предлогов.

— Frau Hoffman, — откровенно вздыхает Господин обвинитель. Я прослушала всё окончание его речи, за своими мыслями, образами. — Вы согласны с тем, что нахождение подозреваемого на свободе не несёт для вас никакой опасности?

— Не согласна, — выпаливаю и поджимаю губы. Под прицелом взгляда, что смещает фокус зрения на меня. Ни дышу. Ни шевелюсь. Ни моргаю. Даже это сейчас делать страшно.

— Вы уверены? — давит тональностью обвинитель, проставляя мне ещё один ультиматум.

— Да, — на выходе. Часто глотая тяжёлый воздух. Кивая в такт каждому вдоху. Уверена. Что хочу запереться на все замки и забраться в самый далёкий угол. Если весь компромат и обвинения против меня заготовлены в тот момент, когда он находится здесь, то чего ждать, когда окажется на свободе?

Я просто уеду куда-то на время. Заберу заявление… Уверяю себя, только ничего не выходит. Такой найдет при необходимости. В самой дальней дыре, если до этого сам меня туда не засунет.

— Засвидетельствуйте решение, — чеканит не добро.

Мужчина в незнакомой форме подписывает документы и поднимается с места. Направляется к выходу, бросая на ходу в мою сторону: — Жду вас послезавтра, Фрау Хофманн, на досудебном слушании. Надеюсь, вы будете в добром здравии.

— Спасибо, — вновь звучно сглатываю. Перевожу глаза на того, кто сидит напротив меня. Его таранят меня тысячью ледяных игл. Режут на части и признают меня за никчемность, на которою нет смысла растрачиваться.

Адвокат что-то шепчет своему подопечному. Он слушает. Я в этом уверена. При этом его лицо также безэмоционально. Не дрогнул и мускул, а я… Ощущаю будто меня давит под прессом его взгляда. Не могу ни встать, ни вдохнуть полной грудью. Молю про себя лишь об одном: чтобы его скорее увели, чтобы я трусливо сбежала.

— Это всё обратимо, — лукаво протягивает пожилой еврей. — Задумайтесь об этом, милочка.

— Звучит как угроза.

— Что вы? — смеётся весело и открыто. — Исключительно совет. Мне по национальности запрещено работать бесплатно, поэтому он настолько короткий.

— Кирилл Леонидович, — обращается в другой тональности к мужчине. — Я уже сейчас опротестую данное заявление и уверяю вас…

Затыкается на полуслове. Даже я понимаю, что лучше не досказать. И не уверять. Не обещать ему вовсе. Иначе…

На руках подозреваемого защелкивают браслеты. Прослеживаю напряжение мышц. Кулаки с белеющими пальцами. Красивые руки. Со стороны. Мужские. Тяжёлые. Те, что казалось бы должны защищать, а они в противовес легко остановят в желании убежать от владельца. И пристолбят к твердой поверхности. Да и шею свернут. Тоже запросто.

От подобной аналогии по спине пробегает противный холодок. Тело уже давно ощутимо знобит.

Один полицейский спереди. Другой сзади. Далее адвокат. Уходят. И помещение разом становится светлее и шире.

— Мой вам совет, — впервые слышу возглас своего адвоката. — Подпишите всё, что вам сейчас подадут. Заключите мировое. Иначе вас не просто уничтожат. Вас сожрут. Пережуют. И выплюнут.

Он так же покидает допросный кабинет. Оставляет меня один на один со статьями на столе и моими мыслями. Беру в руки по одной и начинаю вдумчиво читать. Отбрасываю в сторону мысленный мусор и пытаюсь добраться до сути. Чего они хотят? Уничтожить мою карьеру? Так не сильно-то я в ней и преуспела. Хотят заткнуть мне рот? Тогда почему начальник и подчинённый ведут себя столь противоположно? Меня всегда уверяли в том, что мужчина, взявший женщину силой, уже таковым не является. Снял с себя гордое звание. Настоящие мужчины так себя не ведут… Применимо ли данное убеждение к тому, кто сидел напротив меня истуканом? Ведь ему так сильно не понравился мой отказ. Дважды. Правда, во втором случае, при свидетелях мне позволили отделаться лишь лёгким испугом.

Или… показалось и всё ещё впереди?

***

— Кир —

Хелен. Встречаю её на выходе из серого здания. Идёт вся в своих мыслях. К груди прижаты газеты и распечатки. Замечает меня за несколько метров. Резко останавливается. И даже пошатывается по инерции. Красивое лицо сводит судорогой. Глаза начинают блестеть. Неестественно. Ни от радости встречи уж точно.

Закусывает губы. Нервно осматривается по сторонам. Никого. А словно ожидала облаву.

Лисовская и Кац давно греют задницы в автомобиле. Отослал их на парковку. Подальше из виду. Прибить обоих было бы гуманнее. Честнее. Ей Богу. Если бы только имел на то позволение! Без зазрения совести избавился бы от обоих. Сейчас это кажется проще, чем то, на что меня нынче сподобили: делать вид, что всё хорошо, закрывать глаза на хаос, что эта троица сотворила вокруг!

Она стоит. Почти не дышит. И не шевелится. Светлые волосы девушки элегантно убраны вверх. Красивую фигуру подчёркивают строгие брюки и темная водолазка. Наряд скрывает от прямого взгляда шею, плечи, руки и ноги.

Едва не сплевываю от всей этой маскировки. Хотел как лучше. Для неё. Поручил санитарке купить что-нибудь подходящее к выходу. В итоге одежда визуально скрывает всё самое важное: те синяки на которые не поскупился Всеволод, то моральное унижение, которому её подверг, и даже тот страх, которым сполна наградил. На контрасте с темным её лицо не смотрится слишком белым, но и живого румянца на щеках почти незаметно.

Приметив меня, она ещё крепче прижимает к груди бумагу. Ощутимо напрягается. Словно и не было всех этих часов, в которые мы увлеченно болтали. И бумажных стаканчиков из-под кофе, тоже не было. Ими не заставлен пустой подоконник в палате.

— Мисс Хелен, — проговариваю неспешно. Мне казалось, она даже привыкла к данной формулировке. Не столь правильной да, но уж лучше, чем моё имя, что звучит в её исполнении.

Нервно мотает головой и поджимает губы в нежелании ничего отвечать. Опускает взгляд. Отводит голову в сторону и буквально пробегает мимо меня. Только маленькая сумочка, надетая через плечо, глухо отбивает ритм хлопая хозяйку по бедру.

— Я бы хотел всё объяснять, — бросаю вдогонку. — Я не причастен, — усмехаюсь, процеживая остаток себе под нос.

Она исчезает за поворотом. Там дорога. Остановка общественного транспорта. Такси. Чёрт! Убил бы этих двоих. Троих. Ей Богу! Для чего люди вообще создают себе правила, если не собираются их соблюдать?! Для чего существуют моральные нормы?! Да, я сам не из тех кто соблюдает законы! Но подобные подлости даже для меня уже слишком.

Возвращаюсь в машину. Занимаю водительское. Лисовская пытается подать голос. Схлопываю перед её лицом пятерню пальцев. Дублирую тихо:

— Молчать.

Включаю музыку и топлю газ в пол. Никто не спорит. Все знают свои грехи. К чему сотрясать небо озвучиванием известного?

— И всё же ты с*ка, — не выдерживаю тягомотину молчания. Выпускаю с протяжным смешком.

— Кирилл Леонидович, я бы вас попросил…, — тактично затыкает мне рот Кац.

— Сам напросился, Кир, — недовольно парирует Юлька.

— Ты прошлась по ней не по приказу Бажена, а из-за меня?

Озвучиваю. И не верю.

Она кратко кивает.

Начинаю ржать в голос. Так что кажется машина сотрясается от вибрации. Руль держу одной. Слёзы от смеха вытираю второй рукой. Сука! Очередная, блядь, мелочь и всё пошло по накатанной!

— Свали на хрен отсюда, — выдаю в её сторону позже. Тише. Слежу за дорогой, а сам её будто не вижу. — Я уже не шучу, Юль. Реально советую. Иначе подлетишь под горячую руку.

— Я свидетель. Как и ты, Кирочка, — отражает нападки мнимым бесстрашием. — Уеду, как только закончится. Вообще уволюсь. Достали.

— Побыстрее бы, — подначиваю, получая ощутимый удар в бок.

С курса не сбивает. На реакцию не влияет. Но желание разобраться с ней, и отомстить при возможности, естественно оставляет.

— Отзови своих и выдай опровержение. Девчонка, итак, морально раздавлена и сильно напугана. Не дай Бог что с собой натворит. Это останется на твоей совести.

Лисовская молчит, отвернувшись к окну. Дует губы и думает. Игнорирует услышанное. Но слышит. Умеет. Даже сквозь шум. При многозадачности. Умеет. Улавливать важное.

— Отзови своих. Пусть оставят её в покое.

— Не могу. Уже, — кусает губы, и нервно сотрясает мыс туфельки. — Если так переживаешь, то сам присмотри за ней эти дни. Я обещала Сэнсэю и доведу дело до конца. Её карьера накрылась. Может расслабиться и выдохнуть. Подпишет бумаги и свободна на все четыре. Впереди ещё целая жизнь. Может благодаря Всеволоду ещё и остаток её не успеет профукать!

— Реально так думаешь? — смеюсь. Параллельно музыке. Отчего-то уже без злости. Последняя озвученная ей фраза цепляет. За живое. Бажен ловко меняет жизни всех тех, кто непосредственно стыкуется с ним на пути. К сожалению, мисс Хелен не становится исключением из привычных мне правил. Пожалуй и впрямь проще до неё донести исход присказки «всё, что не делается», чем лезть на рожон и бороться с чудовищами в виде ветряных мельниц.

— Довезу вас до места и уеду, — не понятно перед кем объясняюсь. Юлька всё так же сидит отвернувшись к окну. Кац, кажется и вовсе уснул.

— Слишком сильно глаза не мозоль окружающим. Это могут расценить как давление, — советует со знанием дела. Сама же устроила ловушку, а теперь бросает ниточку по которой возможно выйти из лабиринта.

Не благодарю. Она и не требует. Молча следуем до пункта прибытия. Так же молча высаживаю пассажиров у нужного корпуса. За забором и за КПП. Разворачиваюсь и вновь отчаливаю в сторону города. Мне известен её номер, адрес. Я даже могу проследить точно ли она находится дома. Установил на мобильный маленький маячок. Не приметную программу. На всякий случай. Да только проверять не берусь просто еду. И пытаюсь разобраться: зачем? Что я жду от этого разговора? Будет ли он? Соизволит ли вообще ко мне выйти? И какие чувства вызывает во мне её присутствие рядом?

Последний вопрос самый сложный. На него нет ответа. Есть лишь ощущения и ассоциации. Тепло. Свет. Мягкость. Нежность. С ней просто. Никогда ни с кем рядом так не было. Легко. Спокойно.

Набираю спецов. Громкий гудок заставляет вибрировать динамики. Сжимаю челюсти и жду. Второй. Третий.

— Я могу лишить всех полномочий Лисовскую? — рявкаю на короткое нейтральное «да», что прозвучало ответом.

— Кирилл Леонидович, как вы себе это представляете?

— Хочу перекрыть ей любые доступы к вседозволенности над Хофманн, — начитываю приказным список желаний. — Хочу, чтобы моё слово тем, кто ей подчиняется, стало весомее. Хочу, чтобы полетели опровержения.

— Мы подумаем до завтра, что можно сделать, — заявляет безэмоциональный голос, похожий на механический. Секунда и салон вновь наполняется музыкой. Тот, кто принял задание сам разберётся с его исполнением. Сам спишет с моего счета круглую сумму. И надеюсь, что сам не откажется тем, что оно не под силу.

Выдыхаю. Руки по автомату выкручивают руль в нужном направлении. Я знаю этот район. За пару месяцев объездил всё вдоль и поперек. Просто катался от нефиг делать. Сейчас пригодилось. Возможно.

Пальцы всё же тянутся к телефону. Запускают на экране отслеживание. Адрес совпадает с тем, на который я еду. Значит дома. Значит не всё потеряно. Всё возможно.

Купить цветы? Банально и в этой ситуации звучит перебором. Конфеты, сладости? С этим проще к Лисовской. А тут… Останавливаюсь возле кафе. Набираю разнообразие готовой еды и заказываю плитку-подстаканник на четыре порции вареного кофе. Если откроет разговор у нас будет долгий. Если нет? Придётся заехать ещё и в кондитерскую. Подмазаться к Юльке её же методами, да притупить бдительность, пока спецы работают над решением и устранением моей проблемы.

***

— Всеволод —

Досудебные прения. Очередная тягомотина, но уже в новой локации. Расширенное пространство вокруг. Незнакомые лица. Допрос. Заезженная тема, не требующая столь тщательного обсуждения. Ноющая головная боль от нехватки никотина в крови. Отсчёт в висках на секунды. И писк. Противный. Как перед детонацией.

Четвертые сутки. Отсутствие нормального сна, отдыха. Жизнь по режиму. По команде. Осталось только кому-то озвучить громогласное «фас» и я среагирую молниеносно. Разнесу к чертям эту клетку и уничтожу причину своего заточения. Ту, что осознанно вижу второй раз в жизни, и уже ощутимо не переношу на дух. Ту, что Лисовская грозилась раздавить, но на деле лишь слегка потрепала. Она всё ещё продолжает сидеть напротив. Приняла скромную и закрытую позу. Нерешительно смотрит в стол. Прячет от меня взгляд.

— Юль, — зову тихо, комментируя слова обвинителя об обязательном прохождении потерпевшей ежедневных консультаций с психологом, в рамках предписанной ей реабилитации. — Скажи-ка на милость, тебе бы тоже потребовался мозгоправ, если я бы я с тобой переспал?

— Всеволод Александрович, — шикает Кац, используя возможность обратиться по настоящему имени, пока нас не слышат.

— В этом случае скорее психиатр понадобился бы тебе, Сэнсэй, — тихо, но весело заключает моя представительница.

— И я о том же, — вздыхаю, задолбавшись искать ответ на банальный вопрос. — Какого чёрта я всё ещё тут? Вы не способны купить её заявление, что всё произошло по-взаимному? Так заставьте её замолчать. Перекройте кислород. И делу конец.

— Мы делаем всё возможное, — бурчит старый еврей, натягивая на лицо маску презрения ко всем окружающим.

Обвинитель продолжает зачитывать список деяний, в которых меня подозревают. Краем слушаю. Рассказывает. С выражением. Манерно. Вызывает истошное желание встать и жеманно поклониться, за столь беспристрастное признание моей многогранной личности.

От скуки рассматриваю девчонку из-за которой оказался по эту сторону решетки. Маленькая и тихая с виду, а осанку держит манерно. Даже с опущенной головой. Как знамя, что ещё развивается на макушке флагштока. Она не признаёт за собой поражение. И если сейчас ей вновь зададут вопрос о моём освобождении, наверняка ответит повторным отказом.

— Я не пойму где он прохлаждается, — тревожно выводит Лисовская, то и дело отвлекаясь на телефон. — Обещал быть, а сейчас поставил меня в полный игнор.

— Ни с проста, маленькая, — хмыкаю, а горло подпирает осознание неизбежного. Восприятием тошнотворной действительности. В воздухе уже витает зловонный запах предательства.

Сложно сказать, что именно нашёл или приметил Левицкий, в той, что продолжает сидеть напротив. Почуял своё? Внешне она и в правду не похожа на проститутку. В адекватном я бы это заметил. Скорее это типаж учительницы, переводчика или одного из этих богохульных, что вечно ищут всех обиженных и обделенных. Послы доброй воли, волонтеры и прочие отбитые на голову, для кого деньги — ругательство или возможность помочь окружающим. Люди, уверяющие, что счастье не купишь за шелест купюр. А сами? Где бы они были без таких, как я? Что с ними стало, если бы я не отмывал капиталы, сбрасывая процент на дурацкую благотворительность?

Не было бы их и подавно. Погрязли бы в своих проповедях и мистификациях глобального заговора.

А я… Что я? Билет в рай уже давно оплатил. Цена за него нереально завышена. Вот только отчего-то туда вовсе не хочется. Глушит тоска. Скучно быть хорошим. Для всех ещё сносно, но для себя…

Обвинитель просит о подаче ходатайства и прикреплении к делу вновь открывшихся обстоятельств. Высокопоставленный разрешает озвучить.

Присматриваюсь к потерпевшей. Именно этого она и ждала всё это время. На это надеялась. Так или иначе.

Одномоментно вытягивается по струночке, распрямляет плечи и поднимает взгляд.

Первая заявка касается смены адвоката. Тот, что предоставлен государством с поклоном поднимается с места и направляется к выходу, оставляя на столе нетронутые бумаги. В зал заявляется тот, кто не сопоставим с прежним гос защитником. Его костюм пошит на заказ. Идеально сидит в плечах. Не стесняет движений. Работа этого типа стоит дорого. И вряд ли обычная журналистка способна потянуть подобную плату. Однако, тот, кто ступает следом за ним вполне может позволить себе раскошелиться и посерьёзнее.

— Вот же сволочь! — шипит Лисовская, эмоционально, встречая холодным взглядом коллегу.

Тем временем обвинитель прикладывает к делу пакет документов: исправленную характеристику потерпевшей, подписанную, точно петиция в тысячу и одну подпись, опровержения статей и прочих материалов, компрометирующих её как журналиста и как личность. В общем, заметно путает карты и явно ведёт к послаблению между двумя сторонами.

Кац хмурится. Знатно. Крутит ручку. Искоса посматривает на меня.

— Так же, мне бы хотелось принести перед всеми свои извинения за действия моего человека, — манерно и статусно вещает Кир. Скупо наблюдаю за глобальным перевоплощением в мою личность. Внутренности дребезжат от злости. С трудом удерживаю маску безразличия. Не показываю градус кипения. А мысли осаждает громогласным матом. С*ка! Правду говорят, не кусай руку, которая тебя кормит! Именно я его всему научил, а в итоге этот мудак, рискнул восстать против?! Да ещё прикрываясь моим именем? Личностью, что, блядь, безнаказанно себе присвоил?

— Сэнсэй, — боязливо шепчет Лисовская. — Он перекрыл мне весь доступ. Все выкатили объяснение, что отныне подчиняются только тебе. Вернее… Ты понял. Я не могу откатить назад и надавить на какие-то рычаги.

Сидит, едва не плача. Обиженно. Кусает губы. Оправдывается.

— Всё нормально, — подмигиваю с лёгкой ухмылкой. Хочет сыграть, заявляя, что знает правила? Я в этом дерьме поболее. Да в шахматные партии Кир со мной никогда не выигрывал.

— …на основании вышесказанного, — заявляет новый правозащитник, — Я бы хотел предложить подписание мирового соглашения между сторонами. Моей клиентке не нужны темные пятна на репутации, а подсудимому лишние внесения в личное дело. Характеристика, данная его непосредственным руководителем не позволяет усомниться в том, что все произошедшее нелепое стечение обстоятельств, непреднамеренное правонарушение, с наличием смягчающих факторов ответственности.

— Я могу взять слово? — поднимаюсь со скамьи, уточняя у главного из всех присутствующих.

Суровый взгляд считывает во мне отсутствие внешней агрессии, но и радости от поступившего предложения не находит.

— Прошу, — заявляет резонно.

— Я заявляю отвод моего адвоката, — чеканю надменно, замечая боковым, как расширяются глаза Каца под очками с широкими линзами. — На дальнейших слушаниях и судебном заседании я буду сам представлять свои интересы. Так же, прошу учесть тот факт, что я полностью признаю за собой вину и поэтому, в здравом уме и трезвой памяти заявляю отказ от подписания мирового соглашения. Прошу рассматривать предписываемые мне деяния по всей строгости закона. Учитывать все отягощающие обстоятельства: алкогольное и наркотическое опьянения на момент совершения мной преступления, повлекшего вред здоровья потерпевшей, оцененный в категории средней тяжести.

Тишина в зале достигает своего апогея. Присутствующие слушают, затаив дыхание. Потерпевшая наблюдает за мной со всей серьёзностью, на которую только способна. Кир зеркалит показным бесчувствием и бесстрашием. И лишь Лисовская нервно качает головой, прикрыв ладонью глаза. По её виду понятно, что я наговорил на хороший срок. Достаточно. Теперь это проблема Кира. Пусть ломает голову, что с этим делать, если решил стать мной и взять бразды правления в свои руки.

Так и хочется сплюнуть в сторону в завершении, но в противовес растягиваю губы в лукавой улыбке, уточняя вполне добродушно:

— Дайте кто-нибудь закурить. Башка раскалывается. И лучше ещё пачку с собой чего-нибудь сносного. Кажется я здесь надолго. Кстати, буду весьма благодарен, если судебное слушание будет назначено уже на завтра. Терпеть не могу неопределённость.

Вышестоящий монотонно кивает, принимая моё заявление. Присаживаюсь на место и наслаждаюсь вновь разразившейся тишиной. Никто не пытается опротестовать услышанное. Все сидят с постным видом и пытаются понять, что это было.

***

— Лисовская —

Судебное заседание. Его взаправду назначили на завтра. Всё как просил, или к чему склонял Великий и Всемогущий, решивший с размаху снести башку Киру своим походом ва-банк. Да только, красуясь с новым именем в паспорте, он будто и не задумался над тем, что исполнение наказания и все предписания суда лягут именно на его плечи! Или это мне лишь показалось?

Да, по итогу Кир заляпает свою репутацию. Фактически. И поделом засранцу! Не фига вести себя так, будто способен тягаться со Всеволодом! Но, блин, блядский! Терпеть-то и пресмыкаться перед законом обязан именно вышестоящий! Так и хочется уже опустить дискурс о том, кто реально виноват в происходящем. Слишком многое закрутилось вокруг одной случайности!

Мат — единственное, что приходит на ум, в кратком описании имеющейся ситуации. Или же ситуации, которая жёстко отныне имеет нас! А ещё говорят, что от перемены слагаемых сумма не изменяется! Ага. Как же! Не зря Всеволод недолюбливает журналистов! Вернее, не переносит и вовсе. Стоило вмешаться одной и сплочённый коллектив тут же разбежался по разные стороны баррикад!

— Юлия Александровна, — занудно вещает Кац и сует мне под нос бумаги, которые после необходимо передать Всеволоду. — Возможно вам удастся его образумить. Ему не выйти чистым после всего, что сегодня было заявлено. Они обязаны поднять пробы и провести новые анализы. Если найдут хотя бы намек на наркотические вещества…

— Я жена адвоката, Яков Исаакович, не тратьте нервы и силы, мне эта кухня знакома не меньше, чем вам.

Перебиваю, желая немного побыть в тишине. Медленно раскуриваю сладкую сигарету. Какую подряд? Вторую. Или же третью. За постоянным шумом в ушах уже не понятно. Жду позволения вновь войти в серое здание и переговорить с Всеволодом один на один. Каких-то пару минут.

Дышу никотином и просто отвлекаюсь на привычку, что дарит немного спокойствия, занимает руки и не позволяя позвонить мужу.

Левицкий подходит со спины абсолютно бесшумно. Проговаривает тихим шёпотом рядом с ухом:

— Ты должна меня понять. Я не мог поступить иначе.

— Да пошёл ты! — выпаливаю громче положенного. Отстраняюсь от него, как от прокаженного. Всем своим видом уверяю, что не хочу видеть, но и слышать этого наглеца. Нервы с ними, итак, шалят, а он, зараза, ещё подкрадывается в своей привычной манере!

— Это было глупостью с его стороны, — протягивает задумчиво. Мозгует. Точно прокручивает перед глазами ходы сложной партии и думает, на каком из них мог облажаться. — Бажену оставалось поставить подпись и с него были бы сняты все обвинения. Я всё просчитал, Юль. Откатил назад. По возможности. Проплатил.

— Ты лишил меня права голоса, а Сэнсэю навязал свои правила игры. Считаешь, что теперь просто достаточно извиниться и всё станет как прежде?

Мой голос переполнен откровенной издёвкой. Его серьёзен и холоден, а ведь когда-то я была уверена, что Кир не способен общаться подобно Сэнсэю. Казалось он и вовсе не повзрослеет! При всех своих умениях и способностях останется всё тем же мальчишкой, готовым подъебнуть любого при первой возможности. Однако, время не властно и над чувством юмора. При нашей работе оно атрофируется за ненадобностью. А после всей этой заварушки… Боюсь мы и вовсе разойдемся в разные стороны.

— Я просчитал…, — начинает устало.

— А он привычно взял и переиграл тебя, да? Всё. Хватит нелепых объяснений. Сейчас я передам бумаги и вернусь сюда только завтра. Не хочу на сегодня больше, — тараторю, не позволяя ему вставить и слова. — Ни его. Ни тебя. Ни всей этой х…

— Юлечка Александровна, — осекает Кац выкинуть истлевшую сигарету. — Вы обещали старику такси. Прошу вас, как можно быстрее избавиться от этого тяжкого бремени. Быть обязанной кому-то слишком накладно. В наше время лучше вообще не обещать. Так вы не окажетесь понятой превратно, в стремлении создать о себе благоприятное впечатление. И не прослывете…

— Лицемером, — дополняю с улыбкой. А взгляд так и спрыгивает со старого еврея на Кира. — Вы правы, Яков Исаакович. Даже я не опустила бы нашего общего знакомого так тактично. Кстати, ты заметил, что нашему адвокату даже западло с тобой поговорить, после всего, что ты натворил? — ласково уточняю у Левицкого, что стоит скривив губы. — То-то же. Боюсь даже представить, чем тебя по головке погладит Сэнсэй, когда выйдет!

Разворачиваюсь перед ним на каблуках и устремляясь к дверям из которых не так давно вышла. Перед ними стоит конвоир, позволяющий вновь попасть внутрь. Очередной контроль. Прописываю краткую опись «посылки» для передачи. Досматривают, словно в бумагах так легко пронести монтировку. Ощупывают. Нервируют. И добивают короткой речью:

— Обвиняемый отказался от встречи. Оставьте бумаги. Ему передадут их позже.

Натужно улыбаюсь и прошу карандаш. Вывожу быстрым почерком поверх одной из бумаг:

«Не заставляй меня поседеть раньше времени. Как твой референт — я готова терпеть некие неудобства, но, как единственная верная тебе женщина, требую к себе большего послабления. Имей совесть, Сэнсэй. Выйди победителем, а не побежденным.»

Передаю документы мужчине в форме. Кокетливо улыбаюсь на лёгкую поволоку во взгляде. Задираться нельзя. Подрывать репутацию тоже. Если Всеволод, что-то вбил себе в голову, его не переубедишь и не остановишь!

Такси. Заказываю по пути на выход. Кир молчаливо стоит рядом с Кацем. Старый еврей делает вид, что устал. Или же откровенно презирает приемника хозяина? Одно другому не мешает.

— Я вас отвезу.

— Спасибо, не стоит. Всеволод отказался меня принять, — проговариваю нарочно медленно, чтобы этот идиот наконец-то осознал, чего добился своими благими намерениями. — А это значит, ты влип намного серьёзнее, милый, — давлю интонацией и показным спокойствием. Меня учили держать лицо и не в таких ситуациях. В разговоре с Киром это вообще даётся легко. Я знаю его не первый десяток лет. Мне заметны любые блоки, что он выставляет в ответ. — Задумайся, — добиваю заговорщическим. — Или заготовь свою последнюю речь. Если Всеволод пойдёт до конца и раскроет карты перед судьей, то на хороший срок влетите вы оба. Подделка документов — серьезная статья.

— Он не зайдет так далеко, — парирует Кир, с меньшей уверенностью, на какую способен.

— Что ты знаешь о его прежней жизни, до переезда в Северную?

— Ничего, — констатирует глухо.

— То-то же, — заключаю ехидно. Наслаждаюсь своим превосходством, впервые за вечер. — Нам ничего не известно, кроме факта о его разводе с бывшей женой. Кем он был? С чего начинал? Всеволод досконально стёр свою личность.

— Намекаешь, что легко проделает это дважды? — усмехается, а сам понимает, что такое вполне возможно.

— Всё зависит от тебя и твоего следующего хода, — отворачиваюсь к такси, в которое уже молча садится Кац. — Кстати, Сэнсэй проболтался, что ты вечно проигрываешь ему шахматные партии. Потренируйся, милый. До завтра ещё есть время.