27. Взаимно!

Сычёв не торопится догонять меня, спокойно идёт следом, пока я улепётываю, ревностно удерживая джинсы на талии, чтобы не сползли. Знает, подонок, что деваться мне некуда, и я сама себя загоняю в угол. И я это понимаю. Но остановиться не могу. Шмыгнула на лестницу, что ведёт на второй этаж, где сплошь комнаты с влюблёнными парочками. Ломиться к ним и просить помощи кажется бессмысленным занятием. Если даже толпа парней внизу ничего не смогла сделать против таких, как Сычёв.

Добегаю до лестницы, ведущей в мансарду. Вспоминаю, что оставила наверху Колпышевского. Интересно, он до сих пор там? Хотя где ему ещё быть. Наверняка уснул, раз вниз не спускался. Может, успел немного протрезветь?

Как бы там ни было, иного выхода, чем бежать к нему, я не вижу. Да и размышлять-то особо некогда. К тому же, помнится, Женя просил сообщить, если Сычёв снова начнёт приставать ко мне. И вот этот момент настал. Защиты мне больше ждать неоткуда.

Врываюсь в мансарду, обнаруживая своего жениха на том же месте, где оставила. Он действительно спит, развалившись на всю кровать, как звезда. И громко храпит.

Не помня себя от страха, бросаюсь к нему и начинаю трясти за плечи:

— Женя, проснись! Вставай! Мне нужна твоя помощь! Вставай же, ну! Да проснись ты, блин!

Колочу его ладонями по груди, но Колпышевский отказывается приходить в сознание, лишь что-то невнятно бормочет себе под нос.

Вскоре в комнате неизбежно появляется Сычёв, я подскакиваю, как ужаленная, спрыгиваю с другой стороны кровати и оказываюсь в тупике. Бежать больше некуда. Позади стена и окно. В голове мелькает шальная мысль — открыть раму и прыгнуть. Но всё-таки здесь третий этаж, а на улице жуткий мороз. Замерзнуть в сугробе с переломанными конечностями — так себе перспектива. Хотя, наверное, стоило рассмотреть этот вариант.

Сычёв встаёт на кровать ногами прямо в ботинках. Мягко покачивается на упругом матрасе, разглядывая спящего Колпышевского. Потом вдруг толкает его ступней, и пьяное тело скатывается на пол к моим ногам. Удивительно, но даже после этого Женя не просыпается! Только что-то мычит себе под нос, но через пару секунд уже снова храпит.

Сергей переводит на меня свой невыносимый взгляд.

— Так вот оно что. Значит, пока твой жених здесь в отключке дрых, ты там с его кентом зажигала?

От того, насколько несправедливы и обидны его слова, в груди начинает нестерпимо печь.

— Ни с кем я не зажигала!

Сычёв делает шаг и спрыгивает с кровати, приземляясь напротив меня. По другую сторону от тела Колпышевского.

Уничижительно смотрит в глаза.

— Строила из себя саму невинность. А сама такая же лживая тварь, как и все.

Не знаю, почему мне до такой степени больно от его обвинений. Ведь они совершенно беспочвенны. Но эмоции разрывают. Не отдавая себе отчёта, заношу руку и резко впечатываю ладонь в его наглое лицо.

Сычёв приходит в ярость.

— Ну всё… Хана тебе, Мышь.

Взвизгиваю, когда он резко хватает меня за шею и валит спиной на постель. Опускается сверху, свирепо смотрит в глаза.

Забываю, как дышать, от накрывающей паники. Кажется, сейчас меня будут бить. По-настоящему. Как того гада с модной стрижкой. Или просто задушат.

Но мужская ладонь на моей шее наоборот вдруг расслабляется. А потом и вовсе исчезает. Сычев отпускает меня и падает на спину рядом. Немигающим взглядом уставившись в потолок.

На голом инстинкте я подскакиваю и, пользуясь возможностью, пытаюсь скорее сбежать. Но безжалостная хватка на щиколотке мгновенно пресекает эту попытку.

— Куда собралась? Лежать.

Послушно возвращаюсь на место. Меня трясёт. И ломает всю. От безысходности, обиды, несправедливости. Не знаю, куда выплеснуть, как вытерпеть эту боль. Поджимаю к груди колени, сворачиваясь клубочком, и начинаю рыдать. Горько. Взахлёб.

— Ну всё, не реви, — раздражённо цедит мой мучитель. — Не трону я тебя. Слышишь? Я ничего тебе не сделаю!

Разворачиваюсь и начинаю истерично молотить кулаками по его плечу.

— Ненавижу тебя! Ненавижу, ненавижу!

— Да взаимно, блять! Крыса!

Чувствую новую обжигающую волну обиды и боли, что захлёстывает изнутри. Поднимаю на него глаза. Но ничего не вижу, слёзы мешают и очки запотели.

Резко встаю и на ощупь спешу к выходу.

Сергей подрывается вслед за мной и в один миг преграждает мне путь.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Пойду.

— Я сказал нет.

— Или ты отпустишь меня, или я сейчас в окно выброшусь.

— Таня. Там внизу толпа отморозков, приехавших сюда повеселиться. Тебе лучше остаться со мной. Я тебя больше не трону, обещаю.

Как ни противно это признавать, но в его словах есть смысл. Идти к его дружкам — уж точно поступок не из умных. И выхода у меня нет. От этого ещё сильнее хочется рыдать, но я упрямо вытираю слезы под очками, злость помогает остановить истерику. Иду к изголовью кровати и забираюсь на постель. Сажусь спиной к опоре, подтягиваю к себе ноги, обнимая их.

Если он снова не сдержит обещание, если ещё хоть раз тронет… Я не знаю, что сделаю. Я просто убью его. Вцеплюсь зубами в шею и прогрызу сонную артерию.

Сергей садится на стул, стоящий у стены, разваливается на нём в вальяжной позе. Смотрит на меня, гипнотизируя злым взглядом.

Я делаю вид, что мне плевать. Отворачиваюсь, ложусь щекой на свои колени. Смотрю в стену.

Сидим так довольно долго. В тишине. Которую нарушают лишь приглушенные звуки веселья снизу, да храп Колпышевского, так и валяющегося себе на полу.

Да уж, знала бы я, как замечательно проведу сегодняшний вечер, порвала бы с Женей ещё вчера. Безо всяких угрызений совести.

Или температура в доме опустилась, или стресс с усталостью дают о себе знать — меня начинает знобить. Зуб на зуб не попадает, как ни стараюсь расслабиться.

И Сычев снова заставляет меня напрячься. Встаёт со стула, подходит ко мне, стягивая с себя толстовку и оставаясь в одной футболке. У меня сердце пускается вскачь. Что он ещё задумал?! Обещал ведь не трогать! Но уже через мгновение паника отступает. Этот псих всего лишь решил меня согреть. Бесцеремонно натягивает свою толстовку на меня через голову и отходит. Первая мысль — воспротивиться. Стащить с себя его вещь, швырнуть на пол и послать Сычева с его заботой куда подальше. Но по какой-то причине я не делаю этого.

Толстовка такая теплая. И вкусно пахнет. Обнимаю себя руками, кутаясь в неё, и озноб отступает. А Сергей падает спиной на кровать на приличном расстоянии от меня и снова пялится в потолок.

Внутри меня опять что-то ломается, болит, невыносимо ноет, заставляя сжиматься сердце. Слёзы наворачиваются на глаза.

Угораздило же меня влюбиться в неадекватного психа…

— Почему это я крыса? — спрашиваю я глухо, преодолевая растущий в горле ком.

Сергей приподнимается на локтях и смотрит на меня, слегка сузив глаза.

— Ты не в курсе значения этого слова?

— В курсе. Только не понимаю, какое отношение оно имеет ко мне.

Рывком переместившись в сидячее положение, Сычев подворачивает под себя ногу и пристально смотрит мне в глаза.

— Если бы ты нажаловалась на меня отцу хотя бы неделю назад, до всех наших задушевных бесед по телефону, я бы понял. Я бы слова тебе не сказал. Но ты так мило щебетала со мной и тащилась, когда я тебя целовал. Скажи, что не так? Там, в подвале. Ты была совсем не против и кайфовала не меньше меня. Пока я не стал перегибать. Да, я дебил, но от этого твой поступок не выглядит менее дерьмово. Неужели сама не понимаешь?

Он точно ненормальный. Что он несёт, какому отцу я нажаловалась? Совсем уже с ума сошел…

— Ты с чего вообще взял, что я кому-то на тебя жаловалась? — спрашиваю я недоуменно.

— А ты типа не в курсе?

— Не в курсе чего?!

— Что твой папаша в школу приходил проинспектировать мой телефон.

Мои брови ползут на лоб, а в грудь закрадывается нехорошее предчувствие.

— Не может такого быть…

— Да ладно? — недобро ухмыляется Сычев. — Ну спросишь у Людмилки в понедельник, если мне не веришь.

— Но как? Откуда? Ничего не понимаю… — растерянно хлопаю глазами я. — Мы вчера вечером с папой разговаривали, он слова мне не сказал… Откуда бы он узнал, я никому… Ой.

Кошусь на спящего на полу Колпышевского. Вспоминаю, как неделю назад просила его о помощи. И умоляла ничего не говорить отцу. Вот же гад… Выходит, этот трус всё-таки сдал меня! И конечно под жестким условием его не палить! Вот папа и не стал предъявлять мне претензии. Представляю, как ему хотелось! Ну какая же иуда мой бывший женишок!

— Значит, ты не жаловалась на меня? — уточняет Сычев, внимательно наблюдая за моим лицом. Наверняка, все мои эмоции сейчас на нём написаны.

— Нет, — кручу я головой. — Я рассказала про тебя другому человеку. Но это было давно. Еще до того, как мы с тобой… начали созваниваться каждый вечер. Видимо, этот человек решил папе все выдать…

— Что это за человек?

— Неважно. Подруга.

— Вот сука. Значит, это не ты крыса?

— Нет, конечно! Я бы никогда так не поступила!

— Это кайф.

Сычев резко встаёт и бодро шагает ко мне. Его разбитое лицо буквально сияет. И это пугает не на шутку.

— Нет, нет, не трогай меня! — в панике выставляю я перед собой руки.

Но Сергей всё же сгребает меня в охапку и валит на постель.

— Да иди ты сюда…

Обнимает, держит силой, вдыхает запах моих волос.

— Не надо, пожалуйста, отпусти… — хнычу я, уже не в состоянии сопротивляться.

— Я люблю тебя, Мышь…

— Нет, нет, прекрати, пожалуйста…

— Я правда люблю тебя. П*здец как люблю. Все, что хочешь, для тебя сделаю. Слышишь? Только скажи. Что мне сделать? Хочешь, пойду бить морды своим кентам и выгонять их отсюда? Правда, они скорее меня толпой ушатают, чем уйдут, но мне насрать. Мы-ышь… Только скажи, и я буду делать всё, что угодно. Всё, что захочешь. Для тебя. Только не прогоняй меня, пожалуйста… А то я сдохну…

Он утыкается лбом в моё плечо, а я судорожно всхлипываю. Впиваюсь пальцами в мужские плечи, ещё сильнее притягивая за них к себе.

Внутри всё переворачивается от таких признаний. Воздух с трудом заходит в лёгкие. И в этот миг мне кажется, что я тоже его люблю. Люблю безумно. Всем сердцем, всем душой. Что он и есть тот самый, о ком я так долго мечтала. Мой суженый, моя судьба, моя вторая половина. Которую всю жизнь ждала.

Ну и что, что ненормальный, ну и что, что псих? Пусть так. Главное, что он мой ненормальный. И мой псих. Самый лучший на свете псих! Самый желанный. Единственный. Любимый. Мой дикий зверь, который по какой-то причине выбрал именно меня, полюбил и теперь не опасен, но тоже — только лишь для меня.

Обнимаю его нежно, скольжу пальцами по короткому ежику волос на голове, глажу точно так же, как он меня тогда, в подъезде. И когда Сережа отстраняется, чтобы посмотреть в мои глаза пьяным, но таким пронзительным взглядом, я сама тянусь к его губам.