Глава 7: · Глаз кузнеца

Я быстро обулся.

— Может, Ваську подождёте? — ворчливо спросил прадед. — Он хоть и молодой, но в этих делах шарит, будь здоров. Моя кровь!

Интересно, прадед Сытина тоже в тайной страже служил? И что это вообще за тайная стража?

— Некогда, дед Миша! — отмахнулся Михей. — Я сам за ним в библиотеку забегу. А если он раньше выйдет — так увидит мой пропущенный.

Прадед опять гневно фыркнул, но сдержался.

— Да ты расскажи толком, что случилось, Михей! — попросил он. — Вдруг вы с Васькой разминётесь? Начнёт он нас расспрашивать, а мы ему что расскажем?

Любопытно тебе, так и говори прямо! А то мутит воду.

— Глашка с утра на рынок пошла, — сказал Михей. — Рыбы свежей хотела купить на пирог. И до сих пор не вернулась.

— Так, может, она рыбу выбирает? — проворчал прадед. — На пирог не всякая рыба сгодится! Я вот помню…

— Помолчи уже! — перебила его баба Дуня. — Дай Михею договорить!

— Я весь рынок уже обошёл, дед Миша! С утра видели её — рыбу покупала. А куда потом делась — никто не знает. И магический маячок у неё не работает.

— А зеркальце? На зеркальце ты ей звонил? — спросила баба Дуня.

— Первым делом, баб Дунь. Только зеркальце она дома забыла.

— К любовнику девка пошла, точно говорю! — заявил прадед.

— С рыбой? Не смеши, старый! — отрезала баба Дуня.

— А что? Я вот помню…

— Что ты помнишь? Ну, рассказывай! — ласково спросила баба Дуня.

— Да ничего! Это до тебя ещё было!

Мы с Михеем вышли за ворота.

— Немой, ты ещё раз рынок обыщи. Вдруг увидишь где-нибудь Глашку. А я побегу в библиотеку. А то Василий Михалыч там до вечера просидеть может, если его не вытащить.

Я остановился и замычал, мотая головой.

— Что? — не понял Михей.

Бля, да как же тебе объяснить-то?

Я, мыча, показал на его лицо, а потом на свои глаза.

Михей напряжённо нахмурился, потом просиял.

— Точно! Ты же Глашку никогда не видел!

Я закивал. Сообразил, бля!

— Ничего, у меня её фотография есть в зеркальце. Сейчас покажу.

Михей вытащил зеркальце, провёл пальцем по стеклу, потом стал быстро листать.

— Так, вот, вроде! А нет, это не то!

Он быстро отдёрнул зеркальце, но я успел увидеть изображение какой-то голой девки. Девка соблазнительно изгибалась и пальцем манила кого-то через стекло.

— А, вот! Смотри, Немой!

Из зеркальца на меня глядела задорная темноглазая деваха с копной курчавых тёмных волос на голове. Она была одета в белый сарафан, вышитый голубыми цветами. Под сарафаном отчётливо выделялась крепкая грудь размера второго, а то и третьего.

Деваха широко и весело улыбалась. Да, такую увидишь — не перепутаешь. Интересно, почему это она курчавая, а Михей — лысый?

Я оторвал взгляд от зеркальца и посмотрел на гладкую голову Михея. Он понял мой взгляд и пожал широкими плечами.

— Жарко просто в шапке. Вот и брею голову.

Я представил курчавого Михея и заржал.

— Что ты ржёшь? — обиженно спросил Михей. — На себя-то погляди — зарос, как йети.

Какие, бля, эти?

— Ты Глашку-то запомнил? — спросил Михей.

Я кивнул. Конечно, запомнил!

— А что это у тебя морда стала, как у мартовского кота? — подозрительно спросил Михей. — Глашка понравилась, что ли? Гляди! Она не шалава, девка серьёзная! Если что — я тебе ноги выдерну!

Как же, выдернул один такой! А девка, и правда, симпатичная.

Главный рынок Старгорода шумел с утра до вечера. Площадь возле княжеского терема замолкала только на ночь. А на рассвете первые продавцы снова занимали деревянные прилавки. За ними тянулись ранние покупатели.

Не меньше часа я слонялся по рынку, разглядывая товары. Чем тут только не торговали! Свиньями, шерстью, зерном, глиняной и деревянной посудой. На прилавках были навалены горы репы и редьки, стояли бочки солёных грибов и огурцов, кадушки с квашеной капустой.

Издали я увидел княжеского сына. Он с двумя охранниками шёл между прилавков, на которых были грудой навалены рулоны разных тканей — от простой мешковины до расшитого золотыми нитками бархата.

Народ почтительно расступался перед княжичем. Купцы кланялись до земли, зазывали посмотреть товар. Пацан иногда подходил к прилавку, щупал ткань и хмурился, словно взрослый.

Охранники вертели головами по сторонам, отгоняя особо назойливых торговцев.

Возле одного из прилавков княжич Михаил задержался надолго. Купец развернул перед ним рулон тонкого зелёного шёлка. Шёлк переливался на солнце, словно живой.

Княжич рассматривал ткань и так, и этак. Поднимал глаза к небу, словно пытался что-то представить.

Понятно! Значит, так и не отлип от девки! Ну да, к зелёным бесстыжим глазам такое платье пойдёт охрененно.

Бля, откуда я это знаю?!

Я с усилием вспомнил шумный прокуренный бар, неподалёку от нашей базы. Мы с парнями всегда разминались в нём пивом, прежде чем искать приключений в городе. А иногда и оставались — если хотелось просто набухаться и потрахаться.

Я вспомнил Лони — проститутку из бара. Ей было уже под тридцать, и в уголках серых глаз залегли первые морщины. Она хохочет над чьей-то шуткой, сидя на высоком табурете передо мной. Большая грудь колышется под тонким зелёным платьем в обтяжку. А я прикидываю в уме — хватит ли мне в этот раз кредитов на два часа траха с ней, или обойтись одним и поставить парням ещё пива.

Я протолкался к рыбным рядам. Здесь остро пахло свежей рыбой. Лежали огромные двухметровые сомы с широкими усатыми головами. Их длинные хвосты свешивались с прилавков. Прямо на мостовой, на расстеленных тряпках серебрились горы плотвы и подлещиков. Отдельно были выложены щуки и судаки.

— Парень, купи щуку! — привязался ко мне невысокий тощий мужичок с хитрой усмешкой в рыжей курчавой бороде.

Я помотал головой.

— Купи! Свежая, только утром из сетки вытащил. Смотри, живая ещё — жабры разевает!

Он показал рукой на широкий деревянный чан, в котором лениво двигала хвостом огромная рыбина. Она, и вправду, шевелила жабрами и открывала зубастую пасть. Ни хрена себе, зверюга!

— Рыба не простая, желания исполняет, — зачастил продавец, видя мой интерес. — Помнишь, как в сказке про Емелю? Загадаешь желание, оно и исполнится! Ты сейчас чего хочешь?

Я чертовски хотел вернуться домой к Сытину, дождаться его и за блинами расспросить на счёт моей дальнейшей жизни. Но сперва надо было найти сестру Михея.

Я наклонился рассмотреть рыбину и краем глаза увидел в толпе мужика в чёрной жилетке и шапке, похожей на валенок. Он стоял метрах в пяти и смотрел прямо на меня.

Слежка, бля!

Я выпрямился и двинулся дальше вдоль прилавков. Но продавец крепко схватил меня за руку.

— Ты куда, парень? Купи щуку-то! Вижу — понравилась она тебе.

Он громко заржал, показывая тёмные зубы.

Тип в жилетке пробирался через толпу прямо к нам. Острое чувство опасности заставило меня напрячься.

Я не стал долго размышлять, что они собираются сделать со мной посреди толпы народа. Мало ли! Нож в бок, укол чем-нибудь ядовитым. Разбирайся потом, Сытин — кто Немого угробил!

Я изо всех сил врезал продавцу кулаком в нос. Он выпустил мою руку и схватился за лицо, размазывая кровь по бороде и усам. И вдруг заорал:

— Держи вора!

Толпа всколыхнулась. Я дёрнулся было бежать и резко остановился.

Ты долбанулся, Немой?! Если побежишь — всё, кранты! Повалят и затопчут, даже разбираться никто не станет. Бежишь — значит, вор!

Меня охватило мгновенное чувство беспомощности. Что можно сделать против окружившей тебя толпы? Я даже крикнуть ничего не могу.

А сука-продавец снова вцепился мне в руку и громче прежнего заверещал:

— Держи вора!

Ну, блядь!

Я добавил продавцу костяшками пальцев в кадык. Он перестал орать и захрипел, хватаясь за горло. Я перепрыгнул чан с плещущейся в нём щукой, упал на мостовую и закатился под прилавки.

Высоты прилавков как раз хватало, чтобы бежать под ними на четвереньках. Я пробежал один ряд, вынырнул из-под него. Боднул головой в грудь какого-то стражника. Он охнул и шлёпнулся на жопу, а я снова нырнул под прилавки.

Надо мной шумел и гудел рынок. Большинство людей ни хера не понимали, что происходит, но исправно бегали и орали вместе со всеми. Идиоты, бля!

— Держи вора! — ходуном ходило над головой.

Перед моими глазами мелькали ножки прилавков, ноги продавцов и покупателей. Рука поскользнулась на мягком гнилом яблоке и я чуть не ткнулся носом в засранную мостовую.

От бега на карачках ноги свело судорогой. Я машинально попытался выпрямиться, долбанулся башкой о перекладину прилавка и зашипел от боли. Стиснул зубы и стал как можно быстрее пробираться к краю площади.

Добравшись до него, я выкатился из-под прилавка и вскочил. Перепрыгнул чью-то ногу, саданул локтем в мягкий бок и, что было сил, рванул в боковую улицу.

Неужели выбрался?

И в этот момент что-то больно ухватило меня за шиворот и потащило вверх. Ворот рубахи трещал, волосяная верёвка амулета впилась в шею.

Мои ноги оторвались от земли, и я повис в воздухе. Прямо передо мной маячила оскаленная бородатая рожа.

— Немой, блядь! Вот ты и попался!

Я узнал эту рожу и внезапно поплыл.

* * *

Откуда-то из памяти вылезла картинка. Вот Немой в углу избы играет с кривоногой оловянной лошадкой. Лошадку ему подарил кузнец Аким — он часто заходит к ним с матерью. То забор поправит, то дрова поможет наколоть.

Здоровенный Аким, сгорбившись, сидит возле стола и гудит басом:

— Перед всей деревней меня позоришь, Ирина. Все смеяться будут.

Его огромные руки, густо поросшие чёрными курчавыми волосами, лежат на столешнице.

— Я тебя не звала, — твёрдо отвечает мать. — Сам ходил. Я тебе ничего не обещала.

— За сердце ты меня взяла, — гнёт своё Аким. — Вот за самое сердце.

Немому смешно. Как мать может такого здоровяка взять за сердце? Оно же огромное, наверное, как у быка.

Немой ел бычье сердце. Мать сварила его в горшке, а потом отрезала ломтики, посыпала их крупной солью и давала Немому. И приговаривала:

— Ешь, сынок. Ешь, Добрыня. Вырастешь большой и сильный, как папка.

Ага, значит, Немого зовут Добрыней. Надо запомнить.

Аким наливает полный стакан, пьёт залпом и бьёт кулаком по столу.

— Или ты приворожила меня?! Говори, с…

Стакан подпрыгивает на столе. Немой испуганно дрожит.

Аким хочет выругаться, но натыкается глазами на твёрдый взгляд матери и оседает на лавку.

— Не кричи при ребёнке, — тихо говорит мать. — Иди домой, Аким. И не приходи больше.

— Но почему? — настырно спрашивает Аким. — Я один, ты одна живёшь. Кто нам помеха?

— Я замужем, — твёрдо отвечает мать.

Немой гордится матерью — как смело она разговаривает с огромным Акимом. И совсем его не боится.

— Где твой муж? — спрашивает Михей. — Погиб он давно, волки кости растащили.

— Я этого не видела, — говорит мать. — Для меня он живой.

— А я? — спрашивает Аким. — Я живой?

— Иди домой, — повторяет мать.

— Всё равно будешь моей! — с угрозой говорит Аким и уходит, гулко хлопая дверью.

В избе сразу становится просторно. Мать крепко прижимает к себе Немого.

— Испугался? Ничего, он больше не придёт.

* * *

Вслед за этой картинкой поплыло что-то совсем страшное, но я мотнул головой. На хер! Не время сейчас.

Торжествующая рожа Акима маячила прямо перед моими глазами. Он держал меня за шиворот одной рукой. Ну, и шкаф, бля!

— Попался, выблядок! — с наслаждением повторил Аким. А потом отвёл назад вторую руку.

Сейчас он мне въипёт, и я сдохну!

Я изо всех сил пнул Акима ногой. Носок сапога врезался прямо в коленку кузнеца. Ручища разжалась, и я грохнулся двумя ногами на мостовую.

Не дожидаясь ответки, я ударил его по второй коленке и тут же добавил по яйцам. Кузнец схватился за пах и присел.

— Сучий выкидыш! — прошипел он.

А вот теперь бежать, Немой!

Да хрен там!

Толпа уже обступила нас со всех сторон. Люди стояли плечом к плечу, и все смотрели на меня и Акима. Свободное место оставалось только вокруг нас. И было его немного. Куда меньше, чем на боксёрском ринге.

Я ещё раз бросил взгляд на людей. Эти хер выпустят! На тупых рожах ясно читалось предвкушение зрелища. Короче, блядь, они охеренно хотели посмотреть, как здоровенный кузнец будет убивать тощего пацана!

Аким поднялся на ноги, зарычал, встряхивая густой чёрной бородой, и пошёл ко мне. Я попятился назад, но чьи-то руки пихнули меня в спину, вталкивая обратно в круг.

— Давай-давай! — орали они. — Воровал — так отвечай!

Суки!

Эх, нож бы сейчас!

Меня охватила такая злость, что в глазах всё стало красным. Губы растянулись в сумасшедшей ухмылке. Так скалится крыса, которую загнали в угол.

Убийства хотите?

Я замычал и, пригнувшись, рванул навстречу кузнецу. Он не ожидал этого — думал, что я до последнего стану от него бегать. Огромный кулак чиркнул меня по макушке. Я прорвался вплотную к Акиму, по-кошачьи запрыгнул на него, обхватил руками и ногами. Откинулся назад и ударил головой в лицо, разбивая толстые красные губы. Потом ещё раз и ещё.

Что-то хрустнуло под моим лбом — то ли зубы, то ли нос.

Аким взревел:

— Ах, ты, блядь!

Стиснул меня ручищами, выдавливая воздух из лёгких. Всё, Немой, теперь хрен вырвешься! Теперь — до конца!

Я отпустил толстую шею Акима и резко хлопнул ладонями по маленьким волосатым ушам. Его хватка ослабла, кузнец покачнулся. Левой рукой я цепко обхватил его за шею, а большой палец правой воткнул в налитый кровью безумный глаз.

Аким ревел, мотал башкой и беспорядочно молотил меня огромными кулаками. В голове звенело, каждый удар выбивал искры из глаз. Но я из последних сил цеплялся за него и упрямо вдавливал мягкое глазное яблоко всё глубже и глубже в тупой мозг.

Неипический удар по башке вышиб из меня остатки сознания. Я чувствовал, как медленно разжимается моя рука, стиснувшая мощную шею. Но скорее всего, это уже был глюк.

«Жаль, не добил» — мелькнуло в мозгу, и я провалился в темноту.

Сознание вернулось от того, что меня со всей дури херакнули спиной обо что-то твёрдое. Я едва сдержался, чтобы не замычать.

— Тише ты! — прошипел кто-то над моей головой. — Не убей парня!

— Туда ему и дорога, выблядку! Дай время — и Сытина вслед за ним отправим! — густым басом ответил второй и засмеялся.

— Заткнись, блядь! — в первом голосе слышался испуг. — Разорался на всю улицу! Открывай замок!

Я попытался открыть глаза. Больно и ни хера не видно! Только красная пелена, а в ней качаются мутные тени.

Что-то звонко щёлкнуло и заскрипело. Меня подняли и враскачку потащили вниз по ступенькам.

— Зверёныш! Ни хера не весит, а Акима чуть к богам не отправил. Будет теперь в Заречной кривой кузнец.

Значит, кузнец жив. Это херово! Не сумел ты отомстить, Немой! Ну, ничего.

— Иваново семя! Отец его таким же зверем был. Не щадил ни своих, ни чужих. Довмонт обрадуется, что мы Иванова сына поймали.

Отец? Что они знают про отца?

Я снова приоткрыл один глаз — тот, который меньше болел. Мутное пятно качнулось и превратилось в мужика в смешной валяной шапке и чёрной жилетке. Испуганное лицо в пушистой русой бородке, по счастью, смотрело не на меня.

Ну, сука, я тебя запомнил!

— Куда его? — снова спросил густой бас.

— Вон в углу свободное кольцо! К нему привяжем.

Меня снова опустили на пол. Рывком выдернули рогожу, на которой несли.

— Посади его.

Меня ухватили за плечи, потянули. Потом больно заломили руки за спину и стянули кисти верёвкой. Только не стонать, Немой!

— Не заорал бы, когда очнётся! — озабоченно сказал этот, в валяной шапке.

— Не заорёт, — уверенно ответил бас.

Грязная рука принялась пихать мне в рот какую-то тряпку. Рука пахла навозом и, почему-то, мёдом.

Да мне по херу, пусть хоть райским киселём пахнет! Я изо всех сил вцепился зубами в толстые грязные пальцы.

— А-а-а, сука! — заорал укушенный. Хотел отдёрнуть руку, но я только крепче сжал зубы. Тогда он другой рукой въипал мне по голове. Раз, потом другой. Я разжал зубы и сделал вид, что вырубился.

Мужик вскочил на ноги и принялся пинать меня ногами по рёбрам.

— Убью выродка! — орал он.

Но второй повис у него плечах.

— Брось! Довмонта рассердить хочешь?!

— Он мне чуть пальцы не отгрыз, сука!

— А на хрена ты ему пальцы в рот пихал? Убьёшь парня — Довмонт в тебя змею поселит. Этого хочешь?

Удары прекратились. Мужик в жилетке присел передо мной на корточки, взял за подбородок.

— Эй, парень!

Я не открывал глаз. На хер с ними общаться!

Тогда он быстро и ловко впихнул-таки тряпку мне в рот и туго перетянул голову, чтобы я не мог вытолкнуть кляп языком. Поднялся, кряхтя.

— Идём! Доложим Довмонту!