Глава 7. — Виновен…?

День спустя

— Helen —

— Виновен? — адресует судья в мою сторону и я теряюсь в ответе. Дрожь проходит от макушки по позвоночнику. Сжимает спазмом горло. Заставляет приоткрыть рот и расширить ноздри, чтобы вдохнуть прежнее количество воздуха. Противный холодок и вибрация спускаются ниже. Отражаются в кончиках пальцев. Леденят влажные руки. Новый эпицентр разрастается в районе груди. Сковывает лёгкие. Давит на рёбра. Выворачивает внутренности, которым становится тесно, под грудой сокращённых мышц. Волна накатывает и зажимает нервные окончания. Подкашивает колени.

— Фрау Хофманн, — выводит из оцепенения голос судьи. — По вашему мнению подсудимый виновен?

Еле стою у трибуны, не в силах перевести взгляд на того, кто заставил здесь оказаться.

— Ваша честь, я могу подать ходатайство о переносе судебного слушания? — влезает мой адвокат, одномоментно оказываясь рядом. Протягивает стакан воды.

Благодарно принимаю и пью, прикрывая глаза. Сердце безудержно бьётся. Как вольная птица в клетке, что ранит сама себе крылья. Оно исходит несдержанным спазмом. Стучит. На разрыв. А я… Хочу умыться остатками воды… Лучше ледяной. Освежающей.

— Всё хорошо, — успокаивает серьезный голос правозащитника. — У вас будет время ко всему подготовиться.

Монотонно киваю, опуская голову в пол. Моя жизнь уже не станет прежней. И заявления психолога о том, что «всё переменно» остаются высказанными, но не услышанными. Город маленький. Моё окружение нескоро забудет этот скандал. И как я могу ответить на главный вопрос, когда все вокруг заставляют колебаться с ответом?

— Прошу всех встать! Суд удаляется на перерыв. Пятнадцать минут, — вещает судья, кратко осматривая бумаги. Отбивает решение деревянным молоточком по плахе. Громко. С отголосками эхо.

Крепкие мужские пальцы обхватывают мои плечи. Красивый и сильный мужчина помогает мне спуститься с небольшого приступка. Тот, кто выбрал возможность… Или же оставил себе право… Путаюсь даже в понятиях, как правильно пояснить эту ситуацию! Тот, кто принял решение самолично представлять свои интересы в суде, сегодня ни разу не высказался в свою защиту. Он подтвердил свою личность и сидит с постным видом, ожидая окончания слушания. А меня выворачивает наизнанку. От той тяжёлой энергетики, что расползается по просторному залу. Он словно отравляет пространство. Собой. Давит морально, не совершая физически и малейшего выпада. Он ощущается тяжестью, что подкашивает мои колени. Заставляет опускать взгляд. Вызывает желание и вовсе склониться. Интуитивно. Перед сильнейшим. Так заложено где-то внутри. На уровне выживания. Само… Слова не идут на ум. Отворачиваюсь. Словно никогда не работала по профессии. Вот тебе сенсация, Лена! Хватай! Раскручивай! Что ж ты…

Самосохранение… Точно. Слово, которое вертелось на языке и никак не шло в мысли.

— Я могу ненадолго выйти на воздух. Здесь душно, — улыбаюсь. Трачу на это последние силы. Не пускают. С двух сторон сразу тысячи аргументов. Адвокат. Начальник обвиняемого. Голова кругом…

— Я просто со всем соглашусь и давайте покончим на этом. Не могу больше. Ожидание хуже…

— Фрау Хелен, ваша защита выстроена таким образом…, — пытается образумить блюститель закона.

— Прошу всех встать! — прерывает голос судьи, поднимая нас с места. Грозный мужчина в мантии вернулся с подопечными так же внезапно, как и решил выйти на перерыв. — Суд рассмотрел ходатайство и считает его обременительным. Решение по данному делу будет вынесено сегодня. Точнее: немедленно.

Непроницаемая маска моего адвоката даёт сбой. Она, словно взломанная матрица, начинает медленно рассыпаться на части. Пиксель за пикселем. Оголяет нутро, что было скрыто от глаз. По мужской щеке проходит заметная судорога. Под кожей играют желваки. Его уверенность тает на глазах, не уменьшая счёт, который за неё оплатили.

— Очень плохо? — задаёт ему вопрос мужской голос. Сосредоточенный, а на проверку намного проще, чем любой из присутствующих. За короткий период знакомства я уже провела с ним десятки часов. И ни разу не чувствовала себя столь напряжённо. Его присутствие рядом позволяет ощущать себя… Собой. Это редкий талант. Человек — способный принимать людей такими, как есть. Тот, кто не прогибает окружающих под себя и не обязует меняться. Пожалуй, я слишком мало знаю подобных людей. И ещё с меньшим количеством из них настолько легко разговаривать.

— Давайте выслушаем судью, — уходит в несознательные мой адвокат. Вновь принимает сосредоточенное выражение лица и смотрит вперёд. Аккурат на главенствующего в зале.

Мы включаемся в длительный монолог. Слушаем. По возможности, не перебиваем.

— Ознакомившись со всеми материалами дела, характеристиками, соглашением о применении сторон и заявленными ходатайствами стороны потерпевшей, суд выносит обвиняемому Административное наказание в виде обязательных работ и пометки об их прохождении в личном деле.

— Что? — несдержанно выпытываю у правозащитника.

— Тише, — сосредоточенно пресекает в ответ.

— Обязательные работы заключаются в выполнении физическим лицом, совершившим Административное правонарушение, в свободное от основной работы, службы или время бесплатных общественно полезных работ, — монотонно вещает судья избитые истины, подписанные законом. — В ходе выявления отягощающих обстоятельств, при совершении деяния, повлекшего за собой вред средней тяжести, обязательные работы устанавливаются для подсудимого на срок до ста пятидесяти часов и отбываются не более четырех часов в день. Местом прохождения обязательных работ назначается фактическое рабочее место потерпевшей. В ходе консультаций со специалистом психологического профиля было принято решение, что именно этот аспект повлияет на восстановление потерпевшей должным образом. Подсудимый, на срок обязательных общественных работ направляется в полное подчинение Фрау Хофманн. Любое нарушение правил прохождения обязательных работ и жалоба со стороны потерпевшей на подсудимого будет рассмотрена судом, как отягощающие обстоятельство и неминуемо повлечет за собой пересмотр дела. Подсудимому запрещены любые попытки встреч или физических контактов с потерпевшей, кроме взаимодействия в те временные рамки, которое требует исполнение обязательных общественных работ. В другом случае это будет расценено нарушением предписания суда и действующего законодательства. Снятие административной ответственности будет произведено судом, после предоставления потерпевшей табеля об удовлетворяющем исполнении подсудимого возложенных на него часов обязательных общественных работ.

Молча переглядываемся с адвокатом, слушая с удвоенным рвением.

— Так же, суд не снимает с потерпевшей обязанности на посещение обязательных психологических консультаций и предоставлении еженедельных отчётов о поведении подсудимого. В рамках исполнительного производства суд назначает Фрау Хофманн пятьдесят часов обязательной терапии. В случае несоблюдения предписания в отношении потерпевшей так же могут быть усилены меры давления и назначено принудительное психологическое лечение. Решение суда может быть обжаловано в десятидневный срок в выше поставленную инстанцию.

Деревянный молоток резко бьёт по плахе. Отзывается громким эхо в полупустом зале, где присутствующие, при оглашении приговора, кажется забывали даже дышать.

— Что это было вообще? — озвучивает мои мысли мужской голос, под звучное рявканье строгого судьи:

— Подсудимый будет освобожден в зале суда! Суд окончен. Всем встать!

— Мы подадим апелляцию, — наскоро собирает бумаги со стола мой адвокат. Моргает. Задумчиво. Высчитывает. Какой процент выигрыша может нам обещать.

Первой мимо нас проходит миниатюрная блондинка. Призывно улыбается. Окружающим. Самой себе. Смотрит вперёд. Словно и не замечает непосредственное начальство. С опаской прослеживаю её путь. Из-под опущенных ресниц. Наблюдаю, как она радостно обвивает руками шею моего…, а он… Мужчина, от присутствия которого сводит судорогой все внутренности, что-то шепчет ей по-хозяйски, и жадно впивается в её алые губы.

Отворачиваюсь. Резко. Словно застуканная на месте преступления. Словно — это моё поведение сейчас станут рассматривать все кому не попадя. Под микроскопом.

— Всеволод Александрович, — обращается к заказчику адвокат. — Я считаю, что пора выводить на улицу Фрау Хофманн.

— Вы правы, — скупо соглашается он. Нервно хмыкает, будто засмотревшись на неприятную взгляду картину. — Прошу, мисс Хелен, — подаёт мне руку, за которую я бездумно вцепляюсь. Крепко. И иду. Лишь бы подальше от этого зала. От судьи. И всего, что с этим связано. На улицу. На воздух. На волю.

***

— Всеволод —

— Лисовская, столько лет держал тебя рядом и понятия не имел как ты целуешься, — выдыхаю смеясь. — Ты пахнешь сладостью. Она теперь и на языке тоже.

— Это вкус свободы, Сэнсэй, — издевается протяжно, лукаво. — Ещё раз такое провернёшь, — наращивает слог, а сама уходит едва ли не в шепот, — я покажу тебе пару убойных приёмов, которым муж научил в плане самообороны.

— Непременно, маленькая, но позже, — заключаю самодовольно. — Наша публика покинула зал, так что снижай градус радости от ожидания встречи.

— Не могу, — вторит звонко смеясь. — Я правда ждала твоего освобождения.

— Пойдём за это напьёмся?

— А как же предостережение суда?

— Это всё завтра, а сегодня… слишком обременительно.

Фривольно обнимаю её за талию, уводя в сторону выхода.

— Карамельный вкус навсегда закрепится в сознание ассоциацией о свободе.

— Значит ещё повоюем?

— Проигранный бой — ещё не война. На ней все средства хороши и нет компромиссов.

— Люблю, когда ты в настроении, — отзывается тихо.

— А ты не плохо целуешься, — поддакиваю с улыбкой.

— Заткнись, ради всего святого! — тянет и едва не сплевывает. — Фу, Сев, блин. До сих пор противно!

***

— Лисовская —

— Что это было вообще? — уточняю постно, слегка отойдя от шока. Лёгкое и непритязательное настроение быстро улетучилось. Осталось смятение, недоумение и прочая неприглядная гадость.

— Что лучше всего отворачивает женщину от мужчины? — парирует Всеволод вопросом на вопрос. — Конечно наличие другой женщины. Тем более такой, как ты.

— Даже не надейся получить прощение такими дилетантскими комплиментами.

Улыбка на его губах становится шире. Я прекрасно знаю на что способен начальник при общении с женщинами. На моем веку рядом с ним была ни одна. Сотня. Кто-то с достаточным постоянством, кто-то крайне поверхностно. Большинство не фигурирует в моём блокноте и картотеке Кира. Нам о них ничего не известно. Это те, кто был снят Баженовым на одну ночь. Те, кому не обязательно после отсылать презенты или цветы с извинениями за грубость. Те, кому сойдут и такого рода «комплименты». А других он мог часами убалтывать. Ради эстетического удовольствия. И прочей более извращённой фигни. Ведь любая из них, находясь словно под гипнозом леденящих, властвующих глаз, уже спустя секунды общения тет-а-тет, была готова опуститься перед их хозяином на колени.

Исключением из правил стали двое: бывшая жена, подарившая Всеволоду наследника (та ещё сука, истрепавшая даже мне большое количество нервов), и Кристина(идентичная копия внешне и полная противоположность Алисе. Единственная женщина, что на протяжении всех последних лет порождала во Всеволоде какие-то светлые чувства, желание делать добро, пусть и номинально, для галочки, но всё же…). Боюсь даже представить какой станет третья женщина в его жизни. Судя по всему ждать этого момента мне придётся достаточно долго. Настроение Баженова не позволяет надеяться на то, что в ближайшее я смогу переложить с себя заботу о нём на чьи-то хрупкие плечи.

— Моя совесть теперь далеко не чиста, Сэнсэй, — фыркаю, не находя себе оправдания.

Столько лет рука об руку. Всеволод научил меня доверять ему и безропотно подчиняться приказам. Возможно, поэтому я и ответила. На поцелуй. Столь разительно отличающийся от родных и привычных. Приняла его жест как приказ. Хочешь-не хочешь — исполняй. Надо!

— Придётся найти повод и покаяться перед мужем, — выдыхаю натужно и схлопываясь морально. Закрываюсь. Как тот краб, в своей ракушке. Не хочу больше лишних эмоций. Не сегодня. Хватит. Достаточно.

Кац остался на территории завода. Осматривается. Присматривается. Так же исполняет озвученные приказы. Кир? Кто знает. Этот, передо мной, за свои финты теперь не отчитывается. Возможно успокаивает журналистку. Надеюсь, хотя бы с защитой.

— Твой муж далеко не идиот, чтобы поверить в подобную постановку, — голос начальника звучит спокойно и ровно. Всеволод не извиняется за содеянное, а повторяет, интонацией, в паузах, давит без слов:

«Так было надо».

— Что дальше? Отпустишь меня домой и разыграешь перед ней сольную партию? Выведешь на эмоции? Сделаешь меня сукой, которая всё же предпочла тебе мужа? Тебя вообще не смутило, что все эти дни она наблюдала моё кольцо? — выдыхаю пулеметную очередь слов, он слушает, не перебивает. Продолжает неспешное движение. На улицу. По лабиринтам из серых, невзрачных стен.

— Это не твои проблемы, — отзывается тихо. Тяжёлая дверь глухо хлопает за нашими спинами. Выходим на воздух. Я привычно. Он впервые за эти дни. Останавливается у входа. Глубоко вдыхает. Визуально наполняет полную грудь. Вздымает вверх. Широкую. Крепкую. Выдыхает с чувством. Упоительно. Красивый. Статный. Тяжёлый. Именно этим сочетанием когда-то он покорил меня с первого взгляда. Не как сексуальный объект. Как мужчина. От созерцания которого невозможно оторваться. В нём столько тайн и загадок. Настоящая головоломка. Задачка повышенной сложности с максимальным количеством звёздочек. Как я могла не захотеть с ним работать? Пришлось придумать целую схему, чтобы и он захотел этого тоже.

— Как много мы не замечаем за серостью повседневности, — философствует, искривляя мои губы гримасой.

— Ты ещё скажи, что за эти дни всё осознал и отныне станешь жить абсолютно иначе? Капиталы свои спустишься в утиль. Вернее, от чистой души раздашь на благотворительность простым людям. Безвозмездно. Начнёшь волонтерствовать как Кристина. Станешь уважать весь женский пол, а не только меня. И то, когда слишком прижмёт и не останется никого рядом. Общаться станешь на равных со всеми, а не с высоты своего улётного статуса?

— Лисовская, ты себя плохо чувствуешь? — задаётся с реальными нотками переживания, а взгляд так и пронзает меня насквозь острым сарказмом. Не стоило разглагольствовать так беспечно. И женское имя припоминать, тоже. — Язык сегодня излишне подвешен. У меня есть сын на то, чтобы спускать в унитаз заработанное по́том и кровью. С какой стати я должен раздавать своё тем, кто умеет лишь ныть, а ради дела не пошевелил и пальцем?

Тяжело вздыхаю, не находя аргументов. Да, Всеволод не святой. Далеко даже. Но он умеет работать. Пахать. С ним мало кто сравниться в тонкости склада ума. В умении увидеть. Услышать. Усвоить. Проанализировать.

— Я стольких поставил на колени, и стольких заставил испытывать животный страх, при одном только упоминании о себе, заставил исходить желанием без ропота, до блеска вылизывать мои ботинки… — затихает, без продолжения. Недовольно качает головой. — Ради чего, Юль? Чтобы к преклонным годам остаться ни с чем, но при этом иметь чистую совесть? Мне ею что, подтираться после?

— Поехали на завод. Тебе надо отдохнуть от всего…

— Наотдыхался, — хмыкает членораздельно. — Поехали в бар, там и обсудим стратегию на ближайшие дни.

— А если тебя…? — затихаю под взглядом, что проводит ещё один тест на мою адекватность.

— Считаешь потерпевшая в свободное время подрабатывает в стриптиз-клубе? С этой сучьей породы, конечно станется, но насколько я помню, подобным шлюхам из инфополя в трусы деньги я ещё не пихал.

— Прекращай, — прошу умоляюще. При одной только мысли, об этом деле, по телу пробегает неприятная дрожь. Кир уверял меня, что не мог поступить иначе. Что она достойна защиты. От того, кто сейчас, стоя напротив, так беспечно уверяет меня в обратном. Но чёрное, не со всех сторон выглядит одинаково. Правда? У этого цвета так же сотни тонов и оттенков.

— Вызывай такси, — командует, параллельно прикрывая на солнце глаза. Оно клонится к очередному закату. Умирает. Уступая главенство тьме. Разбрасывает по небу яркие всполохи. Как последние попытки к сопротивлению. Чтобы утром вновь восстать из пепла и разгореться в новую силу. Закат — маленькая смерть. Рассвет — новая, неоспоримая жизнь. Первую я проведу рядом с Сэнсэем. Ко второй вернусь к мужу. Всё логично. Всё правильно. Закономерно…

Такое бранное слово, не вписывающееся в нашу ситуацию. Наряду с ним, мысли то и дело возвращаются к журналистке, что курирует Кир. К той, кого взялся от всех защищать и беречь под своим новым началом.

— Ты обещаешь вести себя хорошо, пока я буду в отъезде? — выдаю неуверенно, одновременно руша и его маску довольствия жизнью.

— Чемодан не разбирай. Вскоре вернёшься на очередной пересмотр дела.

— Сев… — голос падает вниз, вызывая в груди ощущение пульсирующей, тянущей боли.

— Сто пятьдесят часов, — хмыкает сухо. — Не издевайся. Хорошо, если я выдержу пару дней в этом серпентарии. А может не осилю и единого.

Поджимаю губы. Собираюсь вызвать такси, предварительно уточнив адрес прибытия, а пальцы сами по себе набирают нужный контакт и прописывают быстро, бесшумно:

— «Присмотри за ним в моё отсутствие. Пожалуйста. От этого так же зависит и её дальнейшая жизнь и безопасность.»

— «Конечно» — мгновенно высвечивается в ответ. И подпись контакта: Кир.

***

— Helen —

Редакция газеты «Die Zeit». Привычно здороваюсь на входе с охраной. Прикладываю пропуск широкому к турникету.

Знакомый парень в форме неловко отводит глаза и словно краснеет от моего присутствия рядом. Стараюсь делать вид, что не замечаю, а про себя лишь тороплю зелёную кнопку быстрее загореться, открыться заветную дверку.

Иду. Выдыхая метров через десять. В пустом коридоре, где на удивление никто не встречается. Иду. Отбивая четкий ритм невысокими каблуками. Облаченная с утра в привычно строгое сочетание белого с чёрным. Водолазка под самое горло скрывает тёмные отметины на шее, прямая юбка чуть выше щиколоток, так же прячет под собой неприглядные фиолетовые разводы, темные чулки, классические лодочки. Обо всём, что скрывает мой наряд, не хочется думать и вовсе. Выравнивающий слой на лице должен прятать зардевшиеся алые щеки. Главное выдержать первые дни. Как-то. Дальше должно быть проще и легче.

Память — она словно сито. Моя задача — отфильтровать неугодное. Оставить приятное. Пока, с лёгкостью даёт только обратное. Подсознание то и дело крутит перед глазами картинки, которые стараюсь забыть. Упоминает лица и имена тех, кто меня предал. Они тут. Буквально за стенкой. Работают. Или прячут от меня взгляды? Кто знает. Знакомо ли им ещё понятие совести? После всего, что я прочитала о себе в разных статьях… Большая удача, что родители не в том возрасте, чтобы читать публикации жёлтой прессы на просторах интернета, а в бумажном варианте выходили статьи не столь крупных изданий. В пригороде их особо не купишь.

Кабинет начальства прямо напротив. Дохожу до двери. Замираю. Стучусь. Приоткрываю полотно, наблюдая за работой главного редактора. Небольшой лысеющий мужичок, привычно одет в твидовый костюм горчичного цвета. Его тяжёлые очки практически сползли на кончик длинного носа. И теперь он сидит и периодически дёргает им вверх, вместо того, чтобы оторваться от разложенных на столе бумаг и поправить их пальцем.

— Господин Вебер, — протягиваю учтиво, чтобы засвидетельствовать свой приход.

Моя улыбка намертво приклеена к накрашенным губам. Стараюсь держаться перед ним привычно нейтрально. Спокойно. Выглядеть уверенной и привлекательной.

— Фрау Хофманн, — услужливо кивает в ответ. — Проходите, присаживайтесь. Как вы себя чувствуете?

Не удосужившись ответа, протягивает в мою сторону ручку и белый лист.

— Благодарю, — продолжаю расточать улыбки, перехватывая подачку. Глупо спрашивать чего именно он от меня хочет, но я всё проявляю должное уважение. — Что изволите на нём прочитать?

— Заявление по собственному желанию, — криво извиняется морщинистыми губами. Пытается даже приподнять уголки, чтобы сгладить сложившуюся ситуацию. — Я законопослушный гражданин, Фрау Хелен. Я оставлю вас в редакции на те сто пятьдесят часов, что назначили этому мужчине в виде отработки. При этом, не могу подрывать незапятнанную репутацию компании, поэтому вы будете временно отстранены от выполнения должностных инструкций. Отныне, и на ближайшие дни, вашим рабочим местом является архив в подвальном помещении редакции газеты. Сто пятьдесят часов. После вы будете абсолютно свободны. Я лично подпишу вам характеристику и составлю рекомендательное письмо, но в нашей редакции вы работать уже не будете.

— Конечно. Я всё понимаю, — опускаю взгляд и прописываю в свободной форме заявление на увольнение. Пальцы пробивает дрожью. Ручку несносно ведёт, а я продолжаю держать губы в улыбке. В отличие от десятка коллег, моя совесть чиста. Оправдываться не перед кем. Единственное, так и хочется фыркнуть на словосочетание «незапятнанная репутация» столь издевательски озвученное им. После того, что сделали все вокруг, ополчившись против меня по одну лишь приказу…

Заканчиваю размашисто. Подпись. Дата.

— Я могу приступать к своим новым обязанностям?

— Да. Эмма введёт вас в курс дела. Ваш подопечный уже у неё в кабинете. Пунктуален. Безукоризнен. Будете за него отчитываться передо мной. Изначально. Все отчёты на стол. Одобряю — дублируйте их в полицию. И никак иначе. С этим всё ясно?

— Конечно, Господин Вебер, — заключаю с улыбкой. Восемь лет под его началом. Это не срок. Сколько их ещё могло быть? Стало бы это движением вперёд или топтанием на месте о котором повсеместно уверял бывший? Волей случая мне не удастся это узнать.

— Не держите на меня обид. Я делаю всё возможное, — поправляет очки, задумчиво вытягивая напряжённые губы. И я ему верю. От него тоже ничего не зависит. Он исполнитель, который боится потерять насиженное место. Потому что до пенсии уже не так далеко. Потому что его, в отличие от меня, уже мало кто возьмёт на иное место работы. Но и меня, с такой репутацией, теперь тоже. — Эти люди настолько прижали нас…, — рассуждает со вздохом. — Этот масштаб вам даже сложно представить, Фрау Хофманн.

— Я могу идти?

— Идите, — взмахивает сморщенной рукой без должного на то удовольствия. И бурчит по старчески, буквально себе под нос: — Скорее бы завершились эти сто пятьдесят часов. Ведите себя хорошо. Возможно за это ему скостят срок и я сброшу груз с души раньше.

Эмма перехватывает меня у двери своего кабинета. Выходит из него сама не своя. Глаза горят. Щеки пылают огнем. Дыхание сбито. А улыбка… Такую и описать то сложно. Мечтательная. Довольная. Открытая.

— Какой мужчина, — выводит с придыханием, обхватывая свои хрупкие плечи. — У меня аж мурашки по коже. Какая сила! Какой взгляд, Господи! Какая энергетика! Да от него лампочки перегорать должны, стоит только поднести ближе!

Поджимаю губы, наблюдая за чужим помешательством. Разделяя, разве что… Да, про энергетику это она загнула далеко не напрасно. Я тоже её ощущаю. Холодным могильным камнем, что продавливает грудную клетку.

— Он просил сделать кофе, — поясняет невнятно, отрицая наличие секретаря, в чьи обязанности входит подобный функционал. Остаётся только нажать кнопку вызова из кабинета и пояснить какое именно кофе возникло желание выпить.

— Возвращайся к нему. Я принесу, — прошу для себя временную отсрочку, позволяя коллеге в полной мере насладиться столь сногсшибательным обществом.

— Правда? — недоверчиво хлопает глазками, словно школьница. А на деле она лет на шесть-семь старше меня. Разведена. Двое детей.

— Да, — киваю, не зная сочувствовать чужому помутнению рассудка или всё же порадоваться. Никогда прежде не приходилось видеть её такой: сбросившей, словно балласт, лишний возраст, улыбчивой, привлекательной, сияющей изнутри неподдельным светом.

— Не спеши с кофе, — просит лукаво. — Черный. Без сахара.

— Да, — вторю тихо. Черный. Без сахара. Как и мой жизненный путь, после неудачного столкновения с тем, кого гостеприимно принимают за дверью.

Не стану спешить. С кофе. Даже шаг замедлю. Отстрочу до максимума столкновение взглядов. Четыре часа в день… Возможно большую часть этого времени он сможет проводить в кабинете у Эммы…? Хотелось бы на это надеяться…

***

— Черный, пожалуйста, — прошу задумчиво у секретаря, дополняя бессвязно. — Два. Нет. Три. Я тоже выпью.

Рука так и тянется к телефону. Словно в паршивом ситкоме с дурацким смехом за кадром. Именно под этот ассоциативный ряд набираю бывшего.

— Привет, у меня…

— Я всё читал, Лен, — некрасиво перебивает с оттенком лёгкой брезгливости.

Словно даже он, когда-то близкий мне человек, мог поверить в написанное. Он. Журналист с широкой аудиторией и самыми скандальными текстами. Однако именно его фамилии я не увидела в списке тех, кто по наводке, с усердием, вымерли об меня ноги.

— Я предлагал тебе перебраться в столицу, — чеканит серьёзно, припоминая былые обиды.

Он предлагал. Да. Серьёзные отношения. На тот момент я была к ним совсем не готова. Или же подсознательно чувствовала, что выбранный мужчина не тот, с кем готова разделить свою жизнь.

— Ты отказалась, — резким порывом дыхания оглушает мне ухо. Уходит в шепот. Уточняя цинично: — Что тебе теперь от меня надо?

Натужно вздыхаю, принимая в руки первый готовый стаканчик с кофе.

— Мне нужна работа. Любая официальная. Ты же понимаешь, — перебираю мысли и фразы. Он понимает. Знает. Лучше меня. Он старше на десять лет и лучше меня разбирается во всей этой кухне. — Моих сбережений хватит на первое время, но огромную часть съест страховка, а без неё…, — теряюсь в цифрах, выставляя внутреннею галочку в пункте «узнать цену, которую придётся отныне вносить самой». — Я не хочу говорить родителям… — заключаю по-детски не смело.

— Они тебя поймут и простят. Репутация шлюхи ничто, по сравнению с тем, что ты могла стать моей женой. Этот удар судьбы они перенесли бы с большим потрясением.

— Феликс…, — качаю головой и машинально дую на кофе. Выдыхаю. Бесцельно дую. Рефлексы сбоят, когда мозг не успевает анализировать такой объем мыслей. Сто пятьдесят часов… Увольнение… Оплата счетов… Работа… Родители… Виски начинает нещадно ломить.

— Твоя репутация теперь тоже далеко не чиста. Решишь вернуться — приму, — нахально издевается он. — Себе. Но не так, Хелен. Ни по-дружески и ни за спасибо. Я тебя люблю. Тебя нельзя не любить. Существовать в разных городах можно. Забыться можно с кем-то другим. Но не работать вместе и постоянно находиться поблизости. Свихнусь. Понимаешь? Или обладать или никак.

— Я тебя поняла. Спасибо.

Нажимаю отбой, продолжая смотреть в одну точку. Задумчиво дую на поверхность стакана, так и не сделав ни одного глотка.

— Давай я выплачу тебе компенсацию за увольнение, — доносится с лёгкой хрипотцой у самого уха. Он подкрался настолько бесшумно, что я не успела это заметить. Эта интонация, голос пробирает холодом так, что замираю на месте. Запах, бьющий в нос, подгибает колени. Он терпкий. Сильный. Концентрированный. Но приятный, в противовес ощущению, что вызывает рядом его обладатель. Не моргаю. — Хватит и на страховку, и на всё остальное. А ты избавишь меня от ожидания кофе и своей непунктуальности. Больше всего в жизни я ненавижу ждать. Хотя нет, — дополняет с ухмылкой. — Больше всего я ненавижу журналистов, а уж потом ждать. И, кстати, хотелось бы прояснить один малозначительный момент. Сейчас я тебя даже пальцем не тронул, а ты уже дрожишь и вспыхиваешь как спичка. Так может у нас было всё по-взаимному и проще апеллировать постановление от всего отказаться?

Перед моими глазами тут же проносится кинолента минувших событий. Его требовательные губы на моем деле. Выворачивающие под собой губы, связки и мышцы, в особо реагирующих местах. Крепкие мужские руки, обладающие какой-то нечеловеческой силой. Пересекающие любые попытки к сопротивлению. Заменяющие стальные оковы. Они давят. Натирают. Царапают. Режут. Вес чужого тела, под которым остаюсь совершенно распластанной. Словно мотылек для коллекции. Насаженный на острую иглу, в агонии перед смертью.

Ощущая его внутри мне тоже хотелось сдохнуть. Страх сковывал так, что не удавалось даже молить о пощаде. Он проткнул меня. Менее гуманно, чем беззаботного мотылька. Пригвоздил меня. Жёстко. Больно. Сильно. Буквально разорвал в клочья душу.

Мы всегда верим в лучшее и считаем, что подобное не может случиться. А потом…

Он отстраняется. Секретарь подаёт ему кофе куда расторопнее. А мой стаканчик беспрепятственно летит вниз. Легко выскальзывает из-под дрожащих пальцев. Наблюдаю за падением, словно в замедленной съёмке. Замечаю момент, когда сравнялся на уровне талии. Ниже бёдер. Практически коснулся колен. Секунда. Две. Я вновь причина всеобщего внимания. Я глобальный взрыв. Я его эпицентр.

Светлая плитка в районе полутора метров залита разводами темной жижи. Часть стены. Мои ноги и туфли. — Всё забрызгано кофе. Крепким. Черным. Без сахара.

— С вашего позволения, наши стаканы я заберу сам, — отзывается ехидством мой подопечный. — Уж больно вы неловкая для хваткой журналистки.

— Я не такая…, — роняю своё самолюбие вслед за стаканчиком с напитком. Оно так же становится непригодным. После него.

— Я заметил, — доносится обидным ответом из-за спины. Он не соизволил повернуться. Предложить свою помощь. Он просто ушёл в сторону кабинета Эммы. Удерживая в руках два стаканчика с черным, насыщенным кофе. А я осталась стоять истуканом. Часто хлопая ресницами. Звучно резко дыша. И пытаясь понять: что делать? Как от этого разом избавиться?

— Ураган, а не мужчина! — восторженно комментирует мало знакомая девушка. — Как я вас понимаю! У самой при одном его взгляде коленки подкашиваются! Как же вам повезло, Фрау Хофманн! — щебечет, не переставая использовать в интонации довольные нотки. — А у него кто-то есть? Вы не в курсе? А вы сами да…? Господи, какая я дура! Но, какой мужчина! — сладко припевает, словно растягивает тягучую карамель. — Я всё уберу. Не переживайте. Туалет за углом. Вам бы освежить туфли. Идите, — тараторит, сменяя тысячи эмоций в одном монологе: от обожания объекта девичьих грёз, до презрения меня, и признания недостойной общения с небожителем.

Аккуратно переступаю, пытаясь, ко всему прочему, не расселиться на плитке.

— Повторите, пожалуйста, кофе.

— Черный, без сахара?

Мотаю головой, желая отрезвляющей дозы глюкозы, что пройдёт по организму ударной волной.

— Латте. С карамельным сиропом. С шоколадкой крошкой. Молочной пенкой и двойной порцией сахара.

— Судя по всему у вас сильный стресс, — замечает предвзято. — Я учусь на психолога и излишняя тяга к сладкому указывает на недостаток…

— Благодарю за заботу, — пресекаю, не в свойственной манере. Никогда не ввязывалась в конфликты. Не участвовала в обсуждении сплетен и домыслов. И сама же стала главной темой о которой ещё долго будут судачить со всех сторон. — Латте, пожалуйста, — напоминаю более пресно.

— Конечно, — отвечает так, что без того ясно: считает меня законченной стервой.

Не спорю. Ни сегодня и ни с кем более. Четыре часа. Далее просто уйду домой. Плевать на штрафные санкции. Заявление по-собственному оформлено, а закон держит меня здесь только несколько часов в день. В остальное время вполне можно озаботиться поиском хоть какой-то новой работы.

***

Поведение людей в разных ситуациях — это критерий, складывающийся из воспитания, принципов, образования. Здесь, как в известной пословице: «Счастливый человек не станет обсуждать недочёты окружающих. Он просто их не заметит.»

Мои же видны всему окружению. Толи пословица врёт, толи счастливцев среди них раз и обчёлся.

— Хелен, — радостно повышает голос одна из коллег, стоит мне только переступить порог кабинета Эммы. Имя этой блондинки не единожды примелькалось мне в списках тех, кто с остервенением обслюнявил все подробности произошедшей со мной ситуации. И сейчас, ей будто невдомёк, что она выдернула суть из контекста, щедро облила меня грязью и прочей субстанцией от которой так и хочется быстрее отмыться.

Монотонно киваю, ожидая продолжения её монолога. Девушка буквально ёрзает на стуле, желая высказаться прилюдно «в свою защиту». Обелить репутацию. Или же торнуть меня носом ещё сильнее? Такой исход видится более явным.

Эмма и вовсе сидит какая-то отстранённая. Откровенно любуется мужчиной «в моём подчинении» и ничего не замечает вокруг. В который раз ловлю ассоциацию, что этот тип обладает талантом пудрить мозги, сродни гипнотизёру.

— А мы с Кириллом как раз обсуждали твои новые обязанности, — сладко протягивает блондинка, изгибаясь перед мужчиной мартовской кошкой. Материал её рубашки в районе груди так и натягивается, грозясь произвести пуговицами предупредительный выстрел. Или артиллерийский залп, если девушка согнётся над мужчиной слегка пониже. — Как хорошо, что ты теперь помогаешь в архиве, — обращается она ко мне с явной издёвкой. — Писать ты никогда не умела. Весь материал запарывала своими пацифистскими взглядами, а тут хоть руки будут при деле.

— Так я пойду? Если вы уже всё обсудили, — уточняю с рабочей улыбкой, пытаясь не падать в своих же глазах. Не скатываться так же низко, заключая сделку с собственной совестью. Однако, моему оппоненту и этого мало. Она пытается растоптать меня ещё жёстче. Пройтись по горлу острыми каблуками. Не забывая при этом улыбаться в глаза.

— За что тебя только Феликс любил-то, а? Тянул за собой вечно. Подкидывал самые острые темы. Уехал и правильно! Хоть жизнь теперь себе не испортит!

Истерично фыркает и едва ли не сплевывает сквозь идеально белые зубы. Брызжет ядом. Именно это ощущение она вызывает, при взгляде со стороны. Человек, от которого ранее слышалось лишь прилюдное лебезение сейчас предстает передо мной откровенно невменяемым и жестоким. Или прав бывший, утверждающий, что я до сих пор слишком доверчива и наивна в отношении людей?

— Тебе такое простое задание дали! — повышает она голос, убеждая гостя в правоте своих слов. Словно другие аргументы, кроме крика, ей уже не подвластны. — А ты опорочила репутацию хорошего человека, да ещё и редакцию втянула в громкий скандал!

— Нас часто недооценивают окружающие, — цитирую в философской манере лекции психолога, что обязали посещать. — Однако, это не всегда наша вина.

Хмурится, приоткрывая искривлённые губы. — Это к чему…? — принимает на свой счёт, в миг ощетинившись и сбросив остатки маски в которой так хотела понравиться невольному зрителю.

— Благодаря этому делу мне назначили десятки часов для общения с удивительным человеком, — поясняю, стараясь не уводить в сторону взгляд. Он наблюдает. Как охотник. За каждым мимолётным движением. Чувствую. Кожей. Вместе с опасностью, что витает вокруг него в воздухе. Это как сирена, вопящая всему окружению: отойти, не приближайся! Но все так и льнут, словно не слышат! И мне приходится. Рядом. Держаться. В противовес тому, что кожа под одеждой покрывается слоем ощутимым, противных мурашек. — Я пойду на своё новое место, — заключаю смиренно. — Не стоит огорчать моего психолога. Удивительный человек. Просто слов нет. Мертвого поднимет, при желании! Пятьдесят часов. Не представляю, сколько бы я заплатила за подобные консультации! Если хочешь, дам контакт, — роняю в сторону девушки, что ощутимо прокручивает в мыслях чем же меня ещё уколоть. — Только боюсь ты не потянешь, — всё же на эмоциях опускаюсь до грубости. Заключая с нервным смешком: — Но рядом есть тот, кто может устроить тебе череду бесплатных сеансов.

— Да пошла ты! — бросает несдержанно. Раскрасневшись сразу. Словно я озвучила совершенно не то, чего она хочет.

Наперекор всему единственный мужчина в кабинете молчит. Будто привыкший к постоянным женским разборкам вокруг своей личности.

Он вообще по большей мере молчит при всех наших встречах. Сколько их ещё предначертано впереди? К сожалению, немало. Только, отчего-то это молчание рядом с ним даётся сложнее, чем самый изматывающий монолог. Я трачу силы ежесекундно. На то, чтобы укреплять броню. А он сносит её к чертям одним взглядом. И я раз за разом пытаюсь восстать из пепла. Пребываю на грани раздрая.

Пытаюсь доказать Кириллу… Как же не стыкуется с ним это имя. Словно пиджак с чужого плеча. Какое-то слишком слащавое, неподходящее. Тёплое. А в его глазах лёд, а от имени должно веять холодом. Диссонанс. Легче просто про себя звать его по фамилии.

— Напомните мне ваше имя, — обращается он к моей коллеге, что так браво держала ответ. Голос звучит манерно. Натянуто. И пугающе тихо.

— Миа Фишер, — проговаривает дерзко, вновь пытаясь включить режим обольстительницы. Опускает полное имя, но именно этим подписывается. Фамилией и инициалами.

— У меня есть несколько вредных привычек, — начинает нарочито медленно мужской голос. Выводит фразы с лёгкой хрипотцой, обращая в слух двух из трёх присутствующих вокруг женщин. Я единственная, стою с закрытым ртом. Двое, на лету глотают каждое озвученное им слово. — Одна из них: я читаю новости с самого утра. За последние два месяца фамилии успели примелькаться перед глазами.

Фишер улыбается, ожидая похвалы, как собачка, вовремя принесшая тапочки. Эмма в досаде кусает губы. Её фамилия наверняка будет ему не знакома.

— Банально. Жалко. Убого. Пожалуй все ассоциации, что вызывает у меня прочитанное под подписью М.А.Фишер.

Блондинка широко распахивает глаза. Ресницы заходятся судорожным танцем. Если бы не уточнение, она бы посмела опротестовать. Но он произвёл контрольный в голову. Без вариантов. Мария-Августа Фишер. Глупо даже подавать голос.

— При этом, — продолжает бесстрастно, не обращая на поднятый градус эмоций. — Я помню так же и Хофманн. — Невольно хмыкает, словно пропуская мышечный спазм. — В последние дни, пришлось ознакомиться с этой фамилией даже поболее. Но факт, остаётся фактом: это читаемо. Просто, но в то же время изысканно и утонченно. В ней чувствуется стиль письма, а предыдущее идёт под копирку. Единственное, с чем, пожалуй, я соглашусь — она освещает не то что должна. Обыденность не ровня Искусству.

— Спасибо, — невольно роняю, понимая, что тоже стою с приоткрытым ртом. И слушаю. Глотая каждое слово.

Очнувшись, резко увожу взгляд, спотыкаясь об его усмешку.

— Это непредвзятое мнение обывателя по поводу всей этой вашей писанины. Моя нелюбовь к журналистам от этого не становится меньше. И даже более глубокое декольте, — плавно описывает в воздухе круг, намекая на Фишер. — Этого не изменит. Если с любезностями на сегодня покончено, то можете проводить нас с Фрау Хофманн в архив. Возможно там, среди пыли и грязи будет что-то более стоящее.

Эмма поднимается с постным видом. В руке зажата связка ключей. Узкие губы растянуты в тонкую линию. Визуально сброшенные годы вернулись на прежнее место. И если, этим монологом гость рассчитывал на теплый приём…

Кого я обманываю? Складывается впечатление, что он сделал всё, чтобы у окружения возросло желание его выгнать. Не логично и не объяснимо. К чему это всё? Да, только, отчего-то это становится второстепенным при анализе предыдущего разговора… Как ловко он сменил угол зрения. И как банально я потеряла связь с реальностью. Засмотрелись. Заслушалась…

Сто пятьдесят часов. Господи…