Глава 13
Глава 13
...Лизавете выпало имя.
То есть, всем они выпадали, но чужие ей были мало интересны, однако сама жеребьевка неожиданно увлекла.
Комната.
Столы для игры в лото и карточки, которые девушки выбирали серьезно, вдумчиво, будто бы от самой этой игры что-то да зависело. Рассаживались они неспешно, а Анна Павловна не торопила. Она сидела в кресле, держа на коленях холщовый мешочек с нумерами.
- Между прочим, - произнес кто-то нарочито громко, - всегда полагала, что убийце место в тюрьме, а не во дворцовых покоях...
- Это вы, милочка, жизнь плохо знаете, - Анна Павловна потрясла мешочек. - Не говоря уже о законах.
Лизавета заняла место между Авдотьей и Снежкой, которая карточку держала на весу, еще и к груди прижимала, а взгляд ее вновь был рассеян.
- Но все знают, что Гнёздина человека убила!
- Все - это кто? - голос Анны Павловны сделался холоден, но девицы зашумели, зашептались, а Лизавета ощутила на себе неприязненные взгляды. От них захотелось под столом спрятаться, но она велела себе сидеть ровно.
Лист свой разглядывать.
И вообще...
...последнее испытание, как им сказали... бал и после объявление... вручение наград и все такое, но...
- Он заманила несчастного в кусты, а после лишила жизни! - продолжала упорствовать темненькая девица, с которой прежде Лизавете не случалось пересекаться.
- Зачем? - полюбопытствовала Анна Павловна.
- Что значит, зачем?
- Мне показалось, что раз уж вы так хорошо осведомлены, то сумеете приоткрыть нам завесу и этой тайны, - Анна Павловна потрясла мешочек, и бочонки в нем застучали друг о друга. - Зачем этой девушке кого-то заманивать в кусты?
- И-известно, зачем!
- Мне - нет...
- Затем, - темненькая покрылась пунцовыми пятнами. - Затем, что... падшие женщины в кустах... чем они занимаются?
- За птицами наблюдают? - Анна Павловна чуть склонила голову. - Здесь водятся редкие виды. Скажем, камышовая овсянка. Удивительная птица... я сама, помнится, всю ночь в кустах просидела, чтобы ее услышать... так?
Девица кивнула и кто-то сдавленно хихикнул.
- Значит, баронесса увлекла в кусты неизвестного мужчину, желая поделиться с ним впечатлениями? Скажем... от пения камышовой овсянки. Да?
Темненькая часто моргала.
- А потом его убила... почему?
- Н-не знаю...
- Точно, не знаете? Или же полагаете, они поспорили... скажем, мужчина не разделил ее восторга... порой мужчины бывают на удивление бесчувственны, - насмешка стала откровенной. - И это так расстроило несчастную баронессу, что она не нашла ничего лучше, как убить его... как? Застрелила?
- Н-нет...
- Задушила? Не стесняйтесь, нам ведь тоже любопытно...
...Лизавета живо представила, как пытается удержать в руках толстую Гришкину шею.
- Н-нет... от-травила...
- Ага... отравила... какая коварная девушка... настоятельно советую держаться от нее подальше, а то вдруг вам тоже пение камышовой овсянки не нравится... что ж... у кого есть номер двенадцать?
Взметнулось три руки, но первою была Алисия Трубовецкая.
И бочонок распался в ее руках на две части.
Тонкая бумажка.
Имя... Лизавете оно ничего не сказало, а вот Авдотья хмыкнула:
- Не повезло... знаю я его, премерзкий старикашка, зато плавильни у него отменные. Мастеров собрал самых лучших, платит им прилично, они и рады работать, пускай и дерет Буражский в три шкуры. Он меня сватать пытался за своего старшенького, но я папеньке сказала, что в первую же неделю этому старшенькому мозги вышибу...
...снова бочонок.
И рук поднимается уже меньше, и Лизавете видится в этом страх, желание отсрочить неизбежное. Однако этот бочонок оказывается цельным, и сколько Петровская ни крутит его, не спешит распадаться. Она и на зуб попробовала, а после, плюнув, поставила на карточку.
Анна Павловна же достала следующий.
И еще один.
Бочонков в ее мешке было много, а имена попадались в каждом четвертом или пятом. Нет, порой они шли подряд, а порой, напротив, не выпадали долго, и Лизавета, которую тоже захватил тихий азарт лото, начинала думать, что особые гости закончились.
А потом имя выпало ей.
Стоило прикоснуться, и бочонок треснул, а на ладонь выпала махонькая бумажка.
- Иоганн Вольтеровский, - прочитала она вслух, чувствуя, как оборвалось сердце.
...он приходил к ним, тогда, еще в дом, который Лизавета искренне полагала своим. И этот дом был ему неприятен. Он не давал себе труда скрывать брезгливость и зажимал нос батистовым платочком, хотя в доме не воняло. Там никогда не воняло, матушка бы не допустило. А что запах сердечных капель кому-то неприятен, то...
...он был высок.
И неплохо сложен. Чувствовалась военная выправка, а еще привычка говорить снисходительно, будто всех, кто окружал его, Вольтеровский полагал недостойными собственной особы.
Глуповатыми.
Суетливыми.
Не такими.
Он держал этот платочек у носа и разглядывал Лизавету так, будто не мог решить, говорить с нею или же сделать вид, будто бы девицы этой оскорбительно злой, смеющей в глаза глядеть, вовсе нет.
- Триста рублей, - сказал он, вытаскивая из кармана чековую книжку. - Вам заплатят, если вы не будете подымать шума...
- Шума?
Тогда для Лизаветы все представлялось иным, невозможным.
Как поверить, что отец погиб?
Сильный.
Надежный.
Вечный, казалось бы, а взял и погиб. И матушка слегла. Она болела и прежде, но как-то невсерьез, поправляясь быстро и...
Черная ткань на зеркалах.
Сестры, которые бояться из детской нос высунуть. Тетушка со слезами и солями нюхательными бродит по комнатам, будто призрак. Целитель щупает маменькины бледные руки, оттягивает веки и качает головой, повторяя:
- Что ж вы, милая, так... о детях подумайте...
Она почти ничего не ест, только воду пьет и то, когда Лизавета заставит. А тут этот в костюмчике зимнем для малых визитов. Полосатое сукно. Две пуговички квадратных перламутровых. Из кармана цепочка для часов выглядывает, поблескивает алмазною крошкой.
На мизинце перстенек.
И родовое кольцо-печатка на правой руке.
Тонкие усики, будто карандашиком нарисованные.
- Триста рублей, - повторяет он, пожевывая губу. - За то, чтобы вы, милочка, перестали доставлять неприятности моим людям. Произошел несчастный случай. Ясно?
- Нет.
Это не было несчастным случаем. Лизавета знала.
Она спрашивала.
Сперва у папенькиных людей, которым он велел держаться в стороне, конечно, они ведь молодые и вообще... он никогда-то не перекладывал работу на чужие плечи, а тот паренек, перебравший вина и дурманного зелья, был всего-навсего работой.
- Милочка, - перед Лизаветиным лицом помахали чековою книжкой. - Ладно, я готов дать четыреста, больше эта мелочь все одно не стоит...
- Отец погиб.
А он не услышал. Он выписывал чек на комодике, которые папа и восстанавливал. Лизавета ему помогала, ей нравилось работать с деревом, которое даже неживым отзывалось на ее силу.
- Убирайтесь, - сказала она неожиданно жестко.
Она была вежливой девочкой. Ее так учили. Но теперь все изменилось и...
- Убирайтесь, - повторила, глядя в серые глаза, в которых читалось легкое недоумение. - И поверьте, я добьюсь, чтобы этого ублюдка осудили...
Дернулась губа.
И Вольтеровский сказал:
- Дура... потом вспомнишь, сама придешь просить... только, деточка, просить надо вовремя...
И похоже, что он нашел, кому сунуть эти четыреста рублей, если дело вдруг закрыли, а отцовы люди отказались выступать в суде.
- Понимаешь, дочка, - старый Михляй отводил взгляд. - Его все равно уже не вернуть... да и не добьешься ты ничего... купил наших, купит и судей... небось, хватит денег...
...исчезли одни бумаги, появились другие.
А свидетелей, которых было много, вдруг сделалось мало, и рассказывать они стали совсем иные вещи. И получалось, будто молодой маг был трезв и тих, тогда как...
Сволочь.
- С тобой все хорошо? - Авдотья потянула за рукав, заставляя сесть. - У тебя лицо такое, будто ты кого убить хочешь.
- Хочу, - согласилась Лизавета. - Очень хочу...
- И ладно. Скажешь кого, покумекаем...
- Над чем?
- Над тем, в какие кусты вести камышовку эту слушать.
- Овсянку.
- Один хрен... главное после тело убрать. Что? Нет тела, нет и дела... так папенька говорит.
...Димитрию удалось отыскать Брасову. Это оказалось не так уж и сложно. Она жила в старом своем доме, доставшемся от первого супруга. Жила, точнее доживала, окруженная призраками прошлого и...
- Простите, - сестра милосердия выкатила кресло с сухонькой сморщенной женщиной, колени которой укрывал вышитый плед. - У нее редко случаются моменты просветления... к сожалению, время никого не красит.
Это верно, а иных так и вовсе уродует.
Брасова постарела, но как-то...
Страшно?
Жутко?
Лицо ее сморщилось, сделавшись похожим на печеное яблоко, и где-то в глубоких морщинах потерялись блеклые глаза. Губы сделались вдруг слишком коротки, чтобы прикрыть желтоватые зубы и десны. Только руки, пожалуй, выглядели молодо.
Тонкие запястья.
Кисти изящной формы и тонкие пальцы, унизанные перстнями. Что ж, по виду Брасова не бедствовала.
- Это ты, дорогой? - спросила она низким грудным голосом, который вдруг закружил, опалил жаром. И показалось на долю мгновенья, что в немошном теле этом скрывается...
...голос, стало быть.
Не кровь ли иная говорит, если тело одряхлело, а он, замороченный, остался?
- Поет она чудесно, - глаза сестры милосердия подернулись дымкой. - Жаль, редко получается уговорить...
А ведь амулетик от воздействия защищающий она носит, вон, поблескивает камушками четырехлистный клевер на фартуке.
- Вы не возражаете, если мы побеседуем? - Димитрий сам взял за коляску. Старуха сидела смирно, спокойно, будто и не живая вовсе. - Я ее верну, обещаю...
...а кровь на ней была, иначе бы не состарилась она столь быстро, даже с учетом слабого дара... и пахнет от нее нехорошо, гноем.
- Я не уверена...
Димитрий показал бляху, и сестра отступила. С ней тоже поговорят, выяснят, как попала в этот дом и часто ли в нем бывают гости. Димитрий полагал, что случаются, но вряд ли о них девушка вспомнит. Слишком долго она здесь, привыкла к мороку, притерпелась и поверила, что так оно всегда было.
Димитрий вывез больную в сад.
Запущенный, он зарос колючим шиповником и малиной, плети которой ложились на дорожки. Сквозь камень пробивалась трава, а редкие статуи заросли коростой.
- Я вот думаю, - сказал Димитрий останавливаясь у беседки с просевшею крышей. Хмель оплел столбы-опоры, затянул провалы, свесился внутрь, в сырой полумрак. - Что вы притворяетесь.
- Ах, дорогой, я право слово, не уверена, что следует к ним идти, все-таки у Нивязовых пресомнительная репутация. Аликс вновь будет тебе выговаривать. Ты же знаешь ее с ее порядками. Она совершенно не способна жить свободно.
Голос опутывал.
Окутывал.
Уговаривал расслабиться.
- Хватит, - Димитрий щелкнул пальцами, призывая огонь. Мороку тот не страшен, но самому Димитрию поспокойней будет. - Или я могу забрать вас для проведения дознания, сомневаюсь, что вам понравится в темницах.
- Совершенно верно, она порой невозможна, но ради твоего брата я пытаюсь сохранить с ней хоть какие-то отношения. Она придирается буквально ко всему! Давече посмела заявить, будто мое платье неприлично...
- А еще, полагаю, император будет рад вас принять. Как думаете, он сумеет понять, что вы убили его брата?
Старуха вздрогнула.
- Сумеет, - сделал вывод Димитрий. - А раз так, может, объясните убогому, зачем вы это сделали? Ваш муж вас любил.
- Свою семью он любил больше.
Она моргнула, избавляясь от бельм. Синие глаза глядели прямо и были ярки.
- А ты мне не грози... мне немного осталось, - она закашлялась и прижала к губам мятый платок, на котором проступили темные кровяные пятна. - Не боюсь я ни каторги, ни...
- Бояться, может, не боитесь, но... согласитесь, одно дело умирать в подземельях, и другое - в родных стенах.
- Я эти стены ненавижу...
- Другие найдем, - миролюбиво предложил Димитрий.
По-хорошему следовало бы отвезти старуху в допросную, а то и вовсе запереть в подвалах, доложившись императору. Пусть он ее спрашивает, только с нее станется играть в несчастную, ума лишившуюся, а таких не судят.
Он опустился на грязноватую лавку и развернул кресло, чтобы видеть лицо.
Из некрасивой женщины и старуха вышла так себе. Потемневшая кожа обтягивала нижнюю челюсть, на щеках собираясь мелкими складочками. Она сползала со лба, нависая над глазами, и казалось, что того и гляди скроет эти самые глаза, лишивши старуху зрения.
- Не нравлюсь? - а вот зубы сохранились все, белые, прямые...
- Фарфор? - Димитрий постучал по собственному клыку. - Уж больно хороши...
- Самый умный?
Старуха обиделась.
- Да нет... но просто любопытно, кто делал. Уж больно мастерская работа...
- Затокин, - не стала скрывать она. - Когда-то мы друг другу весьма симпатизировали. Ему на редкость не повезло с женой.
- Почему это?
Она привстала, опираясь на подлокотник кресла, махнула рукой, требуя помочь немедля. И во всей ее фигуре ныне проступила эта давешняя привычка приказывать.
- Она всегда была на редкость занудным созданием... как же... целительница урожденная, древней фамилии... а он простого рода. Ему поддержка требовалась, которую он и получил. Что до остального... не ей с его характером справляться. Корова, даром, что хороших кровей.
Старуха хохотнула неожиданно баском.
- Что вы на меня глядите этак, с укором? Говорю же, мы были когда-то в близких отношениях. А многие мужчины почему-то обожают любовницам на жен жаловаться.
- Значит, любовник?
- Завидуете?
- Кому? - уточнил Димитрий, помогая старухе устроиться в беседке. Здесь было сыровато, гниловато и неуютно.
- Не важно... со стороны их брак казался вполне себе светским. Жена сидит в поместье, муж делает карьеру...
- Не думаю, что это важно...
- Отчего же... вы знаете, что мятеж вспыхнул не из-за голода, как ныне полагают, а из-за черной лихорадки. Нижний город, где селится всякий человеческий мусор. Затокин частенько в нем бывал, говорил, что только там можно найти что-то по-настоящему интересное. К слову, он весьма сочувствовал революционерам...
- Ему это не помогло, - в душе появилось нехорошее такое предчувствие.
- Не все братья знали о роли, которую сыграл Затокин, да и... не они его убили.
- А кто?
- Таровицкий. Впрочем, вряд ли он знал правду, иначе не посмел бы... Затокину можно сказать повезло... никто так и не понял, что он сделал.
- И что же?
От него ждали вопроса, и Димитрий не стал обманывать ожидания.
- Вы ведь задаетесь вопросом... во всяком случае, должны бы... почему несколько немалой силы магов позволили просто взять и убить себя? Почему они не защищались? Не потому ли, что не могли?
Сердце екнуло.
Так... просто.
Затокин, которого полагали погибшим вместе с высочайшей семьей... придворный лекарь, человек доверенный... тот, на кого не подумают.
- Верно, - Брасова тоненько хихикнула. - Он знал, к чему идет, и хотел занять в новом мире достойное место... да и умирать... кому охота, когда вся жизнь впереди? А уж смешать кое-какие травы... он многое знал, милейший Затокин. Полагаю, он самолично напоил их тем треклятым зельем, которое разум дурманит, а силу... ее ведь тоже не так уж сложно запереть.
...и никто бы не подумал.
Никто... ничего не успел понять.
А старуха засмеялась.
- Знаете, на пороге смерти многое из того, что недавно еще казалось важным, напрочь утратило хоть какой-то смысл. Вот мы с вами беседуем, а завтра я умру. Или послезавтра. Или... и никто не способен отсрочить этот миг... вот она, настоящая справедливость... а я ведь хотела немногого. Просто жить... сорвите мне розу, окажите любезность... к слову, именно Затокин и познакомил меня с Мишенькой.