Глава 10. Я хочу его для себя

— Helen —

Глаза прикрыты. В комнате темно и тихо. Слышится дыхание и монотонно работающие часы на руке. Механические часы. В противовес всему, чем украшают сейчас мужское запястье. Они не показывают пульс, не считают калорий, не измеряют концентрацию кислорода в крови. Они способны на большее. Отмерить стрелкой ушедшее время. Показать другой: сколько ещё впереди. В наши дни часы уже не показатель достатка и статуса, но показатель вкуса. И мужчина, на груди которого я лежу, знает истинную цену выбранной вещи. И времени. В большей степени, именно времени.

— У меня завтра встреча с психологом, — подытоживаю внутренний монолог. Завершаю долгую паузу, в которую пальцы сами по себе гладили мужское тело. Запоминали рельефы. От шеи и ниже. От дорожки, где начинается поросль внизу живота и выше, к груди. Пальцы гладили. Сами. По обыденности легко. Вопреки возгласам разума. Плотно прижимаясь подушечками. Просто потому, что приятно. Просто от того, что могла себе это позволить. — Она вновь попытается разобраться в истинной причине моего ненормального поведения. Что я ей на это скажу?

— Ничего. Закрой рот и молчи, если уж решила идти. Ты в который раз путаешь мне все планы.

Фраза звучит издевательством. Он не добавляет в голос оттенки нужных эмоций. Желаемых мной? Проговаривает самонадеянно и, одновременно, просто и буднично. По-хозяйски. Точно зная наперёд, что и это сойдёт ему с рук. Так позволено. Можно. Многоточие и подобные глупости в конце его фраз по привычке не ставятся.

— Но, моё предписание…

Спотыкаюсь, в который раз обходясь без активных упоминаний. Стараюсь ограничиваться банальным «ты» вместо имени. Не привлекать внимание излишним смущением. Страх перед ним давно сошёл на нет, а слой мурашек на коже до сих ещё держится. Каждая клеточка сообщает о том, что…

— Я могу купить твоего психолога, — проговаривает бесстрастно. Плавно гладит меня по волосам, то и дело поднося к уху эхо бега секундной стрелки. Она устремляется вдаль и возвращается вновь. Но время… Время вечно куда-то уносит… — Я могу купить твоего начальника. Я могу купить судью, — цокает языком, продолжая без тени довольствия. — Да я всё могу купить. Если захочу. Твоё обожание. Твою любовь. Тоже.

— Зачем пытаться купить то, что можно взять бесплатно? — поджимаю губы, ожидая смешка. Звучного. Резкого. Отрезвляющего. Мои чувства, моя жизнь, мои эмоции — ничто в сравнении с тем, чего он действительно хочет. Чего…? Хочет. Знает лишь он. Остальным об этом совсем неизвестно.

— Я покупаю всё, что мне необходимо, — продолжает непринужденно. — Потому что давно могу себе это позволить. Потому что я так живу последние пару десятков. Потому что не вижу смысла расплачиваться чем-то иным. Не вижу смысла меняться.

Поджимаю губы в нежелании это обдумывать. Протестовать. Выставлять аргументы. А он продолжает с ноткой цинизма:

— Нет того, что не продаётся, Лен. Всему. Всегда. Есть цена. И тебе тоже.

— Почему же ты до сих пор не купил себе свободу? Или её ценник слишком завышен?

От чего-то уголки губ так и тянет приподнять вверх. Сложить улыбку. Возможно последнюю рядом с ним. Эта мысль не страшит, но она приносит тоску. Она отзывается в сердце должной закономерностью. Накрывает поволокой грусти. И я уже слишком давно не хочу отмотать время назад. Не хочу предотвратить то, что было. То, что есть. То, что чувствую. Не вижу смысла. Это… Должно было произойти. Мне необходимо было столкнуться с такими эмоциями. Пережить. Пусть и недолго. Пропустить сквозь себя ураганную мощь. Хотя бы раз в жизни. Время, дало мне больше, чем я имела когда-то. Однако, и отобрало оно тоже достаточно. С чем останусь теперь? После… Минутами «до», любые вопросы и ответы, были попросту не важны. Я наслаждалась этим мужчиной. Тем водоворотом эмоций, что затягивает в его присутствии, тем потоком ощущений, что дарит каждое его касание.

Вопросы. Ответы. Теперь они не важны тем более. Как можно держаться за то, что тебе никогда не принадлежало? Как можно заявлять на кого-то свои права?

Нам подвластна лишь собственная жизнь. И память. Ко всему произошедшему со мной можно относится по-разному. А можно помнить. И знать. Что всё было ни с проста. Всё. Для чего-то. Просто никто из нас ещё не понял, для чего именно.

Моя ладонь лежит на чужой груди и не двигается. Зависла. Как датчик. Прикованный к области сердца. Его ритм считывается ладонью серьезным и вкрадчивым. Располагающим. Без резких скачков или замедлений. Так почему, при всем могуществе, о котором мы сейчас рассуждаем, он всё же не отделался от меня при первой возможности? Если имел на это и нужные связи и необходимую силу?

— Я слишком глубоко влез в чужую шкуру, — пальцы в моих волосах прекращают движение. Он не произносит заученных фраз. Не бросает привычных клише. Рассуждает. В режиме онлайн. Хоть на немного приоткрывает броню. Показывает какие-то скрытые чувства. И я с благодарностью слушаю. И наблюдаю, задрав голову вверх. К его губам, глазам. Следя за каждым изменением мимики с каким-то особым благоговением. — Хотел приехать сюда инкогнито. Попробовать прожить полгода иначе. Сыграть…

Прикрывает глаза обрывая фразу на полуслове.

— И…? — затихаю вместе с ним, мелодично протягивая дорожку созданной паузы.

— Наигрался, — заключает холодным смешком. — Ты хотела взять интервью у того, кто никогда не общается с журналистами? Так вот слушай: я обанкрочу этот завод. В ближайшие дни. Я уничтожу его акционеров. Каждого по одному, и всех махом. Потому, что один из них, когда-то давно едва не растёр в пыль меня, а другие так или иначе содействовали этому и помогали. Я выброшу на улицу три тысячи рабочих. Они поднимут профсоюзы и проклянут всех тех, на кого когда-то едва не молились. Здесь иные законы. Их строгость может сыграть мне на руку. Я долго планировал все эти шаги, но ты…

— Прости, — шепчу невольно, с трудом осознанно передвигая губами. Перед глазами вырисовывается совершенно иная действительность: не та, с которой я хоть как-то смогла себя примерить, но самая что ни на есть достоверная и правильная. Идеально выверенная. Скроенная. Подходящая мужчине, что находится рядом. Позволяет быть здесь. Сейчас. Наблюдать со стороны за грядущими событиями.

— Хочешь написать об этом статью? — издевается звучной ухмылкой. Пропускает мимо ушей моё извинение. Нет. Просто не акцентирует и позволяет поверить, что подобные подачки ему не нужны. Он в праве сам решать, кому и что говорить. Кому предписывать ложь во спасение, а кому следует верить. — Я верну тебе доступ, — продолжает искушать всемогуществом. Как Джин из сказок, который способен на всё, лишь бы вновь не оказаться запертым в своей темной бутылке. — Поставлю тебя над всеми кто ранее предал. Дам тебе власть: право карать и миловать. Хочешь?

— Нет, — выпаливаю сквозь дрожащие губы. Ни от того, что боюсь. Потому что верю. Знаю. Чувствую. Исходящую от него правду. И не хочу этого всего: ломать себя, перешагивать через головы.

Грузно выдыхает, завершая фееричное выступление. Вновь становится отрешенным и ощутимо закрытым по всем фронтам. Проговаривает в пустоту комнаты серьёзным тоном:

— Двадцать четыре ноль семь.

Телефон лежащий на столе у окна тут же загорается и переходит в режим звонка. Долгие и громкие гудки, исходящие из динамика, моментально отражаются в эхо от стен.

— Доброй ночи, Всеволод Александрович, — чётко проговаривает в ответ мужской голос. В нём неслышно эмоций. Такой запросто спутаешь с механическим. С роботом, которому приписано всего несколько реплик или автоответчиком. В нём нем эмоциональности, но есть правда. Очередная открытая карта, на пути к моему разгрому и его срыву ва-банка. Имя, что не вызывает внутренний диссонанс при взгляде на того, кому оно поистине принадлежит. — Чем я могу вам помочь? — задаётся пространственным подчинённый.

— Аннулируйте текущие запросы и верните мне все полномочия. Уничтожьте упоминание о всех документах, записанных на меня через имя Левицкого. Подотрите биометрию.

— Всеволод Александрович, на это понадобится некоторое время. Мы уже предупреждали Юлию Александровну и Кирилла Леонидовича о том, что записи в протоколах суда и вынесенное постановление останется в архивах. Эти метки убирать мы не в праве.

— Переживёт, — отзывается холодный мужской тембр того, кто до сих пор находится в комнате. Лежит на моей постели. Не сгоняет со своей груди. Такой близкий, хотя, и ощущается неимоверно далёким. — Даю вам неделю. После, надеюсь один на один обсудить всё минувшее в Питере.

— Так точно, Всеволод Александрович. Будет сделано.

— Моё предложение насчёт тебя в силе, — проговаривает он в мою сторону, не меняя расслабленной позы. Эта обманка срабатывает очередной наживкой, которую я бездумно заглатываю. И слушаю. Желая услышать больше озвученного. Читаю меж строк. — На его принятие у тебя тот же срок. Повторные делать не люблю. А если и делаю, то условия редко удовлетворяют адресатов.

— Он тоже играл предписанную тобой роль? — ощутимо сбиваю его с мысли своим глупым вопросом. Все кто связаны с ним, несомненно, должны подчиняться приказу. Так или иначе. Другого им не положено.

— Кирилл? — переспрашивает со смешком. Мужская грудь ощутимо вибрирует от веселья, что плещется внутри. — Этот дурак был с тобой откровенен. Даже посмел пойти против меня ради собственной правды. Хотя, и назывался по необходимости моим именем. Использовал все рычаги, в нелепой борьбе за справедливость. Поверь на слово, зачатки подобного человеколюбия ранее были ему не присущи. Так что, если заявится на порог с повинной, можешь простить все его прегрешения. Наблюдать за его преображением, со стороны, было достаточно весело.

— А она?

— Мой референт и единственная верная мне женщина, как сама уверяет, — дополняет с улыбкой.

— Но, ведь она замужем.

— Одно другому не мешает. Никогда не путаю секс и работу.

Привстаю так, чтобы опереться на локтях на мужскую грудь. Иметь возможность беспрепятственно заглянуть в глаза. В комнате полумрак, а ощущение будто они сейчас светятся. Льдинки на дне плещутся об окаемки орбит.

— Зачем ты мне сейчас всё это рассказываешь? — задаю и поджимаю дрожащие губы. Смотрю. Не отвлекаясь. Пытаясь запомнить малейшее изменение скупой мимики.

— Скорее не зачем, а почему, — поправляет свободно. — Лен, ты же понимаешь, что я больше не приду?

— Да, — глухо на выдохе. Пропуская сквозь себя вселенскую скорбь. Принимая данное как неизбежность.

— Не трать время на глупости. Если задаёшь вопросы, то те, что тянут на сенсацию, а если хочешь о чем-то попросить…

— Хочу, — выпаливаю перебивая. Ухмылка на его губах становится ярче. Это тот самый момент, когда вседозволенность тебя искушает, а чужие глаза истошно ищут во взгляде яркие всполохи алчности. — Оставь завод в рабочем состоянии, — проговариваю скороговоркой. — Ты не понимаешь местные устои. Многие работают на нём всю жизнь. Некоторые целыми поколениями.

— А ты о себе когда-нибудь думаешь?

Считывает моё молчание. Глубоко вдыхает, прикрывая глаза. Словно пробуя воздух на вкус. Пропуская через себя мой запах. Проверяя в нём наличие лжи. — Хочешь я научу тебя думать и о себе? О своих желаниях?

Улыбаюсь озвученному предложению, тихо произнося:

— Для этого тебе будет необходимо вернуться.

— Не обязательно, — заключает самоуверенно. — Это будет самый короткий экспресс-курс по становлению личности.

Крепко охватывает меня руками. До гула, с которым опустошаю от воздуха грудную клетку. Закусывает мою нижнюю губу. Тянет на себя. Отвечаю. Не задумываясь о нехватке кислорода. Всё тленно. Прикрываю глаза. Лишь это мгновение. Лишь эти эмоции. И да, он прав. Это самый короткий экспресс-курс в моей жизни.

Я хочу его для себя.

***

— Лисовская —

Водная гладь отдает необходимой прохладой. На часах десять, а солнце парит ни в себя, будто стрелки давно убежали дальше полудня. Шезлонг установлен у самого края бассейна. Настолько близко, что облокотись сильнее и свалишься в воду.

Я, вместо коктейля, пью аспирин. Кир заботливо вкинул его в бокал для шампанского. Поиздевался, зараза, перед тем, как отчалить по своим важным делам. Бросил меня «отходить» от вчерашнего. Да ещё и ляпнул что-то про несоответствие с утра внешней оболочки с внутренней глобальной прошивкой.

— И что ты собираешься делать теперь? — пытаюсь удержать в мыслях все поступающие детали. Зафиксировать ассоциациями. Не упустить важное из пространственной речи, озвученной Всеволодом. Голова трещит, а он выглядит свежим и более расслабленным, чем обычно. Словно скинул тяжкий груз. Или переложил его на хрупкие плечи. Мои, например. Загрузил так, что в ближайший месяц буду думать лишь о работе, а не о каком-то мифическом понятие отпуска.

— Буду ждать, — отзывается он нейтральной улыбкой. — Всё возвращается на круги своя. Левицкому придётся задержаться здесь до окончания срока обязательных работ. Забрать постановление. К тому моменту судья и не вспомнит тот ли перед ним, кому его необходимо вручить. Или же верховному, как и всем прочим, помогут об этом забыть. Я же, улечу отсюда первым доступным рейсом.

— Давно не видела тебя таким размеренным, — фыркаю себе под нос, не зная радоваться ли подобному или опасаться? — Ты прямо доволен собой, да? Завод без пяти минут твой. Всё получилось. За исключением того, что ранее не планировалось.

— Не язви, — отмахивается Баженов, отпивая что-то охлаждающее из запотевшего высокого стакана. Голубые глаза открыты целому миру. На мокром ежике светлых волос блестят капли воды. Широкие плечи и грудь так же искрятся сотней природных бриллиантов. Шорты, после купания, ещё не высохли, но и это не мешает Всеволоду расслабленно потягивать какую-то яркую гадость, и пялиться в небо с соседнего лежака. Сомневаюсь, что до этого утра он вообще использовал весь функционал внутреннего двора и бассейн был им опробован хотя бы единожды.

— Возможно Кир прав, — подытоживаю, присматриваясь к непривычному поведению начальника. — Общение с ней делает тебя мягче.

— Не приписывай человеку таланты, присущие Богу, — усмехается, озаряясь задорной улыбкой. Мальчишеской. Не иначе. Такой редкой по отношению к нему. Да что там! Редчайшей! Такую проще срисовать с губ его сына, Марка, но не у Всеволода. Уж точно, у не Всеволода! — Тем более, — продолжает самоуверенным тоном, — женщине это неподвластно, Лисовская. Ни тебе. Ни ей. Ни одной другой из ныне живущих. Непосильная ноша.

— Была бы у тебя дочь, — выпаливаю, подхватывая чужое веселье, — ты бы убедился в обратном! Она то уж точно растопила бы твоё сердце.

— Говори, но не заговаривайся, — остужает ледяным тоном желание шутить. Увожу взгляд от грядущего столкновения. Плавно покачиваю остаток аспирина в бокале. Пузырьки на поверхности имитируют игристое. Более достоверно, чем мы с Баженовым имитируем полное довольствие жизнью.

— Иди-ка сюда, — зовёт он с прищуром. Мужской взгляд, вопреки логике, при этом приклеен не к моему лицу, а к высокой стене огороженного участка. Эта часть комплекса находится в отдалении от всего. За забором охраняемая дорожка и начало лесопосадки. — Закрой-ка меня своей красивой фигурой. А лучше невзначай распахни широкой полотенце на котором лежишь. И улыбайся. Смейся. Бесперебойно.

— Что там такое? — встаю, стараясь точно исполнить озвученные инструкции.

— Плавный поворот головы влево. Обернись невзначай, — командует сухо. — Заметила, как сверкает линза на камере?

Киваю и эмоционально смеюсь. Пародирую полную дуру. Закрываю собой мужское лицо, что не должно украшать таблоиды и страницы желтеющей прессы.

— Думаешь, это она? — губы двигаются не в такт словам. Играю. Жестикулирую.

— Нет. И даже не её бывший, — констатирует Всеволод. — Бесполезные снимки, которые никуда не пришить. Что это за компромат? Да и на тот участок не пробраться дилетанту.

— Тогда что может быть ещё?! — вскрикиваю резче, тушуясь под его недовольным взглядом.

— Хочешь проверить по чью душу он тут? — искушает лукавым тоном и я впервые начинаю думать о происходящем, заходя с другой стороны. Под гнетом чужого давления прогоняю в голове факты. Анализирую. — Что у тебя интересного в последнее время на фронте семейной жизни? — добивает он холодной ухмылкой.

— Да ну, нет…, — а червячок сомнения проникает в слои подсознания. Перед глазами начинают мелькать кадры, фоном всплывают услышанные слова. — Это бред… Я поклялась тебе когда-то, что разведусь в тот момент когда утрачу доверие, — бубню себе под нос, а улыбка всё чаще слетает с губ. Хмурюсь. Машинально натягиваю. И незаметно для себя сбрасываю. — Костя — моя семья. Он не посмеет за мной следить. Я ему полностью доверяю.

— А он тебе? Тоже?

— Не заставляй меня даже думать об этом, — прошу, желая закрыть лицо руками. Нырнуть в темноту и выбраться из неё спокойной и беззаботной. — В свете последних событий… Сев, я… — шепчу и дышу, заметно глубже и тяжелее.

— Ты единственная женщина, которая мне дорога.

Эта фраза в его исполнении звучит ещё большей издёвкой. Отрицаю, стараясь взять эмоции под контроль.

— Не верно. Я единственная кто верна тебе всё это время. Вопреки всему. Я столько раз наступала на глотку собственной совести ради тебя. Сколько раз меня хотели купить? Да тот же Мейер? Пытался. Под разными предлогами, — выплевываю зло, а губы уже почти вывернуты в этой дурацкой улыбке. Болезненно вывернуты. На красивую и лучезарную эта фикция точно не тянет. — Про остальных твоих врагов и говорить глупо. Я не продалась и не собираюсь этого делать. Именно это во мне ты и ценишь! Каким бы ты при этом ни был засранцем.

Остаток фразы роняя более пресно. Прекрасно понимаю, что он простит мне и этот выпад.

— Для тебя тоже важна верность и семья, — дополняю уверенно. — Это твои принципы о которых ты не любишь говорить. Так не разрушай мою. Пожалуйста. Не смей касаться запретной темы. Даже мыслью.

— Тринадцать лет брака не привели к осознанию, что тебе требуется не равный, а более сильный мужчина?

— Разбавь это дерьмо шуткой, — хмурюсь, а потом улыбаюсь, вспоминая про роль, что играю. — Заяви напоследок, что мы с тобой стали бы идеальной парой. И с детьми бы проблем не возникло, да? Совместимость тютелька в тютельку! В крайнем случае, Марк стал бы мне отличным пасынком. Знаю-то я его с самого детства.

— Ты права в одном: мы с тобой слишком похожи.

Это откровение передёргивает мышечным спазмом. Никогда не хотела быть похожей на Всеволода. Равняться? Да. Уметь достигать любых высот? Тоже. Но вести себя беспринципно, порой даже бездушно… Никогда. Мне всегда казалось, что черту равнодушия не перешагну. И, вот…

— Ва-банк? Или позвонишь с уточнением мужу, сбросишь карты?

— Издеваешься, да? Это равносильно признанию в измене, которой никогда не было, — фыркаю и иду вперёд. Играть, так играть. Максимальная ставка. — Как же мне противно с тобой целоваться! — заявляю с улыбкой, максимально скрывая под собой мужскую фигуру. — Если этот фотограф по мою душу — я должна правдиво отыграть его гонорар. Абы кого муж не послал бы.

— Хочешь, чтобы кадры запомнились?

Киваю, откидывая пряди с лица. Седлаю его, сбрасывая вниз полотенце.

— Улыбайся мне, словно я не только единственно верная тебе, а просто единственная для тебя. И целуй меня сейчас так, словно моё кольцо уже снято. Не дай Бог, это действительно Костя. Пусть тогда это фото, станет самой яркой картинкой, которая будет преследовать его до конца жизни*.

— Обожаю тебя, Лисовская, — распаляет губы в улыбке, открывая руки в объятиях. — Хуже казни ты и придумать бы ему не могла. Наши счёты с ним тоже перекрываются одним махом.

Десять… Три. Два. Один.

Завершение поцелуя выходит горьким и слишком солёным. Упираюсь в мужскую шею. Прячусь от всего и всех. И реву. Сжимая челюсти так, что кости трещат и едва не выпрыгивают из суставов. Больно. Обидно. Да только Сэнсей прав. В этих снимках совершенно нет смысла. Его надо снимать на встречах с акционерами, на попытке кого-то припугнуть или купить. Но не у бассейна с замужней подчинённой. Да ещё и без наличия видимой близости. Это глупо. Это никому не надо. Из этого не сварганить сенсацию.

— Ты поможешь мне, если что…? — уточняю или прошу. Неважно. Он всё это время крепко прижимает меня к себе и сглаживает резкие всхлипывания.

— Ты давно переросла все обещания данные мне, — издевается смешком и целует в висок. Как-то по-дружески. Если не сказать, по-отечески. Я не знала своего, но в чём-то именно эту роль отыграл для меня Баженов.

— Мы не можем перерасти свои принципы. Я просто не смогу иначе.

— Ради меня ты творила и не такое.

— Значит ради себя я вообще способна послать весь мир к чёрту.

Эта мысль слегка примеряет с действительностью. Он монотонно поддакивает. Слёзы высыхают, стягивая кожу под глазами. Закрываю их и лежу на мужской груди. Просто слушая гул равномерного сердца. И не отпускает мысль, что ещё вчера оно стучало совсем по-другому. Но его сбитый ритм слегка скорректировали. Настроили.

***

Неделя. Много или мало для того, чтобы изменить свою жизнь?

До фига. Когда перед тобой нет преград и открыты любые возможности. Когда на счетах давно нет подсчета нулям, а всем незначительным и мало приятным за тебя занимаются специально обученные люди. Неделя. Позволяющая одному изменить всё до неузнаваемости (или вернуть на круги своя?), а другому даже не заметить бега дней за её монотонностью.

Меня, в эти дни, с головою накрыла работа, а ещё «обсессивно-компульсивное расстройство», если верить ответам на запросы к ИИ. Мудрёная формулировка, обозначающая обыденность, смешанную с навязчивыми, мешающими и пугающими мыслями. Дистанционное общение с мужем не способствовало его послаблению, а лишь увеличивало градус накала. Вернуться домой я пока не могла. Физически. Морально. Отчасти и не хотела. Внутри, параллельно отлаженному рабочему механизму, творился полный ментальный пиздец. Расфокусировка. Хаос. Раздрай. Благодаря Всеволоду, всё стало так и не так, в этой, недоступной для понимания жизни! Чужой водоворот событий не давал полностью сконцентрироваться на том, что происходит вокруг. На том, что касалось непосредственно моих личных границ и отношений.

На моих плечах повисло слишком много обязанностей. И слишком за многим я обязана была проследить, организовать, урезонить и наоборот, взбунтовать, медийное пространство. Отвлечь всех от истории «Кира». Вознести на привычный пьедестал Всеволода Александровича Баженова. Выставить на всеобщее обозрение прорехи и промахи акционеров завода. Добить лежачих. Заставить преклонить колено тех, кто ещё этого не сделал. Кир подкинул столько грязного белья, что пиар компания грозила никогда не закончиться!

А помимо всего, пряным шлейфом отвлекала от работы моя настороженность. Моя подозрительность. Грёбаный папарацци не шел из мыслей! Отсутствие повода придраться к поведению мужа, раздражало ещё больше, но… Всю эту неделю, меня так же не покидало ощущение… Что к чему-то стоит готовиться. Очередная взыгравшая чуйка. Извечный холодок, скользящий вдоль позвоночника. Тянущая боль от удара в спину. Того, что ещё не случился, но возможно… В параллельной вселенной… Хотя нет. Там мы наверняка всегда, во всех вариациях безгранично и безапелляционно с ним счастливы.

Самое противное и невозможное в любых отношениях — это потеря доверия. И чтобы не говорил Всеволод о любви, об её циничности и невозможности в современных реалиях жизни, я всегда была амбассадором доверия в его глазах. Он смирился и перестал навязывать мне свои представления. Не советовался, конечно, но и не оспаривал сложившиеся устои. Рядом с ним всё это время постоянно кто-то был и, одновременно, не было никого. Повторяющихся я знала в лицо — высылала подарки на праздники. В списке моей картотеки были и те, на кого вполне можно было сделать ставки. Кир смеялся над моим безуспешным желанием пристроить начальника в «добрые руки». И убеждал компроматом, что вся щепетильная выборка — прожжённые шлюхи. В итоге мне пришлось смириться с действительностью, что Баженов не выбирает других. Или нормальные не смотрят на Всеволода? С его врожденной манерностью, высокомерием и взглядом пленяющим душу и разум? Всё же скорее первое. Ему самому всё это не надо. Хорошие. Нормальные. Семья. Со всем прилагающимся.

— Решила провести свой отпуск в нашей дружной компании?

Кир по привычке дразнит, подтрунивает. Пытается меня отвлечь или расслабить. Всё чаще отмалчиваюсь и прикрываюсь делами. Их полно. На самом деле. Не для того, чтобы здесь задержаться. Нет. Но именно на это я и ссылаюсь. Использую время до вылета Всеволода на то, чтобы остыть, осмотреться по сторонам.

Жизни вокруг слишком быстро меняются. Как и внешний облик их обладателей. Они обрастают внешним лоском и статью. Меняют манеры. Черты. Поведение.

Левицкий так же претерпел изменения. Частично сменил дресс-код на нечто менее импозантное и присущее только Баженову. Стал собой. Заметно проще. Отчасти улыбчивее. Вспомнил про свои дурацкие подколы и шуточки.

В общем, за эту неделю заметно изменились все. Получается и я тоже. Не всем же меняться в лучшую сторону? Баланс добра и зла в этом мире должен оставаться на грани. Сложно жить в постоянном ожидание, когда тебя предадут. В конечном счёте ловишь себя на мысли: «а не ударить ли первой?» Как известно, лучшая защита — нападение. Так к чему ждать и изводить себя сомнениями?

— «Действуй», — так и подначивает новая мысль, возглавившая рейтинг личного Кредо за эту неделю. В любых сферах жизни. Действуй! И не притягивай результат к положительному, если округление невозможно. В правде нет полумер. Она — истина. Её невозможно разменять на сотни десятков вариаций. Правда одна: либо в моей личной всё хорошо, либо… Либо я не стала исключением из правил и влияние ребят на мне тоже сказалось. Ни у Кира, ни у Всеволода за минувшее десятилетие не было и намека на серьёзные отношения. В этом плане я всегда стояла особняком. Моя семья — моя опора. То, что подняло когда-то с колен и позволило начать жизнь заново… Только именно сейчас этот фундамент начал трещать по швам. И осознание этого выводит из равновесия. Лишает сил на борьбу. Порывает снова и снова опустить руки. А надо действовать.

So oder so.

Так или иначе.

— Мы улетаем через три дня, — сообщаю Киру, стараясь держаться размеренно. — Сможешь от нас отдохнуть. Завод станет на стоп. Изначально на пару недель, так предписано правилами при передаче всех прав, ну, а далее…

— Люди поднимут мятеж, потому как ты обнародуешь оставшийся пакет документов.

— Да, но тебя это уже не затронет.

Всю эту неделю мы единогласно выбираем молчать о ней. Той, кто так нелепо попал в эпицентр этой заварушки. Каждому известны подробно её нынешней жизни, но мы не выносим это на обсуждение.

Хофманн, в отличие от нас законопослушный гражданин своей страны. И, несмотря на все заявления Всеволода и ходатайства наших всемогущих знакомых, она продолжает исправно выполнять наложенные на неё предписания. Всю неделю Хелен Хофманн исправно появляется на работе и отрабатывает в архиве обязательные часы, а так же пишет отчёты о проделанной работе и не пропускает консультаций психолога. О чём они там болтают? Кир не докладывает, а выудить эту информацию способен лишь он.

Мне остаётся покорно держать руку на пульсе. И присматриваться. Так или иначе. К двум мужчинам, что являются неотъемлемой частью моей жизни. А насчёт всего остального…

***

— Давно так не тряслись поджилки, — смеюсь, а самой достаточно не по себе. Аэропорт. Заявление мужа о том, что встретит на выходе. Размеренность Всеволода, идущего рука об руку. Высоко вздымающаяся мужская грудь, точно он с упоением глубоко и жадно вдыхает запах своей свободы.

Обвинений против него больше нет. Биометрия стёрта. Ни в одной статье, затрагивающей те трагические события не фигурирует его описание. Всё зачищено. С концами. Кроме заляпанной репутации Кира. Но и там не всё просто. Наказание есть, а статьи, как таковой… Хулиганка. Это максимум, что накопают те, кто рискнут ввязаться в игру против Левицкого.

— Веди себя нейтрально, ты слишком эмоционально взвинчена, — слова «старшего» осаждают и заставляют собраться. Если бы муж реально был виноват, приехал бы он сам на встречу? В нашей истории не всё так просто, но мы никогда не лгали друг другу в глаза. И тут… Тут бы отстояться в сторонке, а не лезть в самое пекло…

Рука об руку. Бетонное плечо Всеволода позволяет устоять на месте наблюдая улыбку того, кто встречает на выходе с любимыми васильками. Не успевший переодеться после встречи или долгого заседания. Идеально выбритый, вылизанный и производящий впечатление «дорого и опасно». Своенравный. Свободолюбивый. И так давно занятый мной. Безусловно любящий. Я не вижу ничего другого в этих тёмных глазах. И бесконечно любимый.

Обнимаю и прижимаюсь всем телом, позволяя лишь протянуть за себя руку, для скупого пожатия.

— Увези меня куда-нибудь, — прошу, ощущая вторую ладонь, припечатанную ниже букета, к моей спине. Начальство покинуло авансцену без лишних разглагольствований. Следовательно, и он убедился в том, что заказчик той фотосессии кто-то другой. Иначе бы я не избежала заумных под*бок.

— Куда ты хочешь? — уточняет с улыбкой любимый голос на ушко.

— Туда, где есть шампанское, большая кровать и красивый вид из окна.

— Насколько широкой должна быть кровать?

— Чтобы нам её хватило, но не настолько, что я смогла тебя потерять.

— Что-то мне подсказывает, — начинает лукаво, щекоча губами ушную раковину, — что при аэропорте отличный отель. С шампанским их дьюти-фри и неповторимым видом на взлетающие и садящиеся самолёты.

— Да, Коть, — едва шевелю губами, обнимая его плотнее. — Тысячу раз да и плевать на всё остальное.

— Сутки?

— Я никуда не спешу. Начальство отчалило и у меня почти отпуск.

— Ты собиралась у меня что-то спросить, — напоминает о вскользь брошенной фразе перед отлётом. Отдаляюсь, расправляя губы в улыбке.

— Я слишком долго решалась. В результате увидела больше. Мне не нужны никакие ответы.

— А широкая кровать?

— Сойдёт и узкая. И вообще всё остальное неважно. Главное, чтобы с тобой.

Обязует меня принять букет, а после, подкидывает на руки не реагируя на возгласы и причитания, что пора становиться взрослее. Тащит напролом, на ходу осведомляясь у глумящегося персонала, где находится ближайший отель.

Первоначально брыкаюсь, а после успокаиваясь с ощутимым благоговением. Чувствуя на коже жар мужского дыхания и сбитый поток, доносящий до лица краткий смешок. Тот, что перечёркивает улыбкой все десять дней, в которые я умело сжирала себя заживо. Позволяла доверию начать крошиться на части, а оно, не смотря ни на что, всё же выстояло. Срослось. Залаталось.

— Хочу с тобой до финишной и после, — шепчу, утыкаясь губами в крепкую шею. Вдыхаю терпкий запах парфюма и тот неуловимый, что поднимает все волоски. Заставляет других уважать моего мужчину, а меня… Беспробудно его обожать. И неважно: какое шампанское, какой вид из окна.

Ширина кровати. Как основополагающее. Тоже не важна. А считается только…

— Сутки. Возможно с продлением.

Что тут скажешь в противовес? Золотой ободок на безымянном отсекает ненужное. Сердце рядом с ним бьётся заметно размеренно. Правильно. Чаще.

***

Спустя сто тридцать часов обязательных исправительных работ

— Всеволод —

— Существует поверье, что нам необходимо пройти всего триста шагов до своей цели, — мелодично вещает Лисовская, расположившись в мягком кресле моего кабинета. Философствует о прелестях жизни. Словно знает о ней лучше меня. Пытается втянуть в свою пространственную дискуссию. Вообще, не понятно зачем, всё последнее время топчется рядом. Высматривает. Вынюхивает. — Для одних этот путь выстлан мягкими перьями, — рассуждает активно жестикулируя, — а другие шагают по битому стеклу.

— Чего ты от меня хочешь используя подобные аллегории? — тараню взглядом от которого другим становится дурно, а она сидит и в ответ улыбается. Крутит на палец распущенные светлые пряди. Бесит ощутимым спокойствием.

— Сев, я свои шаги прошла. Может и тебе пора отправиться по нужному курсу?

Улыбается. Легко и открыто. Сияет взглядом, из которого ушла озабоченность и беспокойство. — Кирочка возвращается. Сегодня, — смакует слова, что несут в себе должное облегчение. Для всех. И для меня в частности. Глава закрыта. Давно пора перелистнуть исписанные страницы, но многоточие, недосказанность последних строк гнетёт и тянет. — Часы завершены. Постановления, выписанные на его имя уже аннулированы. Запреты на перемещение сняты.

— Мне что с того? — тороплю её добраться до сути и выставить вон за порог опустевшего дома. Прислуга появляется здесь не так часто. Ведёт себя, точно призраки. В мою сторону ни звука. Ни слова. Толи выдрессировал бояться, толи подобным образом высказывают знак уважения? Лисовская заявляется частыми и короткими визитами. Не задерживается надолго в отсутствии Кира. При этом, ощутимо держит меня на поводке. Не упускает из вида любые передвижения. Не повторяет былых ошибок.

Блондинки, брюнетки, в последнее время и их не бывает под этой крышей. Редкие гости — те, кому от чего-то слишком безоговорочно срочно потребовалась моя аудиенция. Или те, кто приносят дары на порог в желании получить мою поддержку и благословение.

В общем, жизнь идёт привычным маршрутом. Жирная галочка за этот завод проставлена в списке. Впереди, до конечной, ещё несколько крупных и весомых целей. Всё они сейчас в разработке. Объективно приступим к разбору каждой после возвращения Кира под крышу дома.

— Она тоже уезжает, — проговаривает моя нянька задумчивым тоном. Лисовская не меняет громкости и интонации. Она констатирует или оставляет для меня посыл к размышлению? — Я разговаривала с Левицким. Подписанное заявление об её увольнении уже на руках. Квартира выставлена на продажу. Она обосновала родителям факт отъезда желанием изменить свою жизнь, подписала годовой волонтерский контракт… Представляешь? — резкий смешок режет воздух в пространстве, что успело сгуститься вокруг плотным комком. Даже не заметил, когда закурил в ходе её эмоциональной речи. В спёртом воздухе образы и картинки воспринимаются проще и чётче. Мозг быстрее анализирует при недостатке кислорода в крови. Предлагает десятки вариаций решения вместо одного, которое всегда, на проверку выходит не самым лучшим.

— Это… Глупость, конечно, — морщится Лисовская и поднимается с места. Частыми шагами достигает окна. Распахивает, позволяя свежему потоку бесцеремонно вторгнуться в мои владения. Разгромить слои табачного дыма, опустившиеся ближе к полу. Вытравить терпкие запахи.

С улицы тянет травой. Свежескошенной. Чистой. Не припомню, когда приказал стричь газон. Значит и тут тихо обошлись без меня. Сделали правильный выбор, основываясь на предыдущих. — Я не знаю, может она нашла в этом себя? Или это её истинное призвание? Писать резонансные статьи не её, но и гробить своё здоровье, да красоту не пойми где и на чём… — откровенно вздыхает, вновь занимая удобное место. — Я не столь толерантна, Сэнсей, чтобы разделять чужое желание помогать непонятно кому. Отбросам общества. По сути. Не принятым даже государством. Ни разделяю этого увлечения. Не могу поддержать, а скорее даже наоборот. Возможно я пытаюсь пресечь её ошибочный выбор? Или направить тебя? Ты же в очередной раз всё просрёшь, правда? Откажешься от того, чему следует дать ещё один шанс…?

Приходит мой черед усмехаться. Тушу сигарету, наблюдая сквозь дым за той, что когда-то смотрела мне в рот. Жадно впитывая азы, а сейчас пытается направлять и подталкивать к действиям? Триста шагов? Мои ноги опоясали планету уже не единожды. На ней нет того места, куда хочется начать возвращаться. Скупого прагматика не изменить обещанием безмятежности. Рациональность, реализм, целеустремленность — берут верх и заставляют двигаться дальше. Крушить. Ломать. Достигать новых вершин. Свергать тех, чьи троны ранее на них установлены. Я ещё не дошел до своей цели. На пути к ней нет компромиссов. А что предлагает Лисовская? Тихую гавань? Спокойствие? Бурлящая кровь, безудержно стучащее сердце ставят под сомнение естество вышеозвученного.

— У неё завтра самолёт. Сегодня крайний ужин с родителями. Я забронировала для тебя билет.

— Не полечу. И не смотри на меня так.

Мой ответ вызывает волну негодования, которую она и не берётся скрывать. Эмоции плещут через край. Она тараторит, бросаясь в меня своими «весомыми аргументами». Припоминает былые грехи. Цепляет бывшую жену и спорное рождение Марка. Отсутствие должного вклада в его воспитание. Её колоссальную помощь в установлении контакта. Припоминает Кристину. Приписывает в мой список провинностей и беззакония мытарства Аса. Как будто только на мне лежит непосильная ноша за то преступление? Ссылается на то, что поведи я себя иначе, глядишь у одного из нас была сейчас вполне взрослая наследница. Кристина потеряла ребёнка по моей вине. Чей именно он был? Остаётся неразрешимой загадкой. Однако сейчас, имя отца её сына известно доподлинно. И оно в корне от моего отличается.

— К чему ты пытаешься выудить из меня что-то человеческое? — задаюсь риторическим.

Она часто моргает. Щеки горят от переизбытка эмоций. Глаза пылают огнем. Пусть и праведным, как ей кажется, но не столь безнаказанным. Нельзя доводить оппонента до ручки. Нельзя недооценивать отдачу. Тебя может снести ударной волной. И это, насколько ей известно, вполне может оказаться безнаказанным. Не нужно громких фраз, отступных, денег. «Состояние аффекта». Банальная формулировка. И слишком сакральный смысл, в котором разом всё сказано.

— Я забронировала тебе билет, — топчется сбито на уже озвученной фразе. — Сделай это ради меня, — фраза сбивает с мысли. Ставит в тупик своей нелогичностью. А она ломает психику одним жестом, поднимая вверх руку с куском пластика, что вертикально дважды располосован алым. — Тринадцать лет, — шепчет, стирая тихие слёзы своей свободной рукой. — И триста шагов навстречу друг другу. Ты же не такой идиот и пройдёшь этот путь заметно быстрее. Правда?

— Только не говори мне, что она… — слова застревают в горле, а ноги сами поднимают со стула. Ведут вперёд. Помимо воли. Подчиняясь какому-то животному инстинкту, вопреки всем вложенным принципам. Чтобы банально обнять ту, что сотрясает воздух своим истеричным молчанием. Напрягает во мне каждый мускул и обостряет слух до предела.

— Нет, — наконец отвечает, прижимаясь ко мне плотно-плотно. Бормоча торопливо и сбито. Глотая слоги местами. — Насколько я знаю, нет. Но я хочу, чтобы ты поехал. Просто поговорил по душам. Как только ты умеешь, Сев. И хочу, чтобы дал ей шанс высказаться. Пожалуйста.

— Во сколько рейс?

— Если поторопишься, то успеешь.

Эта фраза звучит уже мягче, спокойнее. Она будто не уговаривает, а тихо мурлычет.

— Муж-то в курсе?

Задирает голову вверх, закатывает свои огромные глаза на резкую смену темы.

— Нет. Только ты.

— Ещё одно тяжкое бремя, — заключаю кратко смеясь. — Свалилась же ты когда-то на мою бедную голову. Теперь тебя к тому же ещё и нельзя расстраивать.

— Я знаю больше чем кажется, — выдаёт извинительно. — Не могла сидеть без дела, а от Кира было мало проку.

— Тебе нельзя давать отпуск. Мозг автоматически генерирует новые идеи и ты вновь подбиваешь всех на опасную авантюру.

— Я училась у лучшего, — протягивает смеясь, включая на максимум подхалимаж. Яркие глаза улыбаются и смотрят меня с нескрываемым лисьим прищуром. — Полетишь?

— Без особой охоты.

— Не лги. Себе, — прописывает уверенно. — Я слишком хорошо тебя знаю.

— И на какой адрес мне ехать?

— Я сбросила на почту всю инструкцию по её применению.

Усмехаюсь, недовольно качая головой. Порой мы сами наступаем себе на горло и замалчиваем перед друг другом то, о чём следовало рассказать. Но отчего-то этот разговор ощущался слишком невыносимым.

— Какой срок? — скупо и рассудительно.

— Сто тридцать часов предписанных тебе в обязательную обработку.

Семь недель, если верить простому подсчёту. За те две недели мне насчитали в табеле двадцать.

— Сердце?

Отстраняюсь, осматривая её внимательным взглядом. Отвечает своим, как-то слишком по-детски доверчиво.

— Стучит словно взбесившиеся, обгоняя моё на значительные десятки.

— Поздравляю, — заключаю серьёзно. Умалчивая ироничное продолжение: «мы на пороге глобального шухера». Раз и навсегда закрывая тему, что висела неподъемным камнем за пазухой долгое время. В очередной раз не решаясь сказать то, о чём знал в тот же день и промолчал по прилёту. Про имя заказчика с которым она сыграла Ва-банк.

Победила. По факту. А на деле… Давно проиграла.