Глава 8. Удиви меня

— Helen —

«Даже среди пыли и грязи виден настоящий алмаз…»

Философствую про себя, замыкая цепочку идущих в архив. Мужская походка отличается особой статью и выдержкой. Уверенностью. И это странно, но для меня она непривычно тихая. Абсолютно беззвучная, если быть честной. Я специально прислушивалась. На его дорогих и изысканных классических ботинках есть небольшие каблуки. Это заметно при ходьбе. Они должны чеканить тяжёлый шаг владельца. Только он словно призрак.

Человек, о котором мне практически ничего не известно. Тот, о ком я пыталась хоть что-то узнать… Расспросить его начальника. Безуспешно. Даже он уклончиво и с опаской обошёл эту тему. Заводить её повторно отчего-то было неловко. А ведь он прожил здесь несколько месяцев, но о нём никто ничего не знает. Он не заводит лишние знакомства. Не поддерживает чужие разговоры. И, кажется, не нуждается в том, чтобы поделиться с кем-то чем-то своим… Реальный призрак. Или тот, кто ощутимо контролирует каждый свой шаг. А оступился он лишь со мной. И речь тут уже далеко не об обуви.

Классической. Изысканной. Баснословно дорогой. Как и сам владелец. Именно этот шлейф тянется за ним повсеместно. Незримо. Во что бы он ни был одет.

— Прошу, — провожает нас Эмма с лёгкой небрежностью.

Приоткрывает массивную дверь. Щелкает выключателем, озаряя светом бесконечно длинные катакомбы, заставленные деревянными стеллажами. Здесь хранится вся история нашей редакции. Каждый выпуск, подборка. Здесь материалы, с которыми работали для статей. Всё сложено и подшито в отдельные папки. Здесь же есть и своя картотека, которую сейчас пытаются оцифровать. Столько десятков лет не разгребёшь в один день. Тем более, с учётом того, что ежедневно выходят новые выпуски. Правда, их сразу дублируют в электронный архив, но и этот печатный пополняется новыми материалами. Никто не знает как долговечен технологический прогресс. А бумага… Правильно сохранённая бумага, порой куда более благонадёжна.

— Сейчас на цифру идут семидесятые. Отметки в журнале соответствуют последнему газетному номеру. Помимо самого выпуска отсканированы должны быть все соответствующие ему документы, — монотонно зачитывает Эмма наш список обязанностей. — В архиве поддерживается определенные параметры воздуха. Пожалуйста, воздержитесь от курения, и всего прочего, что повышает общую влажность и температуру.

— Значит трахаться здесь нельзя, — задумчиво изрекает ей в такт мужской голос, спустя некую паузу. Констатирует факт. Философствует. Сродни тому, чем занималась я на подходе сюда.

Огромным усилием воли останавливаю руку в желании стукнуть нахала. Неловко откашливаюсь, обращая на себя внимание Эммы. Натыкаюсь на его смеющийся взгляд.

А мой в миг теряет напор. Становится озадаченным, отчасти испуганным. Вижу, что он подмечает мои часто хлопающие ресницы. Невольное желание оправдаться перед коллегой за чужие слова.

— Успокойтесь, Фрау Хофманн, — провоцирует ехидным подмигиванием. — Я пошутил. Можно. Если растягивать удовольствие и никуда не спешить. Тогда в окружающею среду не высвобождается большой выброс ощутимой энергии.

Недоуменно хватаю воздух, поражаясь чужой вседозволенности и наглости. А сказать ничего не могу. В горле точно пустыня. Дышу часто. Дергано. Аргументы в свою защиту вообще не идут на ум. Да и затыкают уже с другой стороны. Женский голос. Не менее лестно:

— Давайте вы оставите свои шашни на свободное от обязательств время, а я закончу с инструкцией! Протокол обязывает пребывать в границах архива не более троих человек одновременно, — обращается уже ко мне с откровенной усмешкой. Злой. Совершенно непривлекательной. Переношенной ненавистью.

Этот мужчина уникум, не иначе! Он словно срывает один за другим слои с привычного мне окружения! Вспарывает. На живую. Заставляя коллег показать свою сущность. Позволяет рассмотреть привычный женский коллектив с разных сторон: вначале сплошь милых, скромных и тихих, после истинных обольстительниц, а далее… Далее и вовсе приходит ощущение, что все эти годы я работала рука об руку с десятками гарпий.

— Хелен, после того как ты станешь отпускать нашего гостя, у тебя будет возможность оставаться здесь не более чем на два часа, — надменно продолжает коллега, осматривая меня сверху до низу, словно только что сняла с… Вернее застукала за чем-то не особо приличным. — После начинает работу другая смена и её состав уже полон. По-хорошему Миа права, — язвит с откровенной усмешкой. — Вебер оставил тебя только из-за условий судьи о неминуемой отработке обязательных общественных часов. Если бы трактовка в постановлении судьи была иной, он бы выпер тебя задним числом. Ты пятно на репутации редакции, Хелен. Он, как один из руководителей, постарается оттереть его как можно скорее. И если ты накосячишь, а ты наверняка накосячишь! — заходится усмешкой в широком оскале, подтверждая догадку повышением голоса. — Поверь, Вебер первым подпишет рапорт, и самолично передаст донос на рассмотрение судье. А после ещё и выпустит серию статей с громогласным разоблачением никудышной журналистки, подрабатывающей проституткой. Рейтинг газеты взлетит вверх. Репутация редакции будет восстановлена. А ты — уничтожена и забыта, как дурной сон. Аллилуйя.

— Спасибо, — отправляю мужчине, что наблюдает за её монологом со скучающим видом.

— Обращайтесь, — парирует исключительно ради приличия.

А мне уже плевать на них. Разворачиваюсь на каблуках, грозя свернуть себе шею на пыльном полу. Ухожу в сторону рабочих столов и нагромождением техники.

Эмма ещё чем-то бахвалится, а после с тем же скрипом и грохотом закрывает массивную дверь. И я невольно ежусь, толи от холода вокруг, толи от страха. Оставшись с ним один на один. Как минимум на три ближайших часа.

Он оказывается рядом так же бесшумно. Я даже не успеваю ойкнуть. Просто вздрагиваю всем телом, ощущая чужое присутствие в своём биополе. Я ещё не услышала его, а мельчайшие волоски уже встали дыбом. И вся кожа покрылась слоем мурашек, словно бронёй.

— Очень интересно, — словно считывая моё состояние, протягивает с издёвкой. — А говорят для того, чтобы произвести впечатление на женщину, за ней нужно ухаживать, задаривать подарками, всячески добиваться её расположения.

Пытаюсь возразить или аргументировать, что-то в ответ, но его голос становится ниже, сильнее, выворачивая внутренности вместе с возможностью адекватно мыслить

— Знаешь, что вам действительно надо? Чтобы вас хорошо трахали и защищали от нападок этого циничного мира. Всё. Остальное неважно. Вам надо иметь возможность тявкнуть из-за мужской спины и быть уверенной, что за это не свернут маленькую светлую голову.

Поджимаю губы. Прячу под грудью дрожащие руки. Пытаюсь защититься от его моральной нападки или себя обнять, успокоить. Толку это действие не имеет. Я всё равно ощутимо дрожу перед ним и немею.

— Моногамия и прочая муть — этого не заложено в природе, — рассуждает хрипотцой у моего уха. Теплое дыхание касается кожи. Позади стол. Два. Впереди он. Как скала. И я загнана в угол. — Любовь — самогипноз, — продолжает с напором мужской голос, набирающий градус агрессии, — химическая реакция, аромат партнёра, который тебе интуитивно зашёл. Любому виду необходимо размножаться. Человеку тоже. Мы не отличимы от животных, которые сигнализируют друг другу, что их гены так идеально схожи.

— Прекрати…те, — прошу, а сама мечусь по нему растерянным взглядом.

Два пальца. Стальных и крепких. Как-то одномоментно фиксируют мой подбородок, не позволяя увести в сторону глаза. Его — таранят меня на сквозь. Мои — моргают и пялятся. Его ухмылка становится шире. Губы складываются в звериный оскал, а после с нахрапом нападают на мои. Я даже сама рот от неожиданности открываю, позволяя чужаку проникнуть вглубь языком. Сопротивление бесполезно. Вторая рука уже фиксирует мой затылок. Подбородок так же с усилием задран вверх. Остаётся только зажмуриться и… Позволить. Сдаться. Или продолжить… В какой-то момент я понимаю, что отвечаю ему уже без давления и применения силы. И это осознание накрывает мощнее, чем страх, разогнавший адреналин по пульсирующим венам. Я сама. Отвечаю. На поцелуй. Которого не должно было случиться. Тело предательски…

— Почему ты не уехала с ним? — выдыхает шепотом мне на ухо. Моё сбоит и ощутимо трясется. Воздух из лёгких выпускаю комками. А он спокоен и собран. Как всегда. Собран и спокоен. Кроме того. Единого раза. — Не срослось? Не сложилось? — давит интонацией, заставляющей в такт кивать. — Он просто не подходил тебе для продолжения рода, — издевается мягким смешком, режущим слух. — Подсознательно. Тебе был нужен другой самец. И к чертям всю эту мишуру в виде успеха и признания окружающих. Запах не тот. Для тебя. ДНК не торкнуло. Правда? Прокрути в памяти эпизоды, явно же сосала не в удовольствие? А если я сейчас поставлю тебя на колени?

Пытаюсь отстраниться, а возможности нет. Упираюсь бедрами в стол на котором ходовые журналы и два распахнутых ноутбука. Одно неловкое движение — всё полетит вниз. А я, итак…

— Хочешь сказать, что боишься меня? — добивает смеющимся взглядом. Пальцы давно разжались. Он убрал руки куда-то вниз, а я продолжаю по указке смотреть в глаза. — Почему тогда твои зрачки сигналят мне далеко не о страхе? Во взгляде отрицание, удивление и скрытое возбуждение. Твоё подсознание помнит характеристику, составленную на меня. И тело не в силах противостоять. Ты уловила мой запах. Запомнила. Приняла. Да вот беда, мне абсолютно нечем ответить подобной. Мои рецепторы молчат, понимаешь? И только желание отвязаться от тебя побыстрее, давит на то, чтобы заключить краткое перемирие. Или раздавить тебя. Как можно быстрее.

— Да кто ты…? — пренебрегаю условностями, которые рассыпаются в прах. Единственное, с чем я соглашусь в отношении этого типа — я ему верю. Словам адресованным мне: или перемирие или от меня не останется и мокрого пятна… Как же всё…

— Я твоё наказание. На сто пятьдесят часов, — отступает на пару шагов назад, продолжая устало: — Если не избавишься от меня раньше. Задумайся как это сделать. Ты же умная девочка. Удиви меня. В награду я тебя трахну. И даже нежно, и ласково.

Шаги вновь не слышны, а мужчина уже занял потрёпанное кресло у противоположной стены и задумчиво листает газетный номер, из тех же семидесятых.

Мои онемевшие пальцы судорожно сжимаются под часто вздымаемой грудью. Взгляд без опоры неминуемо «падает» в пол. Дышу. Громче положенного.

— Я… Да, — многозначительно подытоживаю всё вышесказанное. Смогу. Придумать. Наверное.

***

Вперёд. Назад. Одни и те же движения. До бесконечности. По кругу. За последние часы порядок отточен до совершенства. Смотрю перед собой, поднимаю, опускаю, нажимаю дважды, сканирую. Поднимаю, забираю, вновь кладу.

Твою ж мать… Когда руки работают в подобном ритме, то голова совсем не синхронна. Про сердце вообще лучше не упоминать. Оно так и барабанит, отстукивая громче, чем работает подержанный сканер. Грохочет. Порой в холостую. Порой разгоняется до невозможности на всех скоростях.

На стене передо мной часы. Стрелки на них, в отличие от меня, никуда не торопятся. Тикают монотонно, а я… Господи, как всё банально. «Пришел, увидел, победил».

В моём случае должно звучать как-то иначе. Увидел в самом конце. А что было «до»? Ощущение, словно он реально даже не помнит. А я да. В мелких подробностях. Но, при этом… Должна же была отбрыкиваться и стоять на своём… Раз пятнадцать уже облизала губы, пытаясь стереть с них чужой вкус. И всё равно ощущаю его. Испытывая желание приглушить или запить чем-то приторным. Вроде того латте, от которого едва ли не сводит желудок. Или же это всё нервы?

— Не мельтеши, — доносится резкое от противоположной стены. — Уже в глазах рябит. Твои трудовые порывы никто не оценит. Сканеры скоро до красна раскалятся, а тебя просили не увеличивать градусы в воздухе. Или память мне изменяет?

Выдыхаю, опустошая все лёгкие. Словно пытаюсь остудить разгоряченное устройство. Останавливаюсь. Едва не опадая грудью на крышку. Моё негодование не вмещается в периметр скрытых от глаз катакомб. Его снобизм так же занимает пространство полностью.

— Может на сегодня достаточно? — уточняю, изо всех сил стараясь выжимать из себя остатки спокойствия. — Я пропишу в отчёте, что часы отработаны от и до. Ни секундой меньше.

— К сожалению, — выводит пресно. — В этом гадючнике и у стен есть уши, а в наличии лишней пары глаз у каждого второго и сомневаться не приходится. Ещё сорок восемь минут. Замедлись и не части.

Отхожу в сторону. Едва ли не падаю на стул от бессилия и начинаю нервно смеяться. В случае отказа от отработки меня обязаны отправить на принудительные проверки психического здоровья. И на лечение, если оно потребуется. Так может гуманнее было бы сразу подобное сделать? Чем заставлять меня метаться загнанным зверем в клетке рядом с тем, кто ощутимо не переносит на дух?

— Воды? — протягивает приторно ласково. Фразу. Но стакан так же плавно оказывается перед глазами, как и голос, направленный прямо в уши.

Резко отшатываюсь в бок, едва не падая со стула. Сопровождает моё поведение кратким смешком.

— Не надо так делать…, — прошу нервно и дергано.

— Кажется ты перехватила перед коллегами своего психиатра, — откровенно наслаждается произведенным эффектом. — Может мне его заменить? Сто пятьдесят часов больше, чем какая-то треть, выделенная наедине с профессионалом для реабилитации. А я знаю места, куда следует надавить. И знаю как. С чего начать. Да и вообще: для чего всё это делать.

Нервно сглатываю в окончании его монолога. Понимая, что стиль нашего общения уже неоспоримо заложен: он говорит — я слушаю. И не перебиваю. Упаси Боже!

— Ну так что? — добивает решительным. — Фрау Хофманн, вы хотите поговорить об этом?

***

— Хелен, — выводит из забвения высокий голос моей собеседницы. Указывает взглядом на стул. — Мы виделись с вами три дня назад. Расскажите мне, что изменилось за это время. Охарактеризуйте своё поведение.

— Это очень сложный вопрос, — запинаюсь, прыгая с мысли на мысль. — Я не вполне представляю, как правильно это выразить.

— Начните с главного.

— Я… Изменила своё восприятие, касаемо некоторых объектов. Одного. Если быть честной.

— О чём именно идёт речь? — уточняет спокойно, наблюдая за тем, как я тереблю пальцы.

— О ком, — поправляю неловко.

— Вы имеете в виду своего насильника? — интонация её голоса не меняется. Остаётся такой же приветливой, вкрадчивой и добродушной. А меня передёргивает. Изнутри. От обыденности, с которой она произнесла это слово.

— Нам обоим известно, что подобный факт стоит под сомнением и на деле, возможно, — смягчаю там, где не следует, — он таким не является.

Она растягивает улыбку шире, побуждая меня продолжить.

— Так сложились обстоятельства. Будь на моём месте другая, именно та девушка, которую он оплатил и вызвал, вы бы не нашли в его действиях ничего предосудительного.

— Хелен…, — в очередной раз выдерживает театральную паузу, позволяя почувствовать себя полным ничтожеством. Проговаривает привычно сухо и безэмоционально. Буквально блокируя на корню желанию исполнить озвученное: — Давайте подробнее поговорим об этом…

***

Часы на стене отмеряют десяток минут с того момента, как за мной закрылась дверь стерильного кабинета. Лежу на кушетке, в положении близком к покою. Из такого не станешь активно противиться чужой воле. Сложишь лапки на груди и покорно примешь к исполнению любые советы, после того, как специалист ознакомится со всеми деталями «выздоровления».

— Занимательно, — кратко характеризует прописанные мной отчёты. Всё, что накопилось за несколько дней, проведенных наедине с мужчиной, к которому совсем недавно боялась приблизиться. Четыре часа. Ежедневно. За плотной дверью. В невозможности разбавить нашу немногочисленную компанию кем-то ещё. Волей не волей мне приходилось разговаривать с ним. А ему… Порой приходилось даже мне отвечать. Нехотя. Нерасторопно. Будто изначально обдумывая каждое слово, которое после я смогу использовать против него. Это было чем-то похоже на интервью. На сенсацию, которую везде учил искать Феликс. Присматриваться. Подмечать. Раскапывать. Меня, в отличие от него, никогда не влекло заниматься подобным. Я старалась нести в массы что-то хорошее. В то время как он делал рейтинги скандальными статьями и разоблачениями. И вот, я впервые стала ощущать, что немного его понимаю. Этот мужчина, который ещё надолго останется неотъемлемой частью моей новой жизни, вызывает желание всё о себе разузнать. Докопаться до сути. Вскрыть замки за которыми заточены его тайны.

— Расскажите мне, какие чувства и эмоции провоцирует в вас присутствие этого человека? — с милой улыбкой и строгим взглядом подначивает специалист.

— Для чего? — поджимаю губы в нежелании вести разговор. В ответах отражено всё. Пусть не столь и корректно.

— Мне нужны эти данные для составления полной картины происходящего, — чеканит лукаво. — И для детального понимания дела. Вы же знаете, Хелен, суд обязал вас к прохождению сеансов психотерапии не просто так. На моей практики ещё не было ни одного скостения срока. Сомневаюсь, что ваша ситуация станет первой. Поэтому прошу, будьте со мной откровенны. Настолько, насколько можете быть откровенны сама с собой.

— Это сложно.

— И всё же?

— Меня влечет к нему, — роняю, плотно зажмуриваясь. — Это где-то внутри. Неосознанно. Страх уступает. Меня притягивает этот мужественный профиль. Эти крепкие руки. Этот взгляд. Полный силы, металла. Решительности. И я отдаю себе отчёт в том, что если бы наша встреча произошла при других обстоятельствах, я бы просто залипла, — усмехаюсь своим ассоциациям, продолжая озвучивать очередные глупости. — Как никогда прежде. Полностью. Безотказно. Вляпалась бы в него, как муха в желе. И тонула бы в этой сладости, не принимая попыток к сопротивлению. А с другой стороны: он же не виноват, что всё получилось именно так, правда?

— Хелен, — качает головой, выказывая своё недовольство. Вбивает в голос всю внутреннюю сталь. И пригвождает меня к кушетке резонным: — В психологии есть такое понятие, как «стокгольмский синдром». Это как раз то, что сейчас идеально описывает ваше состояние и поведение. Взаимную или же одностороннюю симпатию, возникающую между жертвой и агрессором, подавляющим её волю. По сути — это защитный рефлекс. Нарушение неких процессов в головном мозге в ходе психоэмоциональной травмы. В итоге вместо принятия этой ситуации, вы стараетесь стабилизировать свой эмоциональный уровень тем, что видите в насильнике некого сверхчеловека. Идеализирует его. Испытываете к нему плотское желание. Или некие чувства схожие с понятием «влюбленности». Нам стоит разобраться с этим. Стабилизировать ваш внутренний мир. И «отпустить» произошедшее, иначе ситуация заметно ухудшиться.

— И с же, по вашему мне это грозит? — предыдущая речь не благоволит к расслаблению. Мои откровения тоже. А ведь так просто слушать внутренний голос, вместо советов со стороны, уверяющих в твоей невменяемости. Правда?

— Ваш гормональный и эмоциональный фон сейчас не стабилен, — зачитывает устало, словно цитируя методичку с важного курса лекций. — Отсутствие правильных психологических консультаций и необходимого лечения может привести к неврозам, затяжной депрессии и попыткам суицида.

— Не выставляйте меня полным психом, — хмыкаю сухо. — Чего нет, того нет. Я вполне адекватно оцениваю происходящее.

— Вы переписываете реальность вещей, — фыркает в голос, заключая учительским тоном. — Это говорит об обратном. Я могу утверждать, что ваши чувства и эмоции объектом ваших желаний неразделимы.

— Мне кажется, на сегодня достаточно, — поднимаюсь, желая скорее покинуть гнетущее помещение.

— Сядете, Хелен, время ещё не вышло, — прикрикивает недовольно.

— Вы просили быть честной? — повышаю тон, стараясь получить в ответ хоть мизерную долю того уважения, с которым реализовываю возложенные на меня обязанности. — Я выполнила это предписание. Что вы ещё от меня хотите?

— Мне необходимо, чтобы в ближайшие дни вы присмотрелись к подсудимому с другой стороны.

— Я не понимаю технической сути задания, — оглашаю своё несогласие невольным смешком. — Любоваться им только со спины?

— Составьте мне список всех его качеств, которые неприемлемы для вас, — поясняет с постной улыбкой. — Присмотритесь к мельчайшим деталям поведения. Найдите то, что вас отторгает. Бесит. Злит. С этим списком я жду вас через три дня. Надеюсь, Хелен, что следующий наш разговор выйдет более рациональным.

— А что делать с тем, что…, — не успеваю закончить мысль, спотыкаясь на полуслове от её строгого голоса, выдающего холодный расчёт.

— Скорректируйте своё поведение. Иначе мне придётся применить крайние меры.

Как вариант, — оглашает монотонно то, о чём противоречит постановление судьи. Любое физическое сближение на время отработки обязательных часов… — Возможно новый половой акт с этим мужчиной охладит ваше дальнейшее влечение к нему и повысит уровень самооценки, позволяя переступить через прошлое и двинуться дальше.

— То есть вы предлагаете просто мне с ним переспать? — смеюсь и не верю, что действительно от неё это услышала. — А как же предписание судьи…?

— Хелен, мудрецы глаголют истину: клин клином. Бывают ситуации, когда помогает лишь это. А судья… Чего вы ждёте от мужчины, считающего, что в произошедшем вы сама виновата?

— Значит через три дня? — уточняю, пытаясь привести мысли в порядок. Сложить в правильном порядке забавную пирамидку, что вот-вот готова обрушиться.

— Да, жду вас со списком, — монотонно постукивает ручкой по столу, увеличивая желание убраться подальше.

Улыбается мне напоследок, включая зелёный:

— Клин клином, Хелен. Часы практик вам это не скостит, но возможно именно ваш вариант.

Плотно прикрываю дверь, с ходу набирая бывшего.

— Фил, тебе нужна сенсация?

— Вот так с ходу? — издевается, глуша мою инициативу ярым сарказмом. — Детский дом не получил фуру памперсов или ты раскопала ещё что-то более социально необходимое?

— Узнай всё о том, с кем я оказалась невольно связанной.

— Нет, Хелен, макать тебя в дерьмо я не стану, а здесь это неминуемо. Хочешь сенсацию — вспомни мои уроки. Сделай её сама. Начни с наблюдения за объектом там, где он никогда бы тебя не увидел. А после капай глубже. Если перестала бояться испачкаться.

Он сбрасывает раньше, чем я успеваю уточнить о своей вменяемости. Или уверить его, да и саму себя в этом. Феликс многому меня учил. Когда-то. Да только я всегда считала, что подобное приличной девушке не пригодится.

Оставим вопрос открытым: продолжаю ли я ещё хоть номинально присутствовать в списке приличных?

***

«Süße Mädchen». Громкое название заведения с яркими неоновыми вывесками, что видны со всех сторон на сотни метров. Надпись и картинки уверяют, что там, в темноте, за тяжёлой дверью, прячутся от взгляда самые сладкие девочки. Стоит только заглянуть внутрь. Сколько здесь ни живу, не бралась проверять ни разу: врут или говорят правду?

— Такому здесь самое место, — цежу себе под нос, ощущая, как щеки горят огнём, а я ещё даже не пересекла порог этого развратного заведения. Чего я жду от этой странной вылазки? Каким надеюсь его здесь увидеть? Да чтоб их всех!

За несколько часов до «важного мероприятия» я перетрясла свой гардероб как минимум трижды. Критически осматривала каждую вещь, чтобы найти нечто соответствующее «выходу в свет». И что я имею? Черная кружевная водолазка, скрывающая фиолетовые разводы на теле. Алая юбка-футляр, облегающая бедра и ноги. Тёмные лакированные туфли на острой шпильке Сумочка-клатч, в которой едва уместился телефон, ключи от машины и немного косметики. А на лице, так и вовсе боевой раскрас, который не практиковала с окончания школы: яркая помада, темные глаза, острые блестящие стрелки и крупные светлые локоны обрамляющие подчёркнутые скулы.

Мне бы ещё темные солнечные очки для полного соответствия образу, но отчего-то кажется, что и без того изрядно заигралась.

Сопровождение. Именно его мне сейчас не хватает. Мужчины рядом. Или компании весёлых подружек. Я стала слишком заметной там, где собиралась сойти за свою. Хотелось слиться с многоликой публикой. Стать одной из многообразия, заявленных на вывеске, «сладких девочек». Сомневаюсь, что вышло.

— Вам помочь? — любезно уточняет весомый амбал на входе. Приходится знатно задрать голову вверх, чтобы призывно ему улыбнуться. Обвести серьезное лицо плотоядным взглядом. «Выжать из себя» завсегдатаю подобных мест, отвечая вопросом на вопрос:

— Я могу посмотреть сегодняшнее шоу и что-нибудь выпить у бара?

— Конечно, — пропускает внутрь с неоспоримой ухмылкой. Открывает передо мной тяжёлую дверь. Отстраняет в сторону глухой занавес, погружающий во мрак коридор.

Плавно ныряю под его руку, бросая с опаской:

— Спасибо. Вы очень любезны.

— Держитесь левой стороны, — советует панибратски с ярким, грубым смешком. — Как только я закрою дверь — загорятся призывные стрелочки.

— Отлично, — бурчу, едва не сворачивая в темноте свою шею. Туфли на шпильке утопают в каком-то ворсе. Ковровое покрытие явно выбрано неудачно. Или же девочки, в отличие от меня, всё же не дилетанты.

Неоновые указатели и в правду загораются. Но позже. Не сразу. И так, что едва очерчивают бликами стену, которой мне велели держаться. Невольно фыркаю. Брезгливо кладу на неё руку. Так проще. И почти что не страшно.

Впереди явно ещё одна тяжёлая дверь. Музыка где-то грохочет. Бьёт вибрацией в пальцы, но акустика притупляется хорошей звукоизоляцией.

Иду. Тихо. На ощупь. Плавно. Натыкаюсь на ручку во всю ширину, которая выглядит как рычат. С сомнением нажимаю. Давлю с заметным усилием, не надеясь, что моего веса достаточно для подобной авантюры.

Щелчок. И дверь открывается. Меня пропускают вперёд. Туда, где встречает такой же амбал. Но уже светлее. Не как днём, но всё же. Очередной подсветкой очерчен бар. По периметру расположены диванчики. В центре столики. А между ними на возвышенности петляет подиум, примыкающий к сцене. На ней блестящий шест. Танцующая вокруг него девушка. В разных концах подиума ещё два стальных пилона. Каждый из них тоже занят. Девушки в диаметрально разных нарядах… Одна, если не ошибаюсь, пытается изобразить из себя медсестру, другая дьяволица с красными крыльями. А третья измазана краской и на изгибах её тела совсем не заметно одежды.

— Интересно, — протягиваю слегка наклоняя голову вниз, в след за девушкой, которая изгибается на шесте.

— Хотите занять диванчик или столик у определенной локации? — соблазняющим басом произносит рядом с моим ухом бугай.

— Нет, спасибо, я к бару, — отвечаю отчасти стеснительно. Что ни говори, а к нахождению здесь в теории не подготовиться. Её мало. Любой информации, которая вылетает в поиске про это место. Более похожее на закрытый клуб. Да только меня без проблем сюда пропустили. Следовательно…

Я замечаю его раньше, чем начинаю двигаться к бару. Волевой профиль повернут в сторону яркой брюнетки с алыми крыльями. За время моей заминки она порядком лишилась одежды и уже трётся о шест голой блестящей грудью.

Если я пройду вперёд к бару, то окажусь на противоположном конце периметра. Сейчас он сидит боком, обращённый к иной локации. Однако, если он сядет прямо, то я буду ровно перед его глазами. Пятьдесят метров. В противовес пяти с яркими «сладкими девочками».

Много? Или мало? Сможет ли он узнать меня в этом амплуа? Или мазнет незаинтересованным взглядом и пройдёт мимо?

— Не подскажите кто это? — прикусываю яркие губы, обращаюсь к верзиле.

Тот прослеживает мой взгляд. Отворачивается, словно пытается что-то обдумать или уточнить ответ у неведомого мне собеседника. Не припомню, чтобы на его ухе была заметна какая-то гарнитура, но всё может быть. Охрана — есть охрана и, возможно, безопасность данного места прокачена лучше, чем кажется.

Стою и глупо улыбаюсь, выжидая долгую паузу перед тем, как уйти или повторить свой вопрос.

— Это наш постоянный клиент, — неспешно проговаривает верзила. — Девчонки его любят. Он хорошо платит и не обижает.

— А я могу поговорить…

— С ним? — перебивает тяжёлым смешком.

— С кем-то из девочек, кто его обслуживал.

— Муж? — ухмыляется широким оскалом. А я нервно качаю головой, едва не выпаливая «Упаси Боже!». Кажется задание безвозвратно провалено, так как он сообщает серьёзно: — Полиции и журналистам сюда вход закрыт. Шла бы ты отсюда, девочка.

Тяжёлые пальцы плотным кольцом захлопываются вокруг моего локтя и тянут на себя, заставляя невольно шагнуть незнакомцу навстречу. А за ним уже распахивается дверь. Та, за которой опять темно и ещё не горят эти дурацкие стрелочки.

— Она со мной, — доносится размеренное и строгое из-за моего плеча. — Оставь, — командует уже знакомый голос. Громила тут же кивает. Подчиняется и берётся исполнять. Странно. Но ему все подчиняются. Непреодолимо. Хотя в этом случае весовые категории слишком разные. Однако, верзила уступает. Заметно. Той мощи, которая прёт из объекта моей дурацкой слежки. Эту незримую силу, что ощутимо исходит от него, можно описать лишь как радиацию. Она проникает в тебя. Глубоко. Навсегда. И медленно убивает. Волю. Желание. К сопротивлению.

С опаской прячу взгляд. Пропустить чужие шаги в басах музыки — дело не хитрое. Но потерять контроль боковым… Когда была уверена, что на вход он не смотрит, а увлечён танцовщицей…

— Фрау Хофманн, — покрывает моё тело ощутимым слоем мурашек. — Что привело вас в это логово порока и разврата? — уточняет у моего уха, ощутимо вдыхая и пробуя новый запах на вкус. Сегодня мои духи более сильные. Соответствующие атмосфере. Сладкие.

— Вы, — не берусь лгать, заявляя самоотверженно. — Хотела понять с кем имею дело и рассмотреть вас в иной обстановке.

— Забавно, — растягивает приторно, переходя на елейный тон. — С какого из трёх шестов желаете это сделать? Наряд у вас вполне подходящий.

— Да вы…! — вспыхиваю ярким пламенем, в миг пугаясь своего выпада. Его руки моментально фиксируют меня в непонятный захват. И, кажется, сдвинуться с места нет шанса.

— Поласковее, Хелен, вам же сказали: девочки меня любят. Я хорошо плачу. И редко кого обижаю.

Умоляюще киваю. И молчаливо отстраняюсь на возможный максимум, а его губы мучительно сладко впиваются в мою шею. Касаются кожи выше материала. Напрягают все мышцы. И нет, им быть ныть от боли, прежних воспоминаний. Всё катится к черту с точностью до наоборот. По телу проходит разряд. Ощутимый. Приятный. Руки не слушают разум. Пальцы путаются в чужих волосах. Запоминают текстуры одежды.

Губы невольно открываются с первым горячим прикосновением. Сами жадно обхватывают его. Рецепторы языка улавливают вкус. Распознают его чем-то приятным. Разбавляют своим. Наслаждаются.

Сознание бунтует, а чужие руки скользят по моим бёдрам. Будь юбка шире. Она давно была бы задрана вверх, а так… Проще расстегнуть молнию и спустить её ниже.

— Так на какой шест у вас падает взгляд? — шепчет с явным смешком, обдувая ушную раковину горячим, тяжёлым дыханием. Играет. Как кот с обессиленной мышкой. Отпускает. Придавливает. Прикусывает. Создаёт иллюзию, что ещё есть возможность сбежать.

— Может быть я просто присяду? — убираю руки с его плеч. Объясняю себе и… Не могу понять, как и почему я всё это делаю.

— Это будет расценено конкурентками как приват, — ухмыляется весело. — Вам придется постараться существеннее, чем они. Показать себя отвязнее, проявить инициативу. Или сразу пройти в ВИП-комнаты. По секрету скажу: там вас ожидает столько открытий…

Отвечаю нервным смешком, напрягая на его груди руки, чтобы выбраться из стального захвата:

— Звучит как предложение продать душу Дьяволу.

— Наша жизнь — череда удовольствий, — философствует притягательно и красиво. — Какой смысл себе в них отказывать, Фрау Хофманн?

— Мисс Хелен, — доносится из-за моей спины, в тот момент, когда я практически соглашаюсь с озвученным. — Давайте я отвезу вас домой. Для девушки вашего статуса это не лучшее заведение.

— Да, Всеволод, благодарю, — выпаливаю робко, морально сжимаясь плотным комком. Мои плечи уже обнимают другие руки. Крепкие. Сильные. Безопасные. Я позволяю им обвить меня полностью. А взгляд, который бьёт в спину, ощущается острым хлыстом. Резким ударом. Болезненным, грубым, глубоким.

— Уводи-уводи, — поддакивает сзади со злостью мужчина, на которого так и тянет сейчас обернуться. Но стыд опускает голову вниз и лишь уши режет ещё более острым: — Уводи! Иначе это сокровище здесь опять кто-то нечаянно трахнет.

— Как вы здесь оказались? — уточняет мягким тембр, пока статусный мужчина галантно усаживает меня в дорогой салон. — Это место не самый лучший выбор… Да и если бы кто увидел. Вы же помните, что на вас обоих ещё лежат особые предписания.

— Знаю, — роняю безжизненно.

— Тогда зачем?

— Я…, — несмело, в желании откровенно соврать. — Всеволод, а вы…, — спотыкаюсь на фразе, ощущая как дрожат губы, хранящие привкус пугающего мужчины. — Можете поужинать со мной и кое-что пояснить?

— Конечно, мисс Хелен, — соглашается искренне и открыто.

— Я боюсь его, но…

— Вас к нему тянет. Это заметно.

— Да…? — испуганно всматриваюсь в волевой профиль, отчаянно хлопая ресницами с тройным слоем туши. Наверняка оббиваю комки. Не важно. — И как…?

— Я бы хотел пообещать вам, что всё решу, но бывают ситуации, которые нам не подвластны.

— Расскажите мне про него? Я же узнаю. Всё. Если захочу. — упрямо стою на своём, замечая усмешку, что исходит из смеющихся глаз. — Меня учили делать сенсации.

Его руки ловко управляют громоздким автомобилем. Машина петляет на поворотах, при этом водитель, практически не следит за ситуацией на дороге. Ведёт разговор налегке. При этом, словно анализирует нескончаемый поток информации. Обдумывает каждое слово перед ответом.

— Я должен вам интервью, мисс Хелен. Оставаться должником не в моих правилах.

— В моём холодильнике нет еды, — оправдываюсь неловко. А в груди становится теплее и легче. Словно ожидаю прихода друзей, которые лишь подтрунивают над ситуацией, но всегда и во всем станут на твою сторону. — Простите, я не ждала гостей.

— Тогда заедем по пути в ближайший ресторан. Возьмём на вынос, — комментирует спокойно. И его совершенно не заботит, что я не соответствую каким-то общепринятым нормам. Женщина — хозяйка. Женщина — карьеристка. Какая галочка к моим годам ещё должна гореть в профиле?

— И кофе возьмём, — соглашаюсь с улыбкой. Оттаиваю. Ощутимо. Как после длительной заморозки рядом с тем. С этим мужчиной в противовес, очень тепло и уютно. Непривычно легко. Как с добрым, хорошим другом.

— Непременно возьмём: терпкий и крепкий. Чую разговор у нас будут долгий.

— Спасибо вам.

— Тебе.

— Тебе, Всеволод, — произношу тише.

Он слегка заметно кривится, поправляя с усмешкой:

— Не люблю своё имя.

— Тогда как мне звать? — уточняю нелепо.

— Мисс Хелен, давайте просто на «ты», — взрывает логику несоразмерными формулировками.

— Давай, — смеюсь мягко, легко и открыто. — Те, — дополняю с улыбкой. — Давайте.