Глава 17: · Кузнец дневной, кузнец ночной

Когда подошла к концу вторая неделя моей официальной службы, Сытин с ухмылкой напомнил:

— Немой! Ты жалованье получать собираешься? Сколько ещё я тебя на халяву кормить буду?

Бля! Напомнить раньше он, конечно не мог!

В давние и почти забытые времена службы в космическом десанте жалованье зачислялось бойцам сразу на пенсионную карту. На руки перепадали гроши, которых хватало только на пиво и девочек, которые работали в баре возле космобазы.

Иногда я развлекался тем, что подсчитывал — на что хватит этих денег, когда я выйду на пенсию. Пределом моих мечтаний была рыбная ферма на Вальдирре. Я и не задумывался о том, что много лет назад убежал с точно такой же фермы, сломя голову.

Смешно сказать — выйдя на пенсию, я всерьёз собирался жениться, построить дом и заняться разведением бойцовских пятнистых сомов. Так часто бывает. Жизнь прокручивает нас через мясорубку событий и возвращает в мечтах к началу пути.

Человеческие мечты — это не фарш. Их можно провернуть обратно.

Просто удивительно — как часто десантники во время службы мечтали о мирной вольной жизни поближе к природе. И как быстро умирали от старости или спивались, когда оказывались на свободе без жёсткой воинской дисциплины.

Один из моих приятелей как-то выкинул фортель — за пять лет до пенсии он отказался от карманных денег. Ему пришлось стать трезвенником и монахом. Потому что в десанте всё время бухать за чужой счёт не принято.

Пять лет воздержания позволили ему купить маленькую гостиницу на тропической планете. Два года приятель блаженствовал, писал хвастливые письма и звал к себе в гости.

На третий год планету накрыла редкая разновидность тропической лихорадки. Приятель разорился.

Тогда он оставил одежду на берегу, уплыл в ночное море и больше не вернулся.

Здесь ни хрена не было пенсионных карт и связанных с ними надежд и мечтаний. За положенным жалованием пришлось топать в княжескую сокровищницу.

Когда я пришёл, казначей Ганс Леопольдович изволил обедать. Он как раз заложил за ворот кафтана белоснежную салфетку и нацелился ножом и вилкой на целого поросёнка, зажаренного на вертеле.

И тут явился я. Ганс Леопольдович бросил хмурый взгляд на мои грязные сапоги и потный лоб. Ну, а хрен ли? Фома меня два часа гонял с мечом по тренировочной площадке.

— У меня обед, — сказал казначей и поднял вилку.

Обед — так обед. На кой хер с тобой спорить? Подожду. Нечасто я в сокровищнице бываю.

Я огляделся по сторонам и приметил небольшую золочёную скамеечку. Попробовал приподнять — тяжёлая, бля! Придвинул её к двери и удобно уселся. Ганс Леопольдыч злобно посмотрел на меня.

— Это скамейка любимой собачка княгини Анны, — сварливо сказал он. — Ей триста лет!

Ну, так и не по хер ли? Всё равно жучка давно сдохла. А я посижу, а то ноги гудят. Я уже привычным движением снял с плеча меч, поставил его между ног и стал внимательно рассматривать сокровищницу.

Казначей не выдержал и бросил вилку на стол.

— Сейчас я выдать вам жалование! — крикнул он. И подскочил так резво, что блюдо с поросёнком едва не ипанулось со стола.

Казначей вытащил ящик и достал из него горсть золотых монет.

— Сколько вам назначил князь?

Он сверился с бумагами.

— Семь золотых монет в неделю?! Не многовато ли?

А твоё какое дело, жаба белобрысая? У нас с князем свои расчёты.

Светлые глаза Ганса Леопольдыча вылезли на лоб. Он нервно отсчитал деньги и хотел швырнуть их на стол. Но пересилил себя и поставил монеты аккуратным столбиком.

— Вот! Распишитесь в получении!

Я поставил на бумаге небрежную завитушку, да ещё и кляксу посадил.

— Как можно быть такой неаккуратный?! Это отчётность!

Казначей силой вырвал у меня бумагу, помахал ей в воздухе и засунул в сейф.

Я сгрёб со стола монеты. Сука, самые старые выдал, потёртые! Вон на этой княжеской рожи вообще почти не видно!

Но монеты били золотые, тяжёлые, и приятно бренчали в кармане. Позвать Сытина с Фомой в кабак, что ли? Можно и Михея до кучи. Да и Глашке надо подарок купить.

Глашка меня беспокоила всё сильнее. Она мне буквально проходу не давала. То обед притащит, то в гости зазовёт. Нет, в гости-то я был не против. Но она намекала, чтобы я вообще к ней переехал.

Михей пока помалкивал. Но присматривался очень внимательно.

Хорошо, что Сытин меня прикрывал. Говорил, что ежедневно занимается со мной колдовством, и пропускать занятия никак нельзя.

Врал, как сивый мерин. Да ещё и ржал надо мной.

— Допрыгался, Немой? Теперь от женитьбы не отвертишься!

Возле ворот княжеского терема я столкнулся с Сытиным. Он тащил за рукав плечистого чернобородого мужика в кожаном фартуке.

— Немой, бля! Ты где шляешься? А чего рожа такая довольная? Деньги получил, что ли? А я, бля, ещё не успел.

Охренеть! Сам усвистал куда-то затемно, ни слова не сказав, а я шляюсь!

— Завтра же тебе зеркальце выдам, чтобы всегда на связи был! Тебе можно — много не наболтаешь!

Сытин расхохотался и добавил:

— Вот что, Немой! Сгоняй-ка к кузнецам. Там нечисть какая-то завелась, по ночам в кузнице стучит, железо портит.

— И уголь тратит, — басом добавил кузнец.

— Вот, Ефим тебе всё расскажет! Разберёшься, не маленький! Если что — в кузнице ночь покарауль.

Какого хера? Кузнецы сами покараулить не могут, что ли?

Видно, этот вопрос был очень ясно написан на моей роже. Кузнец помялся и сказал:

— Опасаемся. Мы люди крещёные. А тут — нечисть!

Ну да, конечно!

Я знаками показал Ефиму, что хочу жрать. И поэтому приду в Кузнечный конец не раньше, но и не позже, чем на закате. Тем более, что трудолюбивая нечисть начинает ковать только с наступлением сумерек.

Пришлось долго тыкать пальцем в солнце и в грудь кузнеца прежде, чем он меня понял.

Расстроенный кузнец пытался уговорить меня пообедать у него дома. Хвастал, что его жена сварганила наваристые щи, и даже обещал поставить бутылку.

Я слегка охренел от его щедрости и решил проверить кузнеца на вшивость. Прищурился и внимательно уставился ему в глаза.

Через десять секунд кузнец начал отводить глаза в сторону. Но они упорно возвращались к моему лицу.

Ещё через десять секунд я понял, что кузнец не врёт. Он действительно слышал в кузнице стук молота. И действительно боится туда заходить. А ещё опасается, что я ему не верю и просто пошлю на хер вместе с его необычными заботами.

Я похлопал кузнеца по плечу и показал, чтобы он шёл домой и приготовил бутылку.

Ну, а хрен ли? Не на сухую же целую ночь караулить!

Отделавшись от клиента, я застыл в нерешительности. Идти в кабак одному не было никакого смысла. Поэтому я отправился на рынок за подарком для Глашки.

Походил по рядам и выбрал узорчатый платок и костяной гребень для волос, украшенный тонкой узорчатой резьбой. Сунул подарки за пазуху и отправился к Глашке.

Открыв калитку, я нос к носу столкнулся с Михеем. Он стоял на дорожке в одних полотняных трусах, а вокруг него жужжал целый рой пчёл. Несколько здоровенных насекомых уже ползали по его телу. Самая умная пчела вскарабкалась на блестящую лысину и довольно млела на солнышке.

— Здорово, Немой! — сказал Михей, стараясь не слишком раскрывать рот.

Ну, это и правильно. Пчела залетит — не откашляешь!

— Глашка дома, проходи. Только не торопись — пусть они тебя обнюхают.

Ну, понятно, бля! Новые ловушки готовит.

Я немного постоял рядом с Михеем. Странным образом, жужжание пчёл успокаивало.

До тех пор, пока одна из них не решила залезть мне в нос, падла!

Для этого она взяла приличный разгон и с лёту попала прямо в ноздрю.

Сто из ста!

От неожиданности я зажмурился и громко чихнул.

Встревоженные пчёлы угрожающе загудели и кинулись на нас.

А мы с Михеем, не сговариваясь, кинулись в сторону дома.

Я бежал первым и слышал за спиной тяжёлое сопение и сдавленные вскрики. Похоже, пчёлы передвигались куда быстрее Михея.

Забежав в дом, мы захлопнули дверь и навалились изнутри, как будто пчёлы собирались её выбить.

Не, ну чем чёрт не шутит?

Искусанная рожа Михея стремительно распухала.

— Немой, — кротко спросил этот здоровяк. — Вот как ты так умудряешься, а?

А я-то здесь при чём? Ты же сам себе таких охранников завёл.

Я пожал плечами и направился на поиски Глашки.

Глашку я отыскал на кухне и немедленно вручил подарки.

А толку-то?

Она тут же принялась хлопотать вокруг Михея — мазала ему укусы какой-то зеленоватой мазью из деревянной банки и прикладывала холодные компрессы.

Наконец, отёки у Михея стали сходить. Он постонал ещё немного и задремал.

А Глашка потащила меня обратно на кухню.

— Надо поговорить! — сказала она, серьёзно глядя на меня.

Надо — значит, надо. Глашка права — так лучше.

Я кивнул.

— Ты — ветер, Немой! — неожиданно сказала она. — Перекати-поле. На месте не усидишь, и удерживать бесполезно.

Я немного подумал.

Да какого хрена? Правда всегда лучше.

И снова кивнул.

— Я знаю, — горько усмехнулась Глашка. — Только знаешь что?

Я вопросительно поднял брови.

— Ты приходи. Просто приходи, когда захочешь, и всё. Ничего не говори и не обещай. Понял?

Я кивнул в третий раз. А потом обнял Глашку.

Её дыхание стало прерывистым. Прижавшись друг к другу, мы в обнимку ввалились в её комнату и шлёпнулись на кровать.

Через пару часов я вышел за калитку, почесал в затылке и поглядел на солнце, которое висело над самыми макушками деревьев. Оглянулся на Глашкины окна, поправил за спиной меч и пошлёпал в Кузнечный конец Старгорода.

* * *

— Вот моя кузница! — Ефим показал рукой на приземистое бревенчатое строение, над плоской крышей которого поднималась широкая труба.

— Я позавчера ночью поссать вышел, слышу — куёт кто-то. Звенит молотом по наковальне! Я бегом в кузницу. Дёрнул дверь — не поддаётся. Как будто кто-то изнутри запер. А засова-то у меня нет! Вот, сам погляди!

Я с умным видом осмотрел дверь, сколоченную из толстых досок. Снаружи к ней была прибита толстая металлическая проушина под навесной замок. На косяке, вытесанном из целого бревна, крепилась ответная часть.

А вот изнутри запоров, и вправду, не было.

Хрень какая-то!

До этой минуты я надеялся с комфортом расположиться в лопухах у задней стены кузницы. И сперва послушать — кто и чем там колотит. А уже потом лезть внутрь.

Но теперь этот опупительный план рухнул.

Я ещё раз почесал макушку. А потом жестом показал кузнецу, что мне нужна пила.

Ефим порылся в куче разнообразного железа, которое было навалено в углу кузницы. И выудил оттуда пилу с крупными острыми зубьями.

— Только она без ручки, — виновато прогудел кузнец.

А мне не по хер? Не я же пилить буду, бля!

Я показал кузнецу, что внизу двери нужно выпилить небольшое окошко. Такое, чтобы пролез крупный кот.

Ну, а хрен ли? Пути тактического отступления лучше приготовить заранее.

— Жалко дверь портить! — протянул кузнец.

Но я сделал строгий хлебальник и ткнул пальцем в заходящее солнце, а потом в пилу. А сам пошёл в дом кузнеца. Тарелка горячих щей и глоток самогона перед встречей с нечистой силой не помешают.

За спиной послышались мерные шаркающие звуки пилы.

Остаток самогона я забрал с собой, не обращая внимания на печальный взгляд кузнеца. Его жена завернула мне в тряпочку кусок розового сала и половину круглого хлеба.

— Храни тебя боги! — сказала она, с надеждой глядя на меня.

Я пожал плечами, прихватил со стола толстую свечу в деревянном подсвечнике и вернулся к кузнице.

Сумерки только начали сгущаться.

Первым делом я внимательно осмотрел отверстие, через которое, в случае острой необходимости, мог бы протиснуться упитанный поросёнок.

Сойдёт, бля!

Я наклонился и отломил торчащую щепку, чтобы не попортить об неё шкуру.

Прятаться в кузнице было негде. Если только в ящик с углём залезть. Ну, и на хер нужно?!

Я вытащил на середину кузницы деревянную скамеечку и поставил её возле большой наковальни. Прислонил меч в ножнах к стене под левой рукой.

На наковальне очень удобно разложил сало и крупно нарезанный хлеб. Рядом поставил свечу и долго чиркал огнивом о кремень. Зажигалку бы!

В конце концов дрожащий огонёк осветил закопчённые стены и длинный рад молотков и клещей, которые висели вдоль стены. В кузнице сразу стало уютнее.

Другое дело!

Я хряпнул самогона и с удовольствием сжевал ломтик упругого сала, пахнущего чесноком и укропом.

Не ну а чо? В засаде тоже надо сидеть правильно!

Из дыры в двери тянуло ночной прохладой. Я поёжился и налил ещё. Прищурился. Огонёк свечи расплылся, затрепетал.

* * *

В печи потрескивают умирающие поленья. Мать сидит возле стола и шьёт Немому новые штаны.

— Леший живёт в лесу, — говорит мать. — Он на мохнатую собаку похож. Спрячется за деревом и оттуда аукает, зовёт. Заманит в самую глухую чащобу и бросит там. Он так свой дом охраняет. Лес для него — дом. Если пришёл без спросу, начал деревья рубить или жечь — берегись. Заманит леший, заведёт и бросит на съедение медведям.

Немой ёжится, представляя чёрную мохнатую собаку, которая скалит жёлтые клыки и аукает человеческим голосом. Страшно!

— Как придёшь в лес — первым делом найди старый пень и положи на него угощение. Хоть хлеба кусок. Если нет хлеба — хоть горсточку зерна насыпь. И скажи: «Леший, разреши в гости прийти!»

После этого можешь ходить по лесу смело. Если и заблудишься — леший тебя на дорогу выведет.

Мать с трудом откусывает крепкую нитку.

— Ну-ка, примерь! — говорит она Немому.

Немой мигом натягивает штаны из крашеного в синий цвет сукна.

Мать крутит его, завязывает на впалом животе верёвочные тесёмки.

— В самый раз, — довольно говорит она. И смеётся:

— Никогда иголку в руки не брала! А тут нужда заставила — и всё получилось. Правильно говорят: нужда — лучший учитель.

Потом подмигивает Немому:

— Настанет лето — поведу тебя к лешему в гости, знакомиться!

* * *

Я проснулся от тихого шороха в углу кузницы. Открыл глаза и осторожно положил левую руку на ножны меча.

Что-то поднялось в углу и бесшумно полетело в сторону кузнечной печи. Как её, бля! Горн, во!

Ипать, да это рукавица!

Драная, чёрная от угольной пыли и масла рукавица сама собой подлетела к горну и залезла в него.

Вслед за ней стайкой потянулись щепки, лучины и целые поленья. Они влетали в горн и сами собой укладывались в аккуратную стопку.

Я, тихо охреневая, следил за этим воздушным парадом.

В воздухе рядом с горном загорелся синеватый огонёк. Вот он коснулся рукавицы. Разлохмаченная ткань вспыхнула, по ней побежало расширяющееся рыжее пятно.

Чернея, затрещали щепки. Языки огня лизнули поленья. На стенах кузницы заколыхались тени.

Жестяной совок взлетел в воздух и со скрежетом зачерпнул из деревянного ящика мелко наколотый уголь. Подлетел к горну и ровным слоем высыпал уголь на огонь.

Возле горна шумно вздохнули кузнечные мехи на деревянной раме. Струя воздуха ударила в угли. Огонь заметался, вслед за ним заметались тени.

Угли загорелись малиновым цветом, затем постепенно начали белеть. По кузнице пошёл жар.

Полоса металла сама собой легла на угли. Покраснела, пошла синевой, а затем засияла ослепительно-белым светом.

Тяжёлый молоток поднялся в воздух. Медленно подлетел к наковальне с противоположной стороны от меня. Повисел и нетерпеливо пристукнул по железу.

Дзыннь!

Охренеть!

Я поспешно сгрёб с наковальни сало и хлеб. Отодвинул подальше бутылку с остатками самогона и отодвинулся сам.

Вовремя, бля!

Скрипучие клещи ухватили раскалённую полосу металла, швырнули её на наковальню. Молоток примерился и пошёл звонко стучать, превращая полосу в грубую заготовку клинка. Заготовка потемнела, соскочила в кадушку с водой и зашипела. Над кадушкой закрутились клубы пара.

Окно кузницы скрипнуло и открылось, впуская холодный ночной воздух.

— Ну, что, кот? — спросил из темноты насмешливый голос. — Интересно? Не сбежишь?