Глава 11. Если тебя это пугает…

— Всеволод —

Горная река. Небольшой пролесок на линии горизонта. Берег, состоящий из огромных и мелких серых камней. Резкий поток воды, бьющий гулом о любые препятствия. Ледяные брызги, летящие в разные стороны.

В десятках метрах от всей этой вакханалии проходит асфальтированная дорожка, а по её краю установлены фонари, деревянные лавочки. Цивилизация активно борется со стихией, и не понятно, кто здесь одерживает верх. Местные жители спокойно прогуливаются параллельно берегу, а ниже вода точит и дробит на части тысячелетние камни.

Инструкция, которой меня снабдила Лисовская, выглядела как досконально продуманный план. Чертовка приуменьшала свои умения фразой «я знаю больше, чем кажется». За это время о Хелен Хофманн ей стало известно всё. От любимого блюда, до клички первого домашнего животного. От номера телесного оттенка, которым привычно покрыты её аккуратные ногти, до музыкальных композиций, что часто крутятся в её плейлисте. От любимого писателя и до меня.

В этом досье, а по другому назвать этот отчёт нереально, было не меньше сотни страниц и, прежде, из него мне был знаком только минимум, а это то, что было добыто спецами. Людьми, у которых связи и возможности превосходят влияние Лисовской. Однако, в этот раз, со своим безумным усердием и непоколебимым упрямством, ей удалось превзойти и их. В разы превзойти. Настолько, что теперь и я бы серьёзно задумался, а стоит ли переходить ей дорогу?

Светлая непромокаемая куртка, темные брюки, кроссовки. Мягкие волосы убраны в обычный хвост, но, даже такая прическа не отнимает у неё привычного шарма. Гармонии, которой неотъемлемо пронизан каждый штрих в любом её образе. Сейчас в нём главенствует простота. После идёт удобство, умиротворение. Всё, что недоступно для меня в моральном плане, а она с лёгкостью воплощает это в физическом.

Стою, засунув руки в карманы дорогих брюк. От воды веет холодом, а она сидит у берега, словно не замечает всех неудобств. Смотрит вдаль. Пребывает где-то далеко, в своих мыслях. Не реагирует на чужое присутствие рядом.

— Ты не против, если я всё же присяду? — уточняю бодро и громко. Банально ради того, чтобы привлечь внимание к своей персоне. Сколько я уже здесь нахожусь, рассматривая её с разных сторон? Десять минут? Двадцать?

Накладываю на неё информацию, прописанную Лисовской. Сравниваю. Сверяю. Убеждаюсь в правоте громких слов.

Мимо то и дело снуют разные люди. Кто-то с интересом осматривает меня. Кто-то бросает взгляд на неё. Кому-то до нас и вовсе нет дела. Обходят, как незримое препятствие на пути. Или же всё же меня сторонятся?

Жилая зона буквально в трёхстах метрах. Небольшие европейские домики в схожем стиле пестрят яркими крышами. Маленькие участки вмещают в свои владения палисадник и зелёный газон. Они не разделены друг от друга высокого заборами. Здесь роль железа и камня вполне заменяют ровные, аккуратно подстриженные кустики.

Вокруг нет установленных камер. Нет собак. Нет охраны. Только облагороженная трава, цветы и кусты. Люди чтут законы. Это впитано с молоком матери. Выжжено калёным железом в подкорке. Здесь нет краж. Это тихий, спокойный район. Здесь, в одном из одинаковых домиков, и живут её родители: мама и отчим. Мужчина, которого наша добротная сибирская женщина научила не только свободно общаться на своём родном языке, но и любить по-русски. Пламенно и открыто, в противовес привычной невозмутимости и флегматичности европейцев. Эта часть отчёта была настолько лихо закручена, что захватила меня на долгое время. Разведённый немец с русской душой и красавица-вдова с чистым пылающим сердцем. Гормоны у Лисовской явно зашкаливают, раз она смогла описать все мытарства двух противоположностей намного слаще, чем в дешёвом бульварном романе! Начнёшь читать — не оторваться. Надо заставить её чаще писать объяснительные. Такой талант за зря пропадает!

— Здравствуй, — согревает она мягкой улыбкой. — Конечно, присаживайся. Признаться честно, не ожидала.

— Не собирался, — отмалчиваюсь об истинной цели визита или сам для себя не могу её сформулировать? Так, чтобы достоверно звучала. И с любой стороны казалась правдивой. Плавно перекатываю в голове мысли: «А чем именно я мотивировал для себя этот приезд сюда? И для чего ежедневно придумывал сотни аргументов, чтобы оставаться в стороне и не ехать? Искал оправдания. Приписывал преграды.»

— Тогда что же ты тут делаешь? — голос звучит отголоском размеренности. Тональностью совести, которую так давно не привык слышать. Грудную клетку сжимает спазмом и, чтобы вдохнуть, приходится выжимать из себя слова. Буквально выдавливать. Непростые. Тяжёлые.

— Меня заставила приехать сюда одна вредная и заносчивая девчонка. Накатала на тебя подробное досье. Привела аргументы, при которых не смог отказать её просьбе.

— Я в курсе, что она собирала обо мне информацию. — Плавно пожимает плечами, рассуждая посредственно, словно в этом нет ничего необычного. Или от общения, с таким как я, глупо ожидать чего-то более обыденного и привычного? — Когда она это делает настолько открыто — неминуемо привлекает к своему поведению чужое внимание.

— Если ты обо всём знала, то отчего не пресекла очередное вмешательство?

Сажусь, не чувствуя сопротивления с её стороны. Воздух вокруг ни раскален от чужого негодования, она не дёргается инстинктивно, в попытке отдалиться, не выказывает мимикой, жестами подобие недовольства, интуитивного отвращения. Она просто сидит рядом. На лавочке. Плавно поворачивает ко мне голову, слегка болтает на весу ногами, как-то по-детски просто и бесконтрольно. Задумчиво произносит, сохраняя уголки губ приподнятыми, в подобие лёгкой улыбки. Замечаю её и неосознанно замираю в ожидании слов. Щурю глаза, пытаясь разглядеть ещё больше, чем лежит на поверхности.

— Мне было интересно узнать, для чего она это делает. Пришлось даже подкинуть ей некие малодоступные факты из моей жизни. Уж очень она хотела докопаться до какой-то невиданной сути.

— Это он предупредил тебя о действиях Лисовской?

Кивает. Не переспрашивает кого именно я имею в виду. Понимает, что говорю не про Кира. Тот бы не стал вновь плести интриги за моей спиной. Теперь ему это без надобности. Я не причиняю вреда. Хотя, одно моё появление рядом заставляет проставить вопросительный знак с этой фразой. Или оставить её и вовсе открытой.

— Феликс любит сенсации, но в этой «мышиной возне» он её не увидел. Сбросил мне всю информацию и отчалил.

— Почему в очередной раз не уехала с ним? Наверняка предлагал.

Знаю. Чувствую. Видел. По его собственническому взгляду, обращенному на неё. Пожирающему и клеймящему оголённые части тела. Такой сразу разжигает внутри желание разложить на обе лопатки менее сильного конкурента. Глупо было сразу же не использовать ситуацию в свою пользу. Он предложил ей уехать — она отказала. А я позвал. В никуда. Трахнуться за углом. Она пошла.

— В отличие от тебя, — улыбается мягко и вроде собирается сказать чистую гадость, а внутри всё сжимается ощутимо приятно. Сижу, растягивая губы в подобие глупой ухмылки жду завершения фразы. Непривычно чувствую себя избранным. Потому, как в отличие от меня, он не катит. Да и вообще…, — Он тот, кто не гнушается озвучивать своё предложение дважды.

— Но ты не спешишь соглашаться, потому, что всё внутри встаёт на дыбы и выступает против.

— У меня не было твоего номера, — меняет тему, а глаза притаили во взгляде улыбку. Согласились со всем. И на всё, что мной ещё не озвучено. — Я не знаю, получил ты моё послание или нет, но я просила передать тебе спасибо.

— За что? — смутно понимаю контекст. Автоматически меняю вложенный смысл. Ищу подоплеку. Насмешку. Иронию. В её голосе ничего этого нет. И это дважды вгоняет в ступор.

— Завод продолжает работать, — объясняет, сглаживая моё напряжение. — Люди не потеряли места. Ты сменил руководство, но не расщепляешь его на части. Не ведёшь к банкротству. Я узнавала.

— Это временное помешательство, — отмахиваюсь, не желая признавать объективное. — Непривычное послабление. Много дел. Мне не до него.

— Ты внял моей просьбе, — ставит точку в бессмысленном потоке ложных оправданий. И смотрит в глаза. Бесстрашно. Правдиво. И благодарно.

— Скажем так, я её обдумал и пришёл к выводу, что не стоит с этим спешить.

Она пропускает фразу сквозь себя. Переваривает на свой слух и лад. Глубоко выдыхает. Наблюдаю за всем и пытаюсь понять: для чего я приехал? И почему не решился на это раньше?

— У меня завтра вылет.

— Знаю.

— Поэтому ты здесь? Приехал перевернуть страницу и попрощаться?

Мотаю головой, устремляя взгляд на бурную реку. Вода ежедневно оттачивает острые углы тысячелетних камней, а мне не привычно пытаться сгладить то, где и без того с её помощью всегда непривычно тепло и мягко.

— Ты собиралась поменять жизнь. Я впервые за долгие годы не могу понять к чему это приведёт.

— И…? — мыски кроссовок так и подпрыгивают вверх, переманивая на себя взгляд с бокового зрения.

— Я не предлагаю тебе за меня выходить. В данной ситуации это было бы глупо.

— Зря, — бросает звонко смеясь. — Я бы пошла не дожидаясь пока ты предложишь во второй раз, но уже произнесешь это иначе.

— Поедешь? Со мной.

Сердце ощутимо пульсирует в глотке. Перекрывает возможность нормально дышать. Всё звериные инстинкты притупились до минимума. Я впервые за долгую сознательную испытываю ощущение схожее со страхом. Неопределенность. Которая тебе неподвластна. Ощущение близости и теплоты. Рядом с женщиной, которой хочется предоставить возможность выбора, а не заставлять сделать то, о чём вопят проснувшиеся инстинкты.

— Я хочу ребенка, — произносит размеренно. — Если тебя это пугает…

Поджимаю губы. Пальцы, что упирались в сиденье, сжимаются в кулаки. Она наблюдает. Ощущаю. Чувствую. Слышу. За гулом воды, бьющейся рывками о берег. Её дыхание, размеренное и спокойное, отзывается среди этого природного хаоса классической симфонией.

— Давно не ощущал себя так неуверенно.

— А я наоборот, — произносит довольно и растягивает мои губы в самой что ни на есть, дурацкой улыбке. — Впервые ощущаю, что всё идёт правильно.

***

— Helen —

Двухэтажный дом. Площадка на несколько парковочных мест. Молодой зелёный газон. Мягкий, по виду. И наверное до жути приятный на ощупь. По такому бы пройтись босиком, просто, чтобы осмотреться вокруг. Голыми ступнями по каплям росы. Сбросив надоевшие туфли.

Скомкано улыбаюсь, а стою, как прилипшая к месту. Впереди каменные ступени и тяжёлая дверь. Все кажется слишком большим. Непривычным. Как в детской сказке, про замок людоеда, про который столетиями слагали легенды, что оттуда не смогла выбраться живой ни одна принцесса, из сотни, не меньше, что чудовище заточило в темнице.

— Страшно? — точно издеваясь, выводит у уха лукавый шепот. Мужской голос пронизан возбуждением. Оно ощущается кожей. Доходит до кончиков пальцев, усугубляя тяжесть момента.

— До жути, — киваю правдиво. И сглатываю, стараясь отбросить все глупые ассоциации и предубеждения. Собраться. Взять себя в руки.

— Давно пора что-то здесь изменить, — протягивает пространственно, повторяя мой жест в плавном осмотре по сторонам. — Если тебе станет скучно можешь разбавить красками мои серые будни. Часто отсутствую дома и не имею особого желания сюда возвращаться.

— Не много ли послаблений в последнее время?

Вопрос слетает с губ раньше, чем понимаю его глубинную суть. Всё, что происходит вокруг, слишком быстро меняется, затрагивает каждого из нас, обоих вместе. Привычная размеренность и планы на будущее канули в лету. Что ждёт впереди? Спустя год, месяц, сутки? Кто первый поймет, на практике, что мы слишком разные, чтобы быть вместе? Насколько правы утверждения про схожесть противоположностей?

— Я слишком досконально прописывал каждое правило, которому следовал на протяжении жизни. Пришла пора их разом нарушить.

Уверенность в чужих словах лишает рассудка. Какая разница что будет «после»? Когда сейчас всё ощущается лучше, чем надо.

Жизнь слишком скоротечна, чтобы растрачивать впустую выданный шанс. К чему пенять на то, что мой билет выпал с колоссальными несовпадениями? Если я хочу именно такой. И выбор не подлежит обмену или возврату.

Крепкие руки подхватывают меня в воздух. Отрывают от земли раньше, чем успеваю опомниться. Он что-то шепчет про кошку, которую следовало бы пустить первой. Не сдерживаю тихий смех и льну ближе, явно имитируя повадки пушистой. Обвиваю мужскую шею руками. Сбрасываю обувь, оголяя ступни. Вдыхаю запах. Мужской. Неразбавленный. Терпкий. Сильный. Заполняющий сердце. Наполняющий душу. Капитуляция. Полная и неоспоримая. Без возможности возвращения прав и выдворения его из себя. Этот мужчина слишком глубоко пророс внутрь. Заполонил собою всё допустимое. Заставил принять поражение. С улыбкой на губах. Воспринимая преклонение пред ним как победу. Единовременную и непостижимую.

Прослеживает за мной лукавым прищуром. Голубые глаза обдают непривычным спокойствием. Затихли. В преддверии бури. А я совсем не против оказаться в её эпицентре. И пропустить через себя все десять баллов накала. Зажмуриться. Выстоять.

С трудом затыкаю в себе желание высказаться. Утыкаюсь носом в его шею и дышу. Просто дышу.

Он держит на руках и не начинает движение. Позволяет. Смириться? Прочувствовать. Распробовать. Быть.

Неторопливо тянусь к его губам. Бережно прикасаюсь переворачивая в себе очередной ворох эмоций. Как мало требуется для того, чтобы ощутить финиширование марафона мурашек на собственной коже? Одного его взгляда. Присутствия рядом.

— Мисс Хелен, — приветствует знакомый мужской голос, обязуя к себе обернуться. — Добро пожаловать домой.

Невесомо киваю.

— Завязывай с пафосом, — командует Всеволод. И, кажется, я ощутимо дрожу, пропуская сквозь себя всю мощь и вибрацию его тяжёлого тона. А ещё наслаждаюсь. Безмерно. Безропотно.

— Что ему опять не понравилось: цветы лишние или не в тот тон шарики? Когда я уже наконец-то передам его в заботливые и нежные руки? — уточняет ехидно светловолосая девушка из-за широкой мужской спины. Салютует начальнику в знак приветствия. И даже дерзко подмигивает.

Скорее всего своим присутствием здесь я обязана именно ей. Однако, при всё, при этом, она всё же относится ко мне настороженно и довольно предвзято.

Ступени. Порог. Тяжёлая дверь, перекрывающая попытку отступить назад.

Внутри нас действительно встречают живые цветы. Невообразимые, замысловатые композиции на высоких напольных подставках. А под потолком, свисая причудливыми ленточками до самого пола, запущены шарики.

Мои ноги касаются пола. Поджимаю губы, невольно охватывая себя руками. Медленно осматриваюсь вокруг.

— Экранизация сказки про Золушку, — весело хмыкает позади женский голос. — Кажется, наша гостья была не готова к встрече в подобном формате.

— Скорее уж «Красавица и чудовище», — поддакивает ей в тон весёлый мужской. — Там тоже, только с первого взгляда всё хорошо и красиво, а копнёшь глубже… Да и хозяин у нас специфический.

Улыбаюсь. Сдержанно. Не рискуя высказаться открыто. Оборачиваюсь к тому, кто мудро пропускает мимо ушей всякие мелкие пакости.

— Да, плевать, — подытоживает женский голос веселым тоном всё вышесказанное. — Какая бы сказка не оказалась в итоге. Главное, чтобы жили долго и счастливо.

— Я готова попробовать, — обращаюсь к нему, считывая огоньки синего пламени в любимых холодных глазах. Если не ошибаюсь именно оно хранит в себе самый значительный градус накала. Пламя, цвета прочного льда. Соответствующее поверью древних, утверждающих, что оно хранит в себе поглощённые неприкаянные души. Соглашаясь сейчас я отдаю ему свою в безвозмездное пользование, а в ответ…

— Кирочка, тебе не кажется, что мы слишком подзатянули с достижением ещё одной звёздочки, для украшения фюзеляжа? — короткий смешок слышится уже в отдалении, напротив огромной двери, распахнутой в сочное лето. — Пойдем-ка слегка поработаем, пока начальство переключилось в режим заслуженного отдыха.

Тишина. Среди широкого холла, где существует возможность поиграть в прятки с неуловимым эхо. Скромно переступаю с ноги на ногу.

— Я могу погулять и осмотреться?

— На твоём месте, я бы начал осмотр дома с хозяйкой спальни.

Сбито киваю. Горячие губы касаются моего виска и тянуться ниже. Проходят дорожкой из поцелуев по всем важным точкам. Собирают отголоски эмоций. Считывают крики оголённых рецепторов.

— Уверен, — шепчет дразня, — что на ближайшие дни это станет твоим любимым местом в пустом необъятном доме.

— Я тоже, — соглашаюсь, подставляясь под умелые поцелуи. Избавляясь от одежды. Бездумно. На равные с первобытным инстинктом. — Уверена, что с тобой любое место на свете станет моим самым любимым.

***

Несколько месяцев спустя

Она ворвалась в дом подобно внезапно разыгравшемуся урагану. Резкому ветру. Шквальному. Порывистому. Такому, что срывает закрытые двери с петель и не глядя сносит всё на своём пути.

— Это всё ты виноват! — кричит разъяренно и размахивает руками, не поспевая обличать эмоции в слова. Размазывает слёзы. Бросает на низкий столик возле диванов несколько ярких снимков. Даже с расстояния нескольких метров понятно, кто изображен на тех фото. Подсознательно понимаю, что по иронии судьбы всё не так, как могло показаться, но… Сердце заходится в бешеном ритме. Мчится галопом. Стучит, громче двери, что грохнула и разнесла на весь дом отзвук страшного эхо.

— Это всё ты! — вопит она ещё громче, эмоциональнее и хлюпает носом.

— Радость моя, ты разучилась здороваться? — суровым тоном осведомляется Всеволод.

— Ты понимаешь, что натворил!? — не слыша ни тона, ни слов, бесцеремонно кричит она. — Я беременна!

— Ко мне какие претензии? — издевается, ощутимо сдерживая накал страстей. Подменяет эмоции, а сам визуально напрягает желваки и излишне сжимает пальцы, когда берет в руки снимки. — Сукин сын, хорошо отработал. Как ни пытался уйти из-под прицела, он всё равно снял меня весьма различимо.

— Сев…, — мысли путаются от недопонимания происходящего. Руки дрожат. Двое бросаю друг друга говорящие взгляды. Она не гнушается яростью и продолжает реветь. Он притупляет в себе не меньший накал, но при этом её остужает.

— Я не причём, — бросает мне сухо. Мажет взглядом, не желая вдаваться в подробности. И возвращается к ней. Потому что в этот момент так правильно. Она заявилась сюда не ради воплей и криков, а потому что ей сильно нужна его помощь.

— Ты сволочь, понимаешь? — всхлипывает и размазывает по щекам слёзы. Глаза опухли. Губы надуты. — Ты опять выиграл! Снова!

— Откуда у тебя эти снимки?

— Ты же знал, да? Всё знал, — усмехается тише. Оседает на край кожаного дивана. Опускает руки. Болезненно хмурится. — Ты прекрасно знал, по чью душу…

— Откуда у тебя эти снимки? — уточняет повышая голос. Выходит даже сердито.

— Нашла в вещах мужа, — поясняет она, подтирая сухие щеки. По наитию. Раздражает воспаленную кожу. Трет. Места, что остались без слёз. Шевелит губами, но не произносит и звука. Напрягает. Пугает своей тихой истерикой.

— Они были у него в столе, — выдыхает спустя паузу. — Хотела сделать сюрприз и спрятать подарок на тринадцатую годовщину. Принесла тебе несколько лучших. Там… Серия из десятков одинаковых кадров.

— Где кольцо? — отмечает мелочь, что осталась мной незамеченная.

— Рядом с ноутбуком. Рядом с яркими снимками. Рядом с распечатанным заявлением на развод.

Смеётся. Громко. Некрасиво. Сквозь боль, от которой необходимо избавиться, выпустив её из груди вместе с яростным криком.

— Какой срок? — влезаю, принимая на себя первый удар. Молнии взгляда летят во все стороны, а в меня, вместо предупредительного, она разряжает разом целую очередь.

— Пятнадцать, — кусает губы и отворачивается, а я лишь выпаливаю в досаде:

— Мне жаль…

Она не отвечает. Он тоже. Рассматривает снимки. Протяжно выдыхает.

— Может кофе… Чая? — спохватываюсь, предлагая хоть что-то. Чтобы заполнить, сгладить настигшую паузу.

— Да, Лен, пожалуйста, — поддерживает мужской голос, а его обладатель продолжает разглядывать фото, словно ищет в них нестыковки.

— Это ты виноват, — женский голос продолжает бросать в пустоту обвинения. — Сложно было сказать? Я бы тогда…

— Что? — осекает её холодом и серьёзностью.

Она молчит. Чайник шипит и закипает.

Стою. Врезаясь пальцами в камень столешницы. В любой ситуации нет правых и виноватых. Есть те, кто примерил на себя роль побежденных, а есть победители. И не всегда этот выбор осуществлен правдиво и правильно.

Расставляю чашки на стол. Травяной разом окутывает зал яркостью цветочного аромата. Черный пахнет сандалом. Расслабляет и настраивает на лёгкость. Дарит гармонию. Умиротворение. Располагает к общению. Отхожу в сторону, не зная, чем способна помочь. Разговоры со мной для неё бессмысленны. Если не прислушается к Всеволоду, то не услышит вообще никого. Он, как никто другой, является для неё наивысшим авторитетом. Его слово редко ставится под сомнение, а советы тут же принимаются к исполнению.

— Дай ключи от любой из квартир. Лучше в тысячах километров отсюда или где-то на другом континенте. И помоги мне быстро выправить паспорта.

Она уже не плачет. Ни вздрагивает. Дует на поверхность чашки. Смотрит в стену. Ей уже не нужен собеседник, как таковой. Она для себя всё решила.

— Поступишь как Алиса?

Замираю, слыша от него упоминание о бывшей жене. Они никогда не бывают спокойными. Фразы вылетают болезненно острыми и в виде упрека. Он до сих пор не научился реагировать тише на тени её поступков. На упоминание о ней. О сыне. Или о её новых жизнях.

— Он заслужил, Сэнсей.

Короткая фраза, звучащая приговором. Такой ни обжаловать. Ни опротестовать. В нём нет сослагательного наклонения.

— Зря, ты, Юлька, зря, — мужской голос вибрирует. Даже меня пробирает желанием искупить все грехи. Покаяться. Попросить прощение за случившееся. Он поучает. Помогает переосмыслить. Перевоспитать. Поступить иначе. А она сидит истуканом и не реагирует на всё поступающее. — Как минимум, он имеет право знать, — интонация сводится к скрипу железа. Он настаивает, она…

— О чём знать? — вновь взрывается подобием крика. Вспыхивает словно спичка. И моментально гаснет, оставаясь с пустыми глазами. Пялится в пустоту. Отпивает чай. Наверняка не чувствуя вкуса. — Он имеет право знать о том, что по его вине я могу потерять долгожданного ребенка? Нет, Сэнсей, — продолжает с усмешкой. — Такого подарка судьбы он не заслужил. Пусть теперь мучается по гроб своей жизни именно от этой картинки. Пусть эти снимки стоят у него перед глазами, а я всё смогу сама. Он даже не узнает что где-то далеко его бывшая верная жена растит его единственного ребенка.

— Если бы я тебе сразу указал на заказчика…, — мужскую фразу обрывает резкое хмыканье и долгий рассудительный выдох. — Ошибся человек. С кем не бывает? Накрутил себе лишнего. У тебя же должны сейчас обостриться инстинкты, а ты налетаешь на него точно коршун. Канцлер в юбке. Не меньше.

— Ты. Учил. Меня. Быть. Сильной, — чеканит едва ли не по слогам непреложную истину. — Возможно, излишне перестарался.

— Не передумаешь в последний момент?

Я замираю вместе с ним и жду. Решения. Ответа, который кардинально изменит несколько жизней.

— Ни за что, — частит в переходе на шепот. — Он перестал мне верить. Он меня предал. Что потом? Тест ДНК? На протяжении тринадцати лет у меня был лучший муж. Я благодарна ему за всё, да только… Новый рубеж оказался нами не пройден. Я не смогу простить. Я не смогу продолжать ждать чего-то подобного и сомневаться. Хватит. Ты обещал мне помочь.

И он помогает. Пресекает чужое вторжение на территорию. Выправляет паспорта на иную фамилию. Сомневаюсь, что их можно отличить от фактических. Я, в своё время провернуть этого не смогла, да и органы власти оказались бессильны.

Всеволод провожает её на рейс спустя три дня. Выдает последние указания. Тихо прощается. Не мешаю. Не лезу с советами. Лишь уточняю на пути из аэропорта домой:

— Ты считаешь у них есть шанс помириться? Она расскажет ему об отцовстве до факта рождения?

— Глубоко сомневаюсь, — вопреки вложенному подтексту — эта фраза звучит утвердительно. Всеволод переживает за свою помощницу. Беспокоится и радеет за её дальнейшую жизнь. Не видит смысла этого скрывать. Не считает проявление чувств своей слабостью. — Я слишком давно её знаю. Если вбила себе в голову какие-то принципы… Вердикт вынесен. Для Лисовской нет компромиссов. Либо правда на её стороне, либо…

— Либо…? — уточняю с долей надежды.

— Либо это не правда. Предельно чётко. Предельно ясно. Чёрное — это чёрное. Белое — естественный абсолют. Ему не требуется становиться ни чище, ни ещё более блистательным.

— Но мы же сможем помочь? — задаюсь, ощущая обиду от которой у самой набегают на глаза крупные слёзы.

— Только в случае, если она попросит. Иначе я и сам потеряю её из виду. Keine Liebe ohne Leid (Без страданий нет любви), — цитирует фразу, что в прямом переводе выходит за грани контекста.

— Нет, с твоего позволения я слегка изменю эту формулировку. Keine Liebe kein Leid — означает, нет любви — нет страданий. И контрольная точка. В немецком она обязана быть. Ohne Kompromisse. Без компромиссов.