59. Так проходит ночь

— Таня больше не хочет тебя видеть. Вы расстаётесь. Вали давай отсюда и только посмей ещё раз появиться поблизости, я сам лично тебя за решетку упеку, понял? Пошёл нахер. Моей дочери не нужен друг уголовник.

Звонок обрывается.

Сжимаю телефон в руке до тех пор, пока ладонь не начинает ломить. Медленно впадаю в бешенство.

Старый козёл. Мне хочется его убить. Свернуть ему шею. И долго пинать, пока не кончатся силы. Но вместо этого поворачиваюсь и начинаю херачить кулаком в стену. Раз за разом. Кожа лопается на костяшках, и сочится кровь, но я не чувствую боли.

Сука!

Останавливаюсь, падаю спиной на подъездную дверь, поднимаю лицо к небу, зажмуриваясь, и жадно глотаю холодный воздух. Внутри всё горит огнём, и мне жарко, несмотря на глубокий минус на улице.

В лицо летят сверху снежные хлопья, остужая.

Самое паршивое, что я понимаю Мышкиного пахана сейчас. Ненавижу, хочу у*башить его, но понимаю. Не нужен, бл*ть, его дочери друг уголовник. Будто мне самому это нужно…

Пока сидел в камере, было много времени подумать. И я думал. Какой срок мне могут дать за кражу. И какова вероятность, что он может быть условным.

Думал об отце. Он отсидел за то, в чём был невиновен. Его подставили. Пусть в это и никто не верит, кроме меня. Но я точно знаю, что меня бы батя не обманул.

Меня тоже подставили. Ёб*ный Бес. Его менты прессанули, и он нас всех как одного сдал. Приехали к нему с товаром под утро, и нас тут же приняли. Пусть молится теперь, чтобы его самого посадили, иначе пизд*ц ему.

Но как бы там ни было, в отличие от бати, я, сука, всё равно виновен! И теперь я подставил отца. Подставил Мышку. Она ведь просила не пропадать, и я обещал, а сам…

Думал о Мышке. Каждую минуту. От одной мысли, что меня закроют в клетке надолго, и я не смогу с ней видеться… Кости выкручивало, как у наркомана в ломке.

Да я сдох бы без Тани быстрее, чем дождался суда.

Какой красавчик батя Игоря, мужик, ох*енный человек. Вытащил нас всех, кучу бабла ментам отвалил, чтобы замяли дело. Как же Мажору повезло с предками. А вот им с ним них*я не повезло. Долб**б конченый. Они ему эти деньги на тачку откладывали, и теперь хрен ему, а не тачка. Если бы у меня были такие предки, я бы, сука, паинькой был. Учился бы на одни пятёрки и не матерился даже. А у Мажора, по ходу, вата вместо мозгов.

Ну да хрен с ним. Зато мы с пацанами на воле. Значит, так надо было.

Задираю голову и пытаюсь отыскать Мышкины окна. Третий этаж, свет не горит.

В грудине пульсирует и распирает от дикого желания её увидеть. Хоть по стене лезь и ломись в окно. Я бы так и сделал, наверное, была бы рядом хоть сточная труба или выступы какие, чтобы можно было зацепиться. Но этого ничего нет.

И я запрыгиваю на лавку, падая на корты, и продолжаю пялиться наверх.

Выгляни в окошко, Мышечка, я не верю, что ты не хочешь меня больше видеть. Твой пахан всё решил за тебя. Ты простишь мне этот косяк, я знаю. И я больше не буду косячить. Тебе ведь похер на бабло и всё остальное, ты любишь меня. И всё у нас будет со временем, я найду другой способ. Обещаю, любимая.

Она не выглядывает. Адреналин постепенно отступает, и я начинаю замерзать. Но не могу заставить себя отлепиться от лавки и пойти домой. Сука, не уйду, пока не увижу её, хотя бы издалека.

Сигарет, как назло, нет. И денег нет, чтобы за ними сходить.

Не понимаю, зачем сижу, уже давно понятно, что она не выйдет. И в окно не выглянет. Может, отец её в комнате запер. Подрываюсь, поняв, что окно её спальни выходит на другую сторону дома. Но тут же опускаюсь обратно в тупой надежде, что может, старый козёл уснёт, и Мышка всё-таки выйдет.

Время идёт, я уже не чувствую рук и ног, но как дебил сижу. Встаю, хожу по кругу, чтобы согреться, и падаю обратно на лавку.

Так проходит ночь.

Часы на телефоне показывают шесть утра. Я не двинулся, давно понял, что Мышка никуда не выйдет. Но она же поедет в школу? Теперь я жду половины восьмого примерно.

И чем ближе к этому часу, тем больше меня потряхивает. Просто увидеть её. Просто прижать к себе. Вдохнуть её запах. Поцеловать сладкие губы. Убедиться, что всё ещё любит. Больше ничего не надо.

Она нихера не выходит. Зато выходит её пахан. Один.

Встаю перед ним, сунув руки в карманы. И вцепившись пальцами в ремень своих джинсов сквозь ткань подклада куртки. Чтобы не у*бать ненароком по его недовольной морде.

— Ты что здесь делаешь, — выплёвывает с презрением. — Не понял, что я сказал по телефону? Не оставишь мою дочь в покое, я тебя уничтожу. В порошок сотру.

— Я хочу её увидеть. Пусть сама скажет, что всё кончено, — душа в себе нарастающую ярость, цежу я.

— Тебе моего слова мало?!

— Это наше с ней дело. И только нам такие вещи решать.

— Ах ты щенок… Что бы ты понимал. Вот вырастишь своего ребёнка, узнаешь, каково это… Хотя кого ты там вырастишь. Что у тебя на уме. Свою жизнь гробишь, и мою дочь хочешь за собой утянуть? Не выйдет. Я не позволю.

— Я всё осознал, и я исправлюсь. Вот увидите.

— У нас с тобой на днях был разговор. Я тебя предупреждал. Вторых шансов я никому не даю.

— Это не вам решать! — взрываюсь я.

— Ошибаешься, парень. К Тане я тебя не подпущу. Для её же блага. Лучше смирись и оставь девочку в покое по-хорошему, иначе будет по-плохому, поверь мне на слово.

Усмехаюсь зло.

— Я ведь тоже могу по-плохому, Пётр Эдуардович.

— Ты ещё смеешь угрожать мне, щенок? Глазом не успеешь моргнуть, как снова в камере окажешься. Вали отсюда, я сказал.

Меня начинает колотить от того, как хочется ему врезать. Не знаю, каким чудом сдерживаю себя. Сжимаю челюсть до хруста и отхожу назад.

Не сводя с меня презрительного взгляда, Мышкин пахан проходит мимо. Потом теряет всякий интерес. Спокойно доходит до своей тачки, припаркованной неподалёку от тротуара, садится и уезжает.

Я тут же бросаюсь к подъезду. Звоню в домофон, но маленькое светящееся табло выдаёт ошибку. Мне это не нравится.

Терпеливо жду, пока кто-нибудь не выйдет или не зайдёт в подъезд, и когда это наконец происходит, врываюсь внутрь, оттолкнув открывшего дверь парнишку.

Взлетаю по ступеням и долблюсь в массивную дверь.

— Серёжа! — слышу приглушённый голос с той стороны. — Серёженька, прости, пожалуйста! Папа отобрал у меня телефон и дома закрыл! Прости за всё, что он тебе наговорил!

Разворачиваюсь, приникая спиной к двери, и съезжаю по ней вниз, садясь на корты. Закидываю голову, закрываю глаза и улыбаюсь, подыхая от счастья.

— Мышь, ты меня слышишь? — хриплю, голос снова куда-то нахрен пропал.

— Да!

— Я люблю тебя. П*здец, как люблю.