Глава 9. Коктейль, который захотелось не только пригубить, но и выпить
— Всеволод —
Внутренний таймер сдох. Впервые за столь долгое время, когда всё подвластно контролю. Хорошо. Во второй раз. И опять же на ней.
Сколько прошло времени с момента, когда Кир вывел журналистку за двери? Час? Полчаса? Три бокала виски. Этот временной отрезок измерялся для меня именно так. В незыблемой величине: лёд, янтарный напиток, хрусталь.
Брюнетка на шесте успела раздеться полностью. Ушла надув губы. Оказалась для большего невостребованной. А ведь была мысль продлить её позже. Картинка казалась красивой. Плавность отточенных движений радовала глаз. Я уже практически смирился с необходимостью в ближайший час смотреть на мир поверх подпрыгивающего темного затылка. Лицезреть томный взгляд, смутно похожий на тот, что так часто ищу. Шоколадная радужка, истинного, горького благородного цвета. Я практически согласился наблюдать за тем как от основания до головки члена станут скользить её пухлые влажные губы. Но появление Хофманн заставило сильно усомниться в желаемом. А отзвук моего имени, произнесённого с благодарностью в отношении другого, и вовсе вывел из себя. Каким чудом я удержал себя в рамках, не взяв Кира за грудки и не потребовав завершить игру, вернув назад мою личность? Остановил её взгляд. Вернее его отсутствие. В очередной раз опустила глаза в пол. Следуя дурацкой привычке манерно выкать наедине и неловко запинаться в попытке назвать меня по имени, или фамилии. Не раз задавался тем, а не проболтался ли ей Левицкий?
Нет. Она бы выпалила всё мне в глаза. Рискованно. Самозабвенно. Не сдержалась бы. Зная правду. И с ним так добродушно и просто после уже не смогла. А сейчас пошла. Как со старым знакомым. Легко. Без напрягу.
«Из огня да в полымя…» Вроде умная девочка. Начитанная. Воспитанная. А такая же дура, как и все остальные. Стоит только дать волю эмоциям.
— Радость моя, ты уже успела соскучиться? — ласково вещаю в телефон, стараясь увидеть перед глазами ближайший план действий.
— Нет, Сэнсей. Я вообще по тебе не соскучилась, — строчит как из пулемёта. Резко. Быстро и звучно.
— Как грубо, — замечаю размеренно. — Я тебя подобному не учил.
— Зато честно. Именно этого всегда от меня и требовал.
— Прилетай, — командую, не желая вдаваться в пустые дискуссии. На шесте уже новая девочка. Ещё одетая. Пусть и пошло. Блондинка. С алыми губами, что притягивают взгляд сильнее, чем красивая, стоячая грудь. — Ты мне нужна здесь, — вывожу задумчиво, отвечая шлюхе полуулыбкой.
— Может поменяемся? — с усмешкой канючит Лисовская.
— Сомневаюсь, что тебе понравится. И я бы с удовольствием, Юль, уже с одним поменялся. Задолбался жить в чужой шкуре.
— Когда быть? — сменяет фривольность общения на деловой тон. На видимую строгость. Так идеально подходящую той единственной, что на протяжении долгих лет стоит за меня. Иногда оступаясь. Прощаю. Кто из нас не без грешка?
— Завтра к вечеру.
— Ваша благосклонность не знает границ, — язвит, выдавливая на моих губах более откровенную улыбку. Девочка перед глазами так и льнёт к шесту. Трётся об него всем, чем возможно. Призывно приоткрывает губы. Задирает в вертикальном шпагате ноги. — Спасибо, что ждёшь не к рассвету, — продолжает выражать своё недовольство Лисовская.
— Договоришься. Оставлю тут на пару месяцев.
К моим ногам прилетает прозрачный бюстгальтер. Из всего гардероба, на блондинке остаются лишь узкие трусики на накаченной заднице. Крутит ей перед моим взглядом. Завлекает в такт музыки. Использует точно маятник при гипнозе.
— Смею тебя огорчить: рабство давно отменили. Мой паспорт у меня на руках, Сэнсей, — выводит не менее приятный голос мне в ухо. Звенит колокольчиками довольного смеха.
— Зачем мне твой паспорт, Лисовская? — уточняю с улыбкой. — Когда я давно забрал твою душу. Жду завтра к вечеру. Не опаздывай.
— Komm her, — зову блондинку, что прекрасно понимает по-русски. Опускается на колени и ползет в моём направлении. Уголки губ невольно ползут в стороны, раздвигая губы в лёгкой улыбке.
— Обнови слой помады, — наставляю доброжелательным тоном. — Пусть она будет дорогой и не сотрётся с губ ввиду долгого трения.
Молчаливо кивает, сексуально облизывая язычком, губы сложенные в широкое кольцо. Проводит пальчиками от шеи вниз, по груди.
Поднимаю руку вверх, одним жестом вызывая админа. Появляется рядом практически сразу. Уточняет нейтрально, заранее профессионально продавая товар дороже, чем он стоит на самом деле:
— На сколько вы собираетесь продлить удовольствие?
— На сколько осилит быть в это самое удовольствие, — парирую звучным смешком, ставя на девчонку передо мной максимум пару часов из свободного до утра времени.
— Значит оставлю её за вами на всю ночь, — скалится, вкладывая золотой ключ на пушистом брелоке мне в руку. — Приятного. Ваша дверь третья направо. Мини бар полон. Девушка скоро будет.
Она напоследок подносит пальчик ко рту и жадно заглатывает его по самое основание. Алые губы становятся похожи на сердечко. Скользят вверх по указательному. Светлые пряди немного закрывают лицо. Улыбка сползает с губ ударяясь о безжизненный взгляд. У этой совершенно не такой. Далеко не тот, что у Хофманн. Её взгляд пропитан невольным страхом, но полон живой искры. Ярких эмоций. Чистого интереса. Авантюризма. А сегодня и вовсе… Коктейль, который захотелось не только пригубить, но и выпить.
Достаю телефон набирая короткий. Уточняя на выдохе:
— С ней?
— Да, — слышится пресно. — Не совсем удобно с вами сейчас разговаривать.
— Кир ты реально попутался кто есть кто? — цежу, вкладывая в холод голоса всю свою злость. — Чтобы к утру на моём столе лежал компромат на троих, кто ещё остался в числе весомых акционеров. Мне нужен этот завод. Полный пакет. Только в моих руках. В ближайшее время.
— Это достаточно сложно, — отзывается он безэмоционально и пресно.
— Хочешь вновь поменяться ролями и угодить за решетку? — выдерживаю паузу, считывая динамику его дыхания. — С той стороны она выглядит менее привлекательно. Поверь на слово. Хватит уже подтирать ей сопли. В этот раз я её даже пальцем не тронул. Возвращайся и доделывай свою работу. Иначе…
Не успеваю договорить, слыша привычное для слуха:
— Так точно.
И жизнь вновь возвращается в своё прежнее русло: где за тебя копаются в грязном белье. Вытряхивают на суд окружению самое отвратительное и изношенное. Надламывают устои. Лишают капитала давних друзей, что нынче числятся в стане врагов. Да и вообще: всё сводится к одной истине — эта жизнь мне подвластна. Я контролирую, управляю и покупаю всё что хочу. Кроме одной… которая оказалась нужна рядом по существу. И к которой теперь перекрыты все въезды и выезды. Девчонка с радужкой горького шоколада. Терпеть его не могу. Преследует. Столько лет после. Перед глазами. В мыслях. Ищу её везде и не нахожу в своей одержимости в очередной раз сравнить сотни копий с одним оригиналом.
— Девушка ждёт, — напоминает подошедший администратор.
Вытаскиваю несколько весомых купюр из-за пазухи, бросая на воздух пустое:
— Не надо.
Эти алые губы сегодня красиво смотрелись на Хофманн. Светлые пряди, словно вуаль закрывали лицо. Создавали интригу. Будоражили фантазию. Непривычно пошлый наряд вызывал желание себя снять. Стянуть вверх кружево с груди и эту дурацкую узкую юбку.
Кир уже должен отчалить. Её домашний адрес чётко выбит в подкорке. Зачитан до дыр, среди судебных бумаг, с которыми пришлось ознакомиться, оставшись без адвоката. Интересно… Успела ли она уже стереть свои алые губы?
— Что-то ещё? — осведомляется обходительный малый со стороны.
— Двойной виски. И такси.
— Адрес прежний?
— Не сегодня, — ухмыляюсь, с трудом отвечая самому себе, зачем это делаю? — Новый. Я надиктую.
***
Таксист рапортует о прибытии по нужному адресу. Расплачиваюсь. Выхожу. Осматриваюсь вокруг. Четырёхэтажные дома стоят рядом на небольшом расстоянии друг от друга. Внутри образуется двор-колодец. Сочетание серости и простоты, среди вычурности, с которой привык иметь дело. Из приятного взгляду: газон два на три, кованые фонари, да несколько лавочек. Остальное пространство занято тесно приткнутыми друг к другу автомобилями. Стены первого этажа разрисованы граффити. Двери так же исписаны. Выглядит убого, пошло и бедно.
Захожу в подъезд в поисках нужного номера на двери. Перед глазами две-три человеко-ячейки на одну лестничную клетку. Стандартная мало квартирная застройка на окраине города. Типовая. Ниже средней рыночной стоимости за квадратный метр.
Её квартира на третьем. Неспешно поднимаюсь. Пытаюсь предугадать реакцию на моё появление. Основываясь на опыте последних лет, впору сходу предложить пару сотен. Оплатить полный безлимит. Опустить предрассудки. Да, только с той, что сегодня явилась в бар в образе проститутки, всё далеко не так просто. Взять хотя бы эту квартиру. Девушка её уровня и воспитания могла бы позволить себе снимать квадратные метры в более престижном районе. Работать на собственную репутацию. Статус.
Её отчим, по местным меркам, занимает место в числе среднего класса. Доход подобной прослойки граждан в стране заметно выше приемлемого. Дом в пригороде, гос должность — всё уверяет в том, что падчерица могла претендовать на квартиру получше. Однако я тут. Среди исписанных стен и ощущения дешёвого хостела. Квартира числится за Хофманн. Она купила её сама и не расширила, или не улучшила жилплощадь будучи в отношениях с тем, кто беспроблемно мог себе это позволить. Так же, как и продвинуть её вверх по карьерной лестнице. Выше. Заметно выше. С её внешностью и манерой подачи — это вообще не проблема. Однако, я тут. Опять и снова.
Я наблюдал за ней все эти дни. Возможно, излишне пристально. Старался снять слой за слоем, вывести на эмоции. И не нашёл привычной пошлой наигранности. Выудил чувство такта. Чрезмерное. Везде и во всём, что с ней связано. Размеренность. Правильность. Редкие качества, непривычно сросшиеся с кожей. Так и порывающие к тому, чтобы накренить чашу весов в более привычную для меня сторону. Испортить. Исправить. Убедить, что в этой жизни мной уже всё увидено, подмечено, понято. И нет ничего, стоящего удивления.
Третья лестничная клетка. Машина Кира отсутствует в узком дворе. Свободные места есть. Припарковался бы на любое. Вписался в самое сложное. Но нет. Значит послушался. Сразу отчалил. Этот момент как никогда радует.
Всегда поражался тому, насколько четко порой он может действовать сам и как дотошно следует приказу. Есть люди — исполнители. Есть — аналитики. Те, кто создают другим трудности и задачки повышенной сложности. Есть Кир — наконец-то доросший до многозадачности, объединяющей вышесказанное. Универсальный солдат, способный как исполнять, так и требовать. И это полностью меня устраивает. Устраивало. Напрягает, однако, его излишняя инициативность в отношении Хофманн. Именно это стремление, сейчас, я бы с удовольствием снизил до минимума.
Деревянное полотно с нужной цифрой. Стук в дверь. Двадцать секунд на то, чтобы передумать и развернуться на месте. Уйти. Вернуться в привычную реальность. Влезть в чужую шкуру. Направить таксиста на адрес завода, который хочу получить в единоличное владение. Десять секунд. На то, чтобы убраться.
В противовес этому, расслабленно облокачиваюсь на стену и жду. Сканирую дверь. Глаза работают как фотофиниш. Урвать. Реакцию. Самую мимолётную. Первую. Живую.
Щелчок. Губы самопроизвольно принимают ухмылку.
— Что ты… вы здесь…? — она без рисовки, испуганно, отчасти недоуменно часто хлопает ещё накрашенными ресницами. Бегло осматривается по сторонам. Не находит поблизости никого, способного призвать меня к соблюдению правопорядка. Рефлексивно закусывает нестертые алые губы.
Открываюсь спиной от стены.
— Меня мучает один вопрос, — вывожу медленно, а её взгляд пристально застревает на моём лице. Продолжаю, срывая внутренние овации. Не плохо, когда женщина смотрит в рот. Другое удовольствие, когда она тебя слушает. — А если бы я был на месте моего начальника, ты бы ушла со мной?
— Не понимаю данной формулировки, — ощутимо берёт себя в руки. Запирает видимые эмоции на внутренние запоры. Гребаная тактичность вносит свои коррективы. Она не прогоняет меня от порога, но и не зовёт внутрь. Останавливает на нейтральной. Наивно полагая, что сход лавины с вершины ещё можно остановить.
— Что тут понимать? — перебиваю собственный ход мыслей, рисующий перед глазами ещё менее целомудренные картины, чем прежде. И виной тому та же помада. Не смытая с губ. — Если бы я был номинальным владельцем этого завода и много чего ещё, — зачитываю с излишней амбициозностью, которую обычно стараюсь никому не показывать. — Ты бы ушла из того бара со мной?
— Нет, — женский голос звучит кратко и ровно. Противоречит тому, что словил в поцелуе. Пропустил сквозь себя. Прочувствовал.
— Нет? — усмехаюсь не скрывая презрения. — Отчего же? Чем бы тебя не устроил такой привлекательный вариант?
— У меня другая шкала оценки индивидуума. Я привыкла собирать цельный образ, а не искать удовлетворение в обрывках фактов.
Её голос ни дрожит, не меняет тональности. Жесты не становятся резкими, движения зрачков — хаотичным. Та, что продолжает описывать собственную реальность, не придумывает, не обманывает, а говорит принятую ей правду.
— Я не оцениваю человека по выписке из счета и наличию в нём денежных знаков. Для этого есть проститутки. Здесь это вполне узаконено. Именно им платят за секс. У каждой в глазах калькулятор с чётко выверенным курса. И они точно пойдут с вами. На любое озвученное. По любому адресу. Из любого бара. Врут о том, что деньги не пахнут, — заключает спокойно с одной из спонтанных, сочувствующих улыбок. — Чаще всего от людей с большим капиталом исходит чрезмерное зловоние.
— Даже не знаю, — усмехаюсь, не сдерживая задора, — радует меня или огорчает тот факт, что для тебя я ещё ничем не пропах.
Имея возможность купить всё, что желаешь, так редко сталкиваешься с тем, что невозможно купить.
— А если бы я просто предложил тебе уйти со мной? Там. После поцелуя?
Описываю тихо картинки, блуждающие перед глазами. Отвергнутую мной проститутку. Эмоции, на которые вывели эти алые губы, что и сейчас останавливают на себе взгляд.
— Ты бы пошла? — стопорю серьёзным, тараня прямым взглядом её глаза.
— Да, — совсем тихое, словно не решаясь признаться самой себе в данном ответе.
— Сомневаюсь, что в этом убогом месте есть камеры, — предвзято осматриваюсь вокруг, стабилизируя остатки внутреннего спокойствия. — Если ты не против, я бы продолжил внутри.
Отступает на пару шагов назад. Не глядя. Позволяет прикрыть за собой плотную дверь.
Плавно прикасаюсь ладонью к щеке. Веду пальцы к губам. Инстинктивно прикрывает глаза, а рот наоборот, призывно распахивает. Обдает кожу резким дыханием.
— В этот раз ты тоже скажешь, что я взял тебя силой? — уточняю, подтрунивая над ситуацией.
— Ничего не скажу, — тихо шепчет в ответ, подставляясь под руки. Словно тянется к исходящему от них теплу, не задумываясь над тем, что они же, способны легко свернуть её хрупкую шею.
— Стонать я тебе не запрещал.
— А сожалеть после?
— Непременно будешь, Лен, — заключаю уверенным, как-то слишком привычно проговаривая на слух чужое имя. — Но в ближайшие пару-тройку часов этого я тебе не позволю.
Отвечает мягкой улыбкой, перед тем как податься ближе к моим губам:
— Давно не слышала подобной интерпретации своего имени.
«Больше не произнесу» — обещаю себе, едва не останавливаясь на припозднившиеся желании свалить. Отслеживая, точно в замедленной, как она доверчиво идёт в незнакомые руки. Внутренне уже решив для себя, что не причиню боль и не обижу.
— «Алые губы», — четко напоминаю себе. Только из-за них я здесь. Ради банального получения удовольствия.
Хрупкие руки ложатся на мои плечи. Тонкие пальцы ползут по шее к затылку.
— Я обещал быть с тобой ласковым, — напоминаю игриво. — Но, если ты захочешь…
— Хочу увидеть тебя настоящим, — перебивает на резком выдохе, вырывая из горла резкий смешок.
— Не хочешь. Поверь на слово, — осаждаю рычанием чужие фантазии. — Соглашайся лучше на то, что имеешь. Иначе получишь в разы хлеще, чем было.
***
— Helen —
Широкая постель. Глубокая ночь. Тишина. Лишь отзвук чужого дыхания уверяет в реальности происходящего. Сердце уже не грохочет. Стучит монотонно, навевая мысли о моей невменяемости. Мой психолог прав? Компенсируя одно я отдаю предпочтение другому? Подменяю понятия. Зацикливаясь на незначительном, возводя в ранг сверх важного?
Фонарь за окном светит ярко. Отблеска хватает, чтобы осмотреться вокруг. Остановиться взглядом на мужчине с сине-голубыми глазами. Уже привычно леденящими душу. Однако, сейчас они мирно прикрыты расслабленными веками и длинными ресницами. Пугающий взгляд отсутствует. Не поднимает во мне волну страха. И в этот момент, в этом мужчине, на удивление, всё гармонично, красиво и даже приятно. Прекрасно. Его взгляд, усмешка в нём, не нарушает мою внутреннею гармонию. Не грозит ей летальными последствиями. Не способствует прогрессу моего дальнейшего разрушения. Сейчас всё по-другому. Непривычно. Необъяснимо. Его присутствие рядом, и моё пребывание в мнимом подконтрольном положении, заставляет окунуться в некий моральный транс. Пропитаться недопустимым… Очарованием? Нечто неизведанным ранее. Странным. Захватывающим. Желанием просто лежать рядом и любоваться мужчиной, что ощутимо позволил сегодня с собою быть. Ласкать. Обхаживать. Любить. Подчиняться.
И это осознание слишком резко и болезненно проникает вглубь меня. Поражает своей силой. Задерживается, ощутимо сжимая все внутренности. Вызывает волну негодования. Откровенного ужаса. Как? Почему? Словно марионетка в умелых руках, я сама делала всё, чего он хотел. Я старалась быть той, которую он хотел бы увидеть. Словно все остальные, покорно смотрела в хозяйский рот, ожидая заслуженной похвалы. Исполняла любые желания. Озвученные и ещё нет. Угадывала. Старалась выложиться по максимуму. Перед ним. Сама. По своей воле. Напрашивалась на большее. Хотела. Желала. Как никогда. Приходила в восторг от ощущения, что всё делаю правильно. И он поощрял лаской в ответ. Настолько глубокой и чувственной, что… Господи! Лучше бы всего этого вовсе и не было! Отпала бы необходимость сравнивать. Ни с кем-то другим. Нет. Подобная глупость в контексте совсем не разумна. Его. С ним же. Того, кого помню «до». При первом знакомстве. С тем, на кого с опаской смотрю «после». Смотрю. Испытывая нисходящее возбуждение.
Мои губы горят огнём. До сих пор. Я облизываю их, а они иссушаются снова и снова. И лишь в поцелуях с ним. В долгих. В мучительных. Они оставались податливым и влажными.
Послевкусие горчит. А совсем недавно мне было сладко. Настолько, что впору рассказать о былой приторности. Только её не ощущалось. Вовсе. Всё с ним было в меру. И слишком. Одновременно. Слишком чувственно. Откровенно. Слишком необычно. Приятно. И слишком больно станет потом. В этом уже не осталось сомнения.
Этот мужчина рядом, словно дирижёр. Он ловко скомандовал во мне каждым отдельным составляющим много голосового оркестра. Чтобы привести после всё к единому красивому одноголосию. Крику. Стону. Не способному вместить в себя большее, чем чужое имя. Да, только при этом никто и не думал мне объяснять, как после воскрешать в себе былые настройки. Как пойти после в руки к другому. К тому, кто на подобное, увы, не способен…? Как…? Вообще. Просто. Быть. Или остаться. Собой. После всего, что во мне стало открыто.
Эти вопросы тают в размеренности мужского дыхания. А я лежу рядом. И мучаю себя новыми. Обвиняю в безвольности. И мучаюсь. От безысходности.
— Ты способна самостоятельно притупить свою совесть? — задаётся глухим, не меняя положения. Не открывая глаза. — Твоё учащенное дыхание и излишнее самокопание действует мне на нервы.
— Откуда ты знаешь, чем заняты мои мысли? — спохватываюсь на выдохе и вновь облизываю пересохшие губы.
— А что тут знать? Мной. Конечно.
Лёгкая усмешка проникает в расслабленный голос. Он всё так же внешне расслаблен, но физически, ощущается собранным. Готовым к броску. Растерзать. Разорвать меня морально на части. Стереть с лица земли. Уничтожить. Жаль, только, что я совсем не выступлю в отношении этого против… — Я обещал тебе быть нежным и обходительным? Разве что-то было не так?
— Не так…, — голос бесконтрольно дрожит, а я не могу собрать слова в простую фразу, чтобы высказать или обозначить хоть чем-то свои никчемные мысли. Пытаясь не выглядеть при этом жалкой и морально размазанной. Об хозяйские ноги. — Лучше бы ты не приходил.
Кляну на чём свет стоит, срывая краткую усмешку, как бурные аплодисменты.
— Отчего же? — привстает на одной руке, окидывая меня вопросительным взглядом. Теряюсь в том, отчего сразу начинает испуганно метаться мой. Ухожу от его активной атаки. Обречённо скольжу по напряжённой шее. По мышцам, плечам. Губы непроизвольно открыты. — Лен?
В который раз за эту ночь я слышу собственное имя в его исполнении? Бессчётное количество разнообразия исполнений. Хотя обещал больше не повторять. Но каждый раз меня пробивает нестерпимым разрядом. Оставляет цепочку мурашек на коже. Выгоревшие клетки, не способные к быстрой регенерации. Как и я. После него. После… К подобному невозможно привыкнуть. И быть готовой, тоже. А нотки заинтересованности в мужском голосе становятся так заразительны, что у меня вновь перехватывает дыхание. И хочется рассказать. Всё. Открыться. Что это порабощение им сегодня…
— Ты сделал намного хуже, чем было. Теперь я стану искать…
— Паршивая привычка загадывать наперёд, когда момент ещё не окончен.
Не успеваю ответить или обдумать, инстинктивно прикрывая глаза ощущая горячие губы на своей шее. Вновь впивающиеся в участок, поверх жизненно важной артерии. Выдыхаю со стоном, шепча полуоткрытыми.
— А завтра…?
— Сегодня меня привели сюда твои алые губы. Захочется ли мне их завтра? Навряд ли. Сможешь ли ты предложить мне что-то более интересное?
— Свободу?
Мягкий смешок бьёт в сердцевину уха. Он объясняет ласково и непринужденно, но за этим простым бахвальством прячется что-то более значимое. Глубокое. Сильное.
— Я был свободен большую часть этой никчёмной жизни. Иногда стоит оценить крепость оков зависимости от чего-либо, чтобы после вновь обрести бесконечность, вложенную в смысл свободы.
— Тогда…
И мои аргументы заканчиваются под его требовательными руками. Под сильными и ласковыми пальцами. Под голосом, проникающим в душу. Ни одного мужчину прежде не хотелось настолько внимательно слушать. Не перебивать. Анализировать.
Ни одного не хотелось так глубоко впускать в себя. Позволять дотянуться до самого скрытого. Ни одного… С горьким выдохом и сожалением… Не хотелось… Жаль, только тело и разум слишком запутались с выбором.
***
— Лисовская —
— Привет, перебежчик, — подтруниваю, обнимая Кира. Уже без злости. Обдумав и взвесив чужие поступки.
Он тоже порядком изменился с нашей последней встречи. Держится строго, но всё же подскинул броню. Вернулся. В строй. Раз исполнение обязанностей вновь соответствует чёткому графику. Расписанию, к которому мне вновь открыт доступ. Иной функционал в моей базе так же присутствует, однако, благодарю Киру, он претерпел должный апгрейд. Всё, что каким-либо образом касается Хофманн — отныне для меня под запретом. Красная зона, вход на которую строго закрыт. Охраняемая им. Принадлежащая ему. Всецело и подконтрольно.
— Он с ней спит, — чеканит безэмоционально армейским тоном. Аж вздрагиваю с непривычки. Отдаляюсь от широкой груди. Окидываю «напарника» внимательным взглядом. Невольно сопровождаю своё поведение кратким смешком. Мужские мышцы напряжены. Губы, брови, глаза — всё свидетельствует о крайне мощном мозговом штурме. Кир не пытается его скрыть от меня. Выставляет напоказ, вроде как «посмотри, полюбуйся». Проникнись, блин, и разреши ещё одну проблему, которая по факту не вписана в мой список служебных обязанностей.
— Глупо уточнять действующие лица, — чиркаю зажигалкой. Прикрываю глаза и совершаю глубокую затяжку. Освобождающую. Сродни медитации. Обдающую горло терпким ментолом. — Как давно?
— Со вчерашнего.
— Ты в курсе. Я в курсе. Наверняка кто-то ещё, кроме участников данной вакханалии тоже. Давай начистоту: чем нам это грозит?
— При хорошем раскладе? — усмешка на губах Кира порой выглядит устрашающим действом. Пробирает до костей. Вызывает обилие слоев мурашек на коже. Его эмоции вообще скупы на разнообразие, но если маска безразличия сдвинута в бок, накренена… За каждой из них ощущается тягучая, испепеляющая, огненная лава.
Киваю. С серьёзным видом. Пытаюсь отсканировать любое изменение чужой мимики. Считать все ужимки. Понять. Насколько реально заботит его данный факт. Хофманн зацепила Кира. Бесспорно. Не понятно чем. И всем сразу. Вопрос: на сколько? И на каком уровне? Задето ли то самое мужское самолюбие, о котором трубят во все стороны, но порядком не объясняют что им на деле является. По мне, так это нечто сродни отпиаренной в чёрную «женской логики». Вроде есть, вроде нет. Рассуждений много, а на деле глобально раздутый пшик.
Станет ли Кир соперничать с Сэнсэем за эту женщину? И нужна ли она по факту последнему? Игры разума Всеволода, так же не всегда доступны для моего понимания.
— Посмотрим, — неопределенно заключает Левицкий. — В другом случае я бы собрал всю информацию, поставил на прослушку телефон, квартиру, держал бы под контролем любые передвижения и обладал широкой базой информации. Но с ней не стану проворачивать подобное. Юль, ей, итак, уже от него…
«Досталось по полной» — дополняю мысленно, слыша знакомый рингтон. Он перебивает желание высказаться. Упомянуть всуе… Развить тему, чтобы отпустить её после и более не возвращаться. Для меня она тоже… Крайне неприятна. И дело вовсе не в предписанной женской солидарности. Выше. Больше. Я никак не заткну свою совесть в отношении Хофманн. Чаши весов вечно кренит то в одну, то в другую сторону. В итоге организм выбирает самое простое: начать ненавидеть то, на что не в силах влиять, что не можешь держать под контролем. Её. Как искомую точку. Презирать и противится любому упоминанию. Так проще обелить себя перед собой же. Оправдать, обосновать свои любые поступки.
По совести. Ага. Точно. Как учили лучшие. По совести.
— Радость моя, ты прилетела? — уточняет холодный голос из трубки.
— Так точно, — рапортую, затягиваясь второй и последней затяжкой на забытой в руке сигарете.
— Умница. Принимай ТЗ: создаёшь из себя ту, что не пропустит взглядом ни один адекватный мужчина и, в компании нашего общего друга, следуешь вечером на бал, покорять все мужские сердца. Ты мои глаза. Ты мои уши. На тебя одну максимальная ставка. Мне необходимо всё и вся, что ты нароешь на любого из акционеров.
— Принято, — кривлю губы, при взгляде на Кира. — А сам?
— Пользуйся и направляй Кира по своему усмотрению. Пусть сверкает своей мордашкой побольше и почаще. Мне не по рангу светиться. Буду. Рядом. Бесспорно. Так что не косячьте.
— Мне нужно платье, — задумчиво оглашаю Киру, убирая аппарат в сумку. — А тебе безупречный костюм под него.
— Может выберешь из тех, что есть? — гримаса на лице становится ярче от моего монотонного качания головы. Если уж пытаться ухватить двух зайцев, то только так. Удержав сегодня Кира рядом с собой, во избежание ещё каких-либо ошибок. Хватит и тех, что мастерски штампует Всеволод. Ещё одного я не потяну. Со своими бы проблемами разом справиться!
— От тебя должно пахнуть деньгами. Не ношенным, отпаренным, магазинным ароматом дорогого парфюма, благовоний и специй. Так что до вечера, милый, ты только мой. Вечером тоже. Но уже в рамках своей конституции.
— Юль, я отправлю тебя в салон, где совсем недавно снимал свежие мерки. Только уволь…, — канючит и давит на жалость, распаляя улыбку на моих губах ещё шире и ярче.
— Кирочка, мне позволено тобой пользоваться и направлять. Свои мужские дела вы решите сами. Потом. Без меня. А пока…
— Шопинг, — заключает он с видом мученика. — Если через три часа не закончим — просто пристрели меня, ладно.
— Набирайся терпения, милый друг! Это классическая повинность любого любящего мужчины, — порядком усмехаюсь, но держу лицо, раз уж Великий и Всемогущий отдал мне подданного в полное пользование. Возможность слегка отомстить за былое греет душу. И пусть большого удовлетворение это не принесет, но… Поиграть на чужих нервах порой даже полезно.
Вздергиваю голову вверх, уточняя серьезно:
— Со своей женщиной ты станешь вести себя так же?
— Я тебя умоляю, — отмахивается пренебрежительно.
— Умоляй. Проси пощады, — смеюсь, не сдерживая проникающего в голос веселья. — Всё, лишь бы ты улыбался Кирочка. Главное, чтобы всё тебе в радость.
Он визуально пропускает мой выпад мимо ушей. Максимально собирается за считанные секунды и галантно приоткрывает передо мной дверь дорогого авто.
— Кирочка, я уже ей завидую, — смеюсь и целую его по-дружески в щеку. — Только никогда не дели одну на двоих. Поверь на слово: не мелочись. Своё — это своё.
— Непременно воспользуюсь этим мудрым советом, — чеканит безэмоционально, вновь заряжая непривычный для слуха армейский тон. — Когда-нибудь. Но всё же, надеюсь на твоё врожденное человеколюбие. И на то, что спустя три часа ты гуманно лишишь меня не только подобной возможности, но и зачатков мысли об этом.
***
Богатый зал на триста персон. Весомый громила на входе и миниатюрная строгая хостес в очках, четко сверяющая фамилии с длинными списками. Улыбаюсь. Призывно и глупо. Обвиваю руками плечо Кира. Очередь на вход еле движется, но, несмотря на это, мы уже почти первые.
— Как давно мы просто не развлекались на подобных мероприятиях, — протягиваю мечтательно, выбешивая своего спутника ещё больше. Кажется, мой отъезд станет для него сущим праздником, но для этого ему изначально стоит неслабо напрячься. — Как давно мы просто не отдыхали. Вне работы и суеты. Надо обязательно наверстать упущенное, правда, милый?
— Да, моя прелесть, — затыкает Кир откровенным нежеланием говорить. Марафон покупок лишил его сил, веры в гуманизм и прочие лестные качества, которыми прежде наделял женщин. Между нами осталась работа. Одна голая работа. И никакого тебе веселья! А ведь нам всего-то…
— Что она тут делает? Её же вроде отстранили…, — замечаю на входе, среди прошедших знакомую женскую фигуру и сама же пытаюсь ответить на свой вопрос. Или привлекаю этим возгласом внимание друга?
— Видишь вон того? — плавно кивает Кир, указывая на высокого мужчину в дорогих узких очках. Он похож на какого-то актера или телеведущего. Такой же холеный и милый внешне. Фотогеничный. Заточенный на поиск включенной камеры. Брюнет, с притягательной белоснежной улыбкой. При этом, если присмотреться внимательнее, достаточно серьезный тип, обладающий спортивным телосложением. Спорный. В общем. Внешне сладенький, но опасный. Тянет же журналистку на подарки с сюрпризом! — Феликс. Фил. И прочие производные, схожие с кошачьими кличками, — ухмыляется Кир. — Бывший мисс Хелен.
— Мисс, — фыркаю звучно, вечно оставаясь без подобных приписок в знак уважения. Что такое десять лет нашей непрерывной работы плечом к плечу, против краткосрочного знакомства с ней? Пшик! Как дорогой парфюм против ветра! — На фотографии в твоей анкете он сам на себя не похож, — хмыкаю, искоса присматриваясь к незнакомой мужской персоне. Прячу за маской безразличия своё недовольство. — Почему они вместе? И почему Хофманн вообще присутствует здесь?
— Насколько мне известно она просила бывшего помочь с поиском работы. Взамен нынешней, на которой ждут не дождутся её ухода. Видимо, заявляя себя на аккредитацию здесь, он всё же решил безвозмездно помочь и ей в этом. Либо, — улыбка Кира приобретает менее приятный оттенок, но продолжает он так же свободно, словно озвученное на него совсем не влияет. — Либо сегодняшняя ночь изменила большее, чем я думал и она приняла предложение вернуться к мастеру сенсаций.
— Этого ещё не хватало! — фыркаю в голос. — Может мне анонимно скинуть ему информацию на того, с кем она спит? Отбить желание копаться в дерьме, в котором сам и увязнет?
— И? — зло усмехается Кир. — Юль, Бажену на неё ровно. Она одна из. Трахнул и забыл.
— Я бы с этим поспорила, — вздыхаю задумчиво, продолжая логическую цепочку уже про себя. Ведь, для чего-то я здесь, а значит с планами у Всемогущего опять не особо всё просто. Понять бы…
Улыбаюсь. Секьюрити. Кир надменно диктует наши фамилии. Мою. И Всеволода. Своей по обыденности пренебрегает.
Захожу внутрь, сверкая улыбкой, а сама осматриваюсь по сторонам. Выискиваю того, кто незримо правит всем этим балом. Даёт указания. Переставляет пешки на поле. Ищу и не нахожу. Пока за одним из поворотов буквально не налетаю на его спину.
— Радость моя, ты помнишь мои указания? — цедит Всеволод в пол оборота, прикрывая губы широким бокалом. — Работаем, а не бесцельно расхаживаем по залу. Иначе заменю тебя на привлекательную куклу с надутой грудью. Оснащу её микрофоном, да камерой…
Улыбаюсь, не сдерживая весёлый порыв и шепчу тихо:
— Если бы вы, Всеволод Александрович, нуждались бы лишь в красивой картинке, и в расчет не шли мои мозги, то наши пути попросту не состыковались.
— Лисовская, чтоб тебя, — холодеет взглядом и рычит, сквозь сложные вместе губы, уголки которых максимально вздергивает верх. — Иди сюда, — резким движением фиксирует ладонь на моём затылке. Заставляет от неожиданности застопорить взгляд. Пугает напором, проговаривая ещё более жизнеутверждающе: — Улыбайся. Уволю! Это цена моей свободы.
— Господи, только не это, — кривлюсь и хмурюсь в противовес желаемой им улыбки. Пытаюсь опротестовать. Его пальцы проникают сквозь волосы. Пышная прическа позволяет подобные манипуляции. Захват усиливается, натягивая корни. Мой подбородок автоматом взлетает вверх. К его губам, растянутым в довольном оскале. Матерю его взглядом. И зажмуриваюсь. За секунду до того, как мужские губы порабощают мои. Нежелающие и неспособные столь скоротечно отреагировать, встретить достойным сопротивлением. Его зубы буквально ударяются о мои сомкнутые вместе челюсти. Образовывающие окончательную непробиваемую заслонку. А он ведёт себя со мной так, будто имеет на это право. Будто ни нарушает устои. Ни рушит границы. С трудом не бью начальника в грудь, желая вырваться из чужого захвата. Хорошо, если наблюдающий видит меня со спины! Иначе на кой чёрт я терплю эту долбанную импровизацию?!
Опаляет мою кожу недовольным выдохом. Кратким смешком. Усиливает захват пальцев, склоняясь к моему уху, а сам наверняка наблюдает за ответной реакцией. Понравилось ли ей представление?
Благо, в это раз оно длилось недолго. Всеволод отпустил мои губы раньше, придя к осознанию, что на танго в исполнении его языка я сегодня совсем не согласна.
Отстраняюсь. Насколько возможно. Слыша более ласковое:
— Тише. Не принимай близко к сердцу. Будь рядом другая — я бы тобой не воспользовался.
— Ты скотина, Сэнсэй, — не сдерживаю в шепоте неразбавленной злости. — Я скоро мужу в глаза смотреть не смогу! Как перед священником во всех грехах изначально придётся покаяться!
— Да прекрати, — фыркает звучно. — Было бы за что.
— Ты из-за того, что она с ним? — отступаю назад, считывая чужие возбужденные значки. Взгляд, который резко уходит от моего пристального разглядывания.
— Надо было просто пресечь это разом, — поясняет, не проясняя. Словно берет паузу для раздумья, и забалтывает меня. Одновременно.
— Она тебе…, — усмехаюсь мгновенно настигшему осознанию. — Она тебе понравилась. Зашла. И прочие бла-бла-бла про химию тела… Совпало. По каким-то определенным параметрам.
— Не усугубляй моё желание вас заменить, — издевается он, саркастично улыбаясь на каждую озвученную ранее фразу. — Один теряет голову, начиная бесконечно верить в себя. Другая игнорирует свои обязанности, зато метит в доморощенные психологи.
— А вы, уважаемый стратег, на чём прокололись? — уточняю менее весело. Или констатирую факт, подсознательно понимая, что быстро и легко эта ситуация уже для нас не закончится.
Плавно оборачиваюсь назад.
Наблюдаю за Хофманн, что стоит, пялясь в стену и неосознанно охватывает себя руками.
— Зачем ты так с ней? Неужели приревновал? — задаюсь отстраненно, вновь теряясь в том, какие чувства вызывает у меня эта миловидная, но стойкая блондинка. Оловянный солдатик, блин. Он её, итак, и эдак, а ей всё ни по чём.
— Привык просчитывать ситуацию на несколько шагов вперёд, — ухмыляется, щелкая пальцем по кончику моего носа. — Поэтому и получил от тебя это дурацкое прозвище. Как лучшей ученице, приходится прощать и не такое.
— После произошедшего ты только стал ей импонировать. Каждый её отчёт — это твой пропуск к свободе. К чему же усугублять…?
— Лисовская, — усмехается криво. Откидывает в сторону излишек эмоций, воздвигая на лицо маску полного безразличия. — Мы все животные, единственным инстинктом которых является желание выжить. И, если ради этого необходимо перегрызть чью-то глотку — не сомневайся, я это сделаю. Она мне мешает. Сейчас. И этот факт мне порядком не нравится.
— Милая, ты мне не поможешь в одном лёгком деле? — игриво уточняет Кир, проходя рядом. Отвлекает от дальнейшего разговора с начальством. Пресекает раскачивание темы, которая ставит под сомнение его ближайшее освобождение.
— Конечно, — парирую мягче, замечая, как Всеволод исчезает за углом. А Хофманн провожает его боковым. Лёгким поворотом головы, не укрывающимся ни от бывшего, ни от моего взгляда.
***
— Ты тоже это заметил? — осведомляюсь у Кира, спустя какое-то время. Тот монотонно кивает, не уточняя о чём именно веду речь. При этом каждый из нас на автомате выполняет несколько действий и вполне справляется с поставленной многозадачностью. Я — строю из себя полную дуру, при этом раскручиваю в разговоре важных людей и их сладкоголосых подружек на незначительные детали жизни. Запоминаю. Самое важное записываю на диктофон, попутно делая снимки окружения вместо пафосных селфи. Но позирую красиво, если не сказать, профессионально. В итоге: замечаю, записываю, снимаю. Максимально напрягаюсь, взамен бездействия в котором упрекал Всеволод. И всё ради того, чтобы после Кир, анализируя услышанное и отснятое сподобился взломать пароли и добыть для нас важную, и столь конфиденциальную личную информацию.
Хотя, сейчас и Левицкий, пытается обойти великого Цезаря, закрывает разом несколько важных задач. Но, со мной соглашается. Даже слушает о чем попутно болтаю. Следовательно, и его Баженов зацепил знатно. А в моём списке на сегодня добавляется плюс одно лишнее дело. И всё бы ничего, но… Господи, когда же это всё… Не хватало только на мою голову этих двоих с одинаковыми проблемами в сердечных делах. Да ещё и в конкурентной манере!
— Ты же понимаешь…? — начинаю издалека, стараясь не выдавать истинных эмоций. — Френдзона прикольная штука, но она редко переходит во что-то иное. Человек изначально определился, — наговариваю на неё и ликую, смакуя простой и действенный выход. Злорадствую, если не сказать больше. Чем проще успокоить мужчину, как не обвинить во всех грехах подходящую женщину? Кир не меняется визуально, продолжает считывать данные с экрана мобильного, параллельно ведёт диалог через гарнитуру. Со спецами, но окружению то вокруг не известно. Если не вникать, то подумаешь, что именно сейчас он сосредоточен на заключении судьбоносного контракта. Отчасти так и есть, но…
— Милый? — задаюсь обращаясь к нему с глупой улыбкой.
— Делай всё, что захочешь, — отмахивается он врубая для меня бесконечный зеленый. — У меня нет желания с тобой спорить.
Посылаю в его сторону воздушный поцелуй и отчаливаю снимать информацию с новой кучки причастных к заводу. Тем временем взгляд так и ищет Всеволода, обладающего талантом не только приковывать к себе всеобщее внимание, но и быть незаметным. Незаменимым. В любой авантюре, которую бы вокруг себя не закрутил. Но, как же давно в радиусе рядом не было женщины. Не вообще. Его всегда облепляли слишком плотно. Не было той, что задержалась бы рядом по своей воле. И той, о которой бы он говорил так, словно… В этот мой приезд он даже не обмолвился о Крис. Не уточнил отправлено ли очередное платёжное поручение. Закрыл тему неудачным визитом или события с Хофманн перечеркнули эмоции обилием красного?
Улыбаюсь замечая на экране фото мужа, вместо включенной камеры. Не меняя скорости, плавно отхожу в сторону. За угол, где слегка приоткрыта дверь с кричащей красной табличкой. Запрещено, но если очень хочется…
— Привет, — мурлычу, переступая порог. Прячусь от глаз в пустом коридоре. Если поймают — слеплю что-то невразумительное. Или вообще сошлюсь на то, что не знаю язык.
— Чем ты занята? — уточняет мужской голос игриво.
— Подожди. Минутку, — прошу тихо смеясь, тянусь к ближайшей двери, чтобы укрыться за ней, покинув пределы пугающего коридора. И не наткнуться в нём на персонал, да только, от чего-то в этот момент не настигает мысль, что он может ждать меня именно там.
Звукоизоляция помещения оказывается на большей высоте, чем моя реакция на столкновение с неожиданным. Убеждаюсь в этом, онемевши от громкого женского стона, что едва не сбивает с ног, заставляет широко распахнуть глаза и желать поскорее от сюда бесшумно убраться.
— Карамелька, я тебе там не мешаю? — издевательски доносится в ухо. Пячусь назад продолжая шептать, даже после удаления от двери на несколько метров:
— Ты способен так легко перепутать мой голос с другой?
— Родная, женские стоны, они знаешь ли…, — заставляет напрячься и вкусить желание поругаться.
— Костя, я работаю, — пресекаю серьёзно, перешагивая порог шумного зала. Моментально выбираю позицию с которой станет неплохо просматриваться эта дверь. Успеваю на пути к нужной точке, схватить с подноса проходящего рядом официанта, высокий бокал. — Если ты озвучил все претензии на мой счёт, то я вполне могу перезвонить тебе позже.
Отключаюсь, не желая вступать в дискуссии о подрыве доверия. Тема скользкая и больная. Один раз зацепишь…
Устремляю камеру телефона на дверь. Компромат такая вещь, никогда не знаешь где и зачем может пригодиться. Конечно, это может быть лишь персонал… Или один из акционеров, что в официальном порядке вывел в свет свою силиконовую куклу. Измены, разводы — среди людей, что владеют большими деньгами, всё это не редкость.
Слежу за искомый выходом-входом. Протягиваю шампанское. И едва не давлюсь, бьющими в нос пузырьками, натыкаясь взглядом на входящего Всеволода, что манерно поправляет воротничок на мою камеру.
— Твою ж мать, — спохватываюсь и убираю в сторону аппарат, но только этот жест привлекает его внимание ещё больше. Стоит, ухмыляется, зараза, наблюдая моё самобичевание. Убирает руки в карманы принимая и вовсе вальяжную позу. Победитель, е*тать! По жизни! Да только в этом дерьме оказался по собственной воле! И я даже не берусь гадать, кто был с ним за этой дверью! В свете последних событий… Вариантов не так уж и много.
Один анонимный звонок. Одно предупреждение не играть с глупой мышкой — и он вновь за решеткой. Он, то он. Но репутация и записи неизменно на имя Кира.
Всеволод ловит мой взгляд. Ухмыляется шире. Начинает движение. Неспешно. Самонадеянно. Искривляю губы. Убираю телефон в сумку и призывно выдвигаю на правой вверх средний палец. Он теряется для остальных в пышной оборке моего платья, но Баженов успевает увидеть. И оценить. По достоинству. Черти на дне ледяных глаз так и прыгают через синий огонь. Он наслаждается происходящим. Получает от этого извращённое удовольствие. А спустя секунды из той же двери выходит та, что смущённо прячет взгляд в пол и я опять зависаю на грани: жалеть ли её или разом причислить к разряду тех, кто «сама виновата»?
— Понимаю твоё негодование, — уверяет лукаво. — Если она сама за неделю не разгребёт вокруг меня это всё, то это дело придется завершить тебе.
— Каким образом? — отворачиваюсь, в попытке обрести возможность нормально дышать. Испепелить зарождающиеся негодование. Смириться. С его методами ведения войны. На мирное урегулирование его поведение уже явно не тянет.
— Ей нужно будет помочь, — спокойно и размеренно продолжает рассуждения Всеволод. — Или её необходимо будет дожать. Кир с этим не справится, а ты у меня умная и талантливая девочка. С твоей совестью можно заключать крупные сделки. Глядишь — что-то да выгорит.
***
Лакированная барная стойка. Запах табака, кофе и крепкого алкоголя. Чьи-то духи, не столь ярко разлитые в воздухе. Антураж богемного зала канул в лету. От былого великолепия облика остался только наряд: моё пышное платье, скинутые на полу туфли, идеальный костюм Кира, белоснежная рубашка, с воротничком, что в отличие от меня держит стойку. Два бокала. В руках. Мой со льдом. Левицкий пьёт алкоголь неразбавленным.
— Он же специально рушит устои, — жалуюсь тому, кто обязан понять. Не в силах искать новые свободные уши. — Он издевается надо мной, Кир. Знает, что если я обещаю, то делаю. Это мои принципы. Моё жизненное кредо. Я не предаю веру в это.
Глубоко вздыхаю, слыша тихий смешок.
— Юлька, тебе нельзя пить, — как-то трезво и мягко произносит Левицкий. — Такую муть начинаешь гнать. Мы с тобой за эти годы под сотней статей прошли. Здесь и махинации, и аферы. Нелегально добытые сведения. Компромат. Шантаж в чистом виде. О каких принципах ты ещё ведёшь речь?
— О жизненных, — жму губы от горькой обиды. Алкоголь накаляет градус эмоций. Те мелочи, о которых хотелось забыть, становятся слишком важными. Перекрывают картинками мысли. — Я ему обещала, что уйду, если он меня передаст…
— Ты извини, — издевается друг откровенным смешком, — Но я ни хрена не понял.
— Да что тут не понятного, Кир? — канючу, повышая голос. — Когда Всеволод брал меня на работу я пообещала ему не нарушать своих принципов. Он ещё поиздевался над тем, что надолго меня не хватит. Стал вопрос о доверии, я честно ответила, что потеря его для меня равносильно предательству. Я поклялась Бажену, что подобного не прощу и сама не переступлю такую черту. А если…, — хмыкаю, пытаюсь заменить неприглядные слова чем-то схожим по смыслу. На ум, как назло ничего не идёт. Хоть переходи на чужой язык, для большей трагичности. — Если муж меня предаст — я разведусь. Не смогу простить, чтобы его к этому ни подвигло.
— Не улавливаю связь, — заключает Левицкий. Допивает до дна. Просит обновить. — Или я много не знаю, или я с тобой ещё в разной кондиции.
Эта мысль вызывает улыбку. Если брать в расчет, что в суммарном объеме коллеги запросто поместилось бы две меня (одни широкие плечи чего стоят), то да, пить ему надо с горла. И лучше с двух рук. Тогда точно сойдёмся.
— Я тринадцать лет в браке, Кир, — поясняю, смотря на свои пальцы. Раньше по-детски хватало двух рук, а теперь то и число какое-то неправильное. Захочешь показать — не получится. — Я люблю его. Как и прежде. А может и намного сильнее. Но я нифига не справляюсь с возложенными на меня обязательствами. Где эта идеальная семья, которую мы все эти годы пытались построить? Кто-то скажет: разбилась об быт, но нет. Не мешает это всё, если есть из чего строить. Только материал с каждым годом всё активнее заканчивается. И фундамент начинает заметно трещать. В отношения, милый друг, надо вкладываться. Постоянно. Что-то подделывать. Где-то латать. А, когда ты уже отдал себя полностью…
Собственный голос становится совсем не знакомым. Слёзы дотекают до подбородка.
Мужская рука ложится на мою спину. Плавно похлопывает. Скупо поглаживает. Истерика ждёт своего выхода, но не сегодня. Надо просто высказаться. Чтобы самой со стороны что-то понять. Что-то услышать в этом монологе.
— Ты рано себя закапываешь, — комментирует уверенным тоном. — Всё ещё впереди. Сейчас закончим. Возьмёшь отпуск…
— Тридцать лет для женщины — это слишком серьёзный рубеж. Тебе где-то внутри ещё лишь восемнадцать, а окружающие почему-то требуют некой взрослости. И работа должна быть солидной, и жильё, и статус, и дети. Последнего пункта от меня ждут так, словно я обязана родить спасителя.
— Ты не пробовала меньше слушать? — издевается, Кир в своей привычной манере. — Ты же вроде и свекровь построила так, что пылинки сдувает, да надышаться на тебя не надышится.
— Я пыталась уверить себя в том, что Косте не нужен ребенок, что в семье достаточно двоих, что я способна заменить ему всё остальное. Я и на ЭКО шла с этой мыслью: если не получится, то ничего…
Как-то ненормально смеюсь, поражаясь собственной глупости. Я ещё тогда всё поняла. Двенадцать лет назад. По его глазам. По этому ужасу и боли. По безжизненной маске на любимом лице. Когда ему объявили. И когда подтвердили… Что шесть недель — это всё. Сердцебиения нет. Надеяться на что-то дальнейшее бесполезно.
— Не вини себя, — опускает Кир, словно считывая мои мысли. Вытирает слёзы с моих щек свободной рукой. И не чокаясь. Выпивает до дна. За упокой души, которая принадлежала моему ребёнку.
— Я никогда не лгала мужу…, — хлюпаю носом, растеряв надежды спасти макияж. — А с того момента, как началась вся эта заварушка — лгу неустанно. Вернее замалчиваю. Всё. Обо всём. Как ни назови. Одно другого не лучше. У меня через полгода третья попытка. Я боюсь. И я очень устала. А Всеволод… Я сегодня едва не поругалась с Костей из-за него. Или поругалась? Ещё сама не знаю. Так и не набирала. Я чувствую разряженный воздух. Такой появляется только после грозы. Или, когда стоишь на краю бесконечной пропасти.
Мне было семнадцать… Я вышла замуж за то, кто смог поступками доказать, что любовь в этом мире ещё существует. Что честь и совесть — однокоренные слова, а доверие их общая составляющая. И я до сих ловлю себя на мысли, что не достойна этого подарка судьбы. Однако, Костя неустанно меня в этом переубеждает.
Мне было семнадцать. Что привело к тем трагичным событиям? Тяжёлая болезнь бабушки? Сплошные кризы? Арест Тони?* Не знаю… Но, только сейчас я от Всеволода узнаю о том, что у моего лучшего друга будет ребенок.* А он молчит. Почему? Боится, что я стану завидовать или не хочет обидеть? Они ведь тоже ждали этого слишком долго… Неужели АС, тоже боится…?
Если бы не бабушка… Наверное я тогда наложила бы на себя руки. Сказка, на то и сказка. Она тоже не вечна. Если бы родному человеку на тот момент не было хуже, чем мне — я бы не нашла повод жить дальше. Держаться. За широкий круг, которым стал для меня муж и его родители. А потом на горизонте появился Всеволод… И даже бабушка частична пошла на поправку.
Допиваю разбавленный виски. Киваю бармену с просьбой налить ещё.
— Я уложу тебя спать — не парься, — хмыкает Кир на мой взгляд, застопорившийся на подоле платья. — Но, если в этом будет не удобно, пеняй на себя. Раздевать я тебя не возьмусь. Могла бы задуматься наперёд и выбрать вместо корсета нечто более мягкое.
Пьяно смеюсь над чужой глупостью.
— А я бы тебя в беде не оставила. И раздела, и уложила бы. Потому что ты хороший мужик, Кир, а не потому что это ещё что-то значит.
— Уговорила, — фыркает весело. — Поставлю тебе тазик возле постели, чтобы не заблевала своё красивое платье.
— Скотина, — отворачиваюсь к бармену, что смеётся в знак солидарности. Не со мной. Явно. Хотя и на моих губах всё же блуждает отпечаток улыбки.
— Телефон дай, — просит менее весело. — Наберу твоего, пока мосты ещё держат.
Молча передвигаю по столешнице клатч. Называю пароль.
— Передай, что я его люблю, — заключаю болезненно, вытаскивая из пачки Кира толстую сигарету. — И что Баженов настоящий козёл.
Прикуриваю. Далеко не с первой попытки.
— Не надо. Опусти, — кривлюсь, слыша гудки и мягкий смешок Левицкого, отдающийся эхом в трубке.
— Окей. Про любовь не скажу. Обойдусь более абстрактным. А про Бажена ты в самую точку. Желаешь ещё чем-то дополнить?
Улыбаюсь, выдыхая перед собой белое, аккуратное облако.
— Нет, — шепчу между затяжкой. — Этого откровения на хороший срок хватит.
— Значит увольнение в ближайшее нам не грозит, — заключает мужской голос с ухмылкой. — Потому, как я с тобой полностью солидарен.
***
— Кир —
— Кирочка, ты согласен, что каждый, из тех, кто находится рядом, нас неизменно меняет?
Не развиваю тему. Просто поддакиваю ей в ответ. Продолжаю тихо возиться с тем, что нифига не поддается без должной практики.
Локация, за минувший вечер сменена ними уже ни единожды, но Лисовская ещё сносно держится, и вполне трезво философствует о прелестях жизни. Как никогда продолжает меня удивлять своей стойкостью. Или банальным желанием выговориться?
После бара она потребовала танцы. Если бы нас не послали по нужному адресу, наверняка уделала бы профессионалок на шесте. Со спортивной формой и растяжкой, у бывшей гимнастки, визуальных не наблюдается. А вот в психологическом… Бывает состояние — когда просто надо выплеснуть что-то физически. Тут, по завету Бажена, либо хороший секс, либо… Полтора часа долбежки в уши, требование неспешной прогулки и после — домой.
К месту сосредоточения или временного обитания нашей dream team. Наградил же бесящим названием Всеволод!
— А чем ты на меня влияешь? — задаётся женский голос весёлым тоном. Она лежит, занимая своим платьем большую часть постели, пока я, приткнувшись с самого края, пытаюсь ослабить её плотный корсет. Повторно удивляясь, как она вообще в нём дышит.
— Я тебя выгуливаю, Юль, чтобы перед мужем было не стыдно. Прохожу с тобой, минимум пару кругов в сторону Ада. И сегодня, кажется, мы были совсем близки к его сердцевине.
— Я уже говорила тебе, что ты классный? — смеётся, а я едва не матерюсь, путаясь пальцами в этой частой шнуровке. — Напомни мне утром. Обязательно повторю. С чувством. С тактом…
— Ага. Перед Баженом. Если тот к утру соизволит вернуться.
Перехватывает мою интонацию:
— Погоди, Кирочка, ты о чём…?
Сверлит озорным блеском глаза. Улыбается, ожидая окончания фразы.
— Он у неё. Что не понятного? — слова разрезают воздух резкостью. Звучат как насмешка. Смахивают на пренебрежение с оттенком угрозы.
— Всё. Непонятно, — издевается глупой улыбкой. — Левицкий, ты реально в себя бесконечно поверил? Ты поставил маячок на самого что ни на есть Всемогущего?
Искривляю линию губ, а она, как ни в чём не бывало, легко и чисто смеется. Заливается звонко, считывая в ситуации хорошую шутку.
— И прослушку! — дополняет уверено, вызывая у меня болезненный вздох. — К тому же ты влепил ему ещё и прослушку!
— В целях безопасности, — комментирую сухо.
— Чьей? Это она на тебя так влияет? Блин, ну как же тебе объяснить…
Переваривается на спину, вырывая из рук скользкие веревки. Закрывает руками глаза.
— Юль, ты не понимаешь, она…
— Какая? — выдыхает с чувством, едва не отдаляя напором ладошки с лица.
— Мягкая и милая…, — усмехаюсь, пытаясь донести невозможное. — Она тёплая. На ментальном.
— Такая рядом с ним не сможет. Просто сломается, — шатает головой, обосновывая жест уверенным, рассудительным тоном. В этом утверждение нет отрицания на моё описание. В нём… Правда. В её понимании. Правда, с которой я мог бы поспорить.
— Ты не понимаешь, — подвожу Лисовскую к своей точке зрения, начиная объяснять другими сравнениями. — Она сильная. Со стержнем. Умеет настраивать вокруг себя пространство. Оно… Словно светится, вибрирует, — усмехаюсь, вспоминая первый вечер, проведенный в небольшой квартирке за долгими разговорами. Просто разговорами. Без единого намека на большее с её стороны. Без единого желания, как к женщине, с моей. — Она ощущается рядом как-то по-особенному. Мягко. Правильно.
— Кир, ну ты же понимаешь…, — гундит Юлька, вновь сводя всё к банальности в определении любви и желания.
— Это ты не понимаешь или я не так объясняю, — искривляю губы, выпаливая более яростно: — Ты же знаешь мою историю? С самого раннего?
— Знаю, — закусывает губы и пялится, словно боится отвести взгляд. Становится в миг серьёзной, словно гадая и споря с самой с собой, стоит ли высказать извинения.
— Вот и здесь, Юль так же. Это совсем другое. Не лежащее на поверхности. Я просто чувствую её, мисс Хелен — она…, — улыбаюсь, приписывая той хрупкой и израненной девчонке, чей образ так впечатался в память, совершенно иные качества. Кротость. Мудрость. Определенную взрослость. Такая… Идеально заняла бы место хозяйки. Стала бы верной спутницей. Женой. Матерью. — Следуя твоим рассуждениям о том, кто и на кого как влияет — она делает людей вокруг мягче. Тише. Она их внутренне усмиряет и расслабляет.
— Потрясающий талант, — звучно фыркает Лисовская. — Хочешь сказать, что через недельку я вполне смогу оценить изменения на примере Баженова?
— С него станется, но…, — опустошаю лёгкие, цепляя всей этой темой какие-то непривычные глубинные чувства. Казалось жизнь закалила. Эмоции атрофированы, но нет. Перед глазами порой прыгают далёкие кадры: детство, юность, служба. — Что для тебя важнее: платье или хороший сон? — затыкаю мысли, решая побыстрее свалить и не впитывать в себя чуждое и чужое.
— Кирочка, конечно второе, — проговаривает она устало.
— Тогда режу, — заключаю смеясь, вытаскивая из кармана небольшой перочинный ножик. — Куплю тебе новое, если завтра накроет истерикой.
— Шмотки — наживное. Главное — это доверие, милый.
— Значит доверься мне. И не дергайся. Иначе я разочарую тебя и в этой истине.