Глава 17
Глава 17
...Стрежницкий подумывал сбежать. Не то, чтобы в сидении ему было так уж плохо.
Прохладно, что по летней жаре самое оно.
Спокойно.
Кормили шесть раз на дню, и Одовецкая просила передать, что, ежели хоть что на кухню вернется, она самолично явится с серебряною ложечкой. И явление ее Стрежницкий представил себе столь живо, особенно ложечку, узенькую, с длинною ручкой, на которой его имя выгравировали, что просто оторопь взяла. Потому подносы на кухню возвращались чистыми, а его самого охватывала сонная нега.
...прежде ему не случалось, чтобы вот так...
...наедине с собою.
И голова-то почти не болела, рана и та зудеть перестала, разве что самую малость подергивала, вырывая Стрежницкого из затянувшегося сна. Тогда-то и наваливалась память. Он вдруг обнаружил, что и вправду помнит преогромное количество вещей, казалось бы, совершенно ему ненужных. Как вот та деревенька, в которую он явился, когда собрал первую сотню...
...мститель.
Славно горела. Людишки метались, ревели коровы, не способные выбраться из хлевов. Дымило, чадило. Сыпало гарью с ясного неба. Кто-то визжал, кто-то кричал, кто-то молил о пощаде... гойсали конные, пьяные от крови и собственной власти. А он стоял.
Смотрел.
И старался не слушать, как тяжко вздыхает за плечом Михасик.
- Дурное вы затеяли, барин, дурное... - он все повторял, и Стрежницкий-таки не выдержал, одернул:
- Замолчи. Как они нас, так значит, по-доброму...
- А дети-то...
- Все одно без взрослых не выживут.
...муторно. И муть эта подкатывает к самому горлу, будто кто на ухо шепчет, что, мил человек, догулялся, добегался? Все-то тебе было в круговерти, когда золотой, когда кровавой. Неужто и вправду думал, что не выберешься из нее?
Не встретишься с собою?
А теперь полежи, подумай хорошенько, вспомни...
...погляди на себя.
...обозники полегли в снегу. Охрану еще когда побили, и теперь конные деловито спешивались, шли к телегам. То тут, то там раздавались выстрелы.
- Помилуйте, - купчишка осмелился выползти, упал на колени перед лошадью. - Это ж для Тагельца хлеб, там люди помирают...
...Стрежницкий разрядил пистоль в лицо. Жеребец его и ухом не повел, через тело переступил аккуратно, лишь Михасик вновь вздохнул.
Помирают.
Верно.
И Стрежницкому велено сделать так, чтобы и дальше помирали, глядишь, близость смерти и заставит смириться, сдаться императорским войскам. А то ишь, независимости пожелали.
Памяти было много.
А крови и того больше. В какой-то момент Стрежницкий осознал себя стоящим подле окна. Благо, было то узеньким и еще решеткою забранным, захочешь с башни кинуться - не протиснешься.
Стрежницкий не хотел.
На руки свои поглядел, надо же, не бурые... а должны бы от крови, на них скопившейся. И не исчезла, не повымылась за годы. Он пошевелил пальцами.
Хмыкнул.
В монастырь, что ли, податься? А то и вовсе на скит. Поселиться на дальнем берегу Белынь-озера, который людишки не жалуют, и доживать век свой смиренно...
...нет, не в его характере.
Да и вина...
Переживет как-нибудь... только тоскливо. До того тоскливо, что хоть волком вой. Волков той зимой расплодилось немеряно, и по деревням они гуляли мало людей вольнее. Иные и вовсе окаянства набираясь, раздирали соломенные крыши, пробирались в дома, вырезая и скот, и вовсе все живое, как в той вот деревеньке, на которую его отряд наткнулся случайно.
...и на волков хорошая охота была.
Местные, далекие от мира, сами слегка одичавшие на болотах, в благодарность рыбы вяленой подарили, муки рыбьей два мешка, а еще сироту, который куда как полезен оказался. Все тропки заветные ведал. Правда, продержался недолго, помер, то ли от воды гнилой, то ли от совести.
Совестливые войной не выживают.
А Стрежницкий вот сумел.
Он мотнул головой, и на ногах устоял, только самую малость качнуло. И до двери дошел сам, походкою ровной. И постучал... и когда охрана открыла, спросил:
- Записочку не передашь?
- Хрен тебе, - с немалым удовольствием ответил казак.
- Навойскому пожалуюсь...
- И ему хрен, - казак был уверен в собственной правоте, но это в кои-то веки не злило.
- Сто рублей, - подумав, предложил Стрежницкий, а казак ус крутанул и ответил:
- Нас тут двое...
- Каждому...
Записку он написал, запечатал простеньким заклинаньицем и в лапу сунул, перстенек присовокупивши. С камнем квадратным, тяжелым. Не дюже красивый, но дорогой.
- Что, скучно без бабы? - казак подмигнул. И Стрежницкий не стал разочаровывать человека:
- А то... хоть ты в петлю лезь...
- В петлю не положено...
...это верно, не время пока. Потом, как все закончится... своя петля от Стрежницкого никуда-то не денется. Вон, где-то лежит веревка, может, льняная, может, конопляная, наилучшего качества. И дуб тот растет, который веткою поделится... но это будет после.
А пока...
Стрежницкий вытащил из-под стола закатившийся пятачок, подкинул и поймал на ладонь, зажмурился, загадывая: придет или нет?
Ждал он долго.
То есть, не то, чтобы ждал, просто сидел у окна, молча пялясь в серое стекло. Помыть бы его, а то все мутное, что собственная Стрежницкого совесть. А дверь заскрипела, впуская, правда, совсем не того человека, на визит которого Стрежницкий надеялся.
- Я гляжу, тебе совсем полегчало, - с упреком произнесла Одовецкая, поправляя юбки. Надо же, в годах немалых, а поднялась и не запыхалась даже. - Если по девкам пошел...
- Я не по девкам. Я так... тоскливо...
- Ага, мне передали, что вешаться от тоски удумал, - она подошла и, когда Стрежницкий попытался подняться, велела. - Сиди уже... герой-любовник...
- Какой из меня теперь...
- Никакой, - легко согласилась она, сжимая ледяными пальцами виски. - И раньше тоже никакой был... ни герой, ни любовник.
- Обижаете!
Обижаться на княгиню себе дороже, а ну как пальцы проткнут виски, провалятся вглубь, в самые мозги, да и подправят в них что-нибудь такое, этакое, а то и вовсе сотрут Стрежницкого.
- Страшно? - Одовецкая заглянула глаза. - И правильно... не все тебе, мил человек, прошлым жить... его принять надобно, отпустить...
- А сами-то?
Она отвела взгляд.
- Говорить легко, - Стрежницкий чувствовал силу, теплую, что вода в родительском пруду. Неглубокий, изрядно заросший ряской, он прогревался от первых же теплых деньков, а после и стоял так, радуя, что мальчишек окрестных, что стрекоз. - А попробуйте-ка сами...
- Я пробую.
- Может, плохо пробуете?
Затрещина была легкою, символической, но Стрежницкий скривился, мол, больно. И вовсе нехорошо раненых бить, а вдруг чего важного отобьется.
- Бестолочь, - вздохнула Одовецкая. - Я хорошо пробую... думаешь, не было у меня искушения убить их? Взять и всех... это не так сложно... достаточно простенького заклятья на письме. Возьмешь такое в руки, оно распрямится, ужалит и собьет ритм сердечный. Человеку здоровому ничего-то не будет, так, кольнет в груди слегка и все, а вот если с сердцем не лады, там... или без заклятий можно. Сколько всяких трав в лесах растет, и не рассказать. Взять хотя бы золотарницу, травка простенькая, сорная даже. Крестьяне, правда, ее скотине запаривают, чтоб ела лучше, на свиней хорошо действует, а на людей и того лучше. От этой травы сердце вскачь летит... даже пить не надо, высушить, растереть, смешать с другою травкой да посыпать, скажем, одежу... или вот бумагу какую. Через пот впитается и...
- Вы меня пугаете, - Стрежницкому как-то вот не по себе стало.
Целителям, между прочим, положено быть добрыми.
Всепрощающими.
И беззащитными. Однако чего, чего, а беззащитности в Одовецкой не было. И она усмехнулась этак, с пониманием, отступила. Повернула голову Стрежницкого к окну и поморщилась.
- Безобразие... его мыли еще, видать, при Николае....Сиди смирно. Закрой глаз... и второй тоже.
Стрежницкий попытался, но если здоровый глаз закрывался и открывался нормально, то с больным вышло иначе. Восстановленное веко лишь подергивалось, но Одовецкую это не смутило.
- Ничего, со временем чувствительность восстановится. Я все говорю, чтобы ты, бестолочь белобрысая, понял, что с прошлым управиться нелегко, однако жить с ним еще тяжелей. Я ушла не столько потому, что боялась за себя, да и Аглаю было у кого спрятать, небось, императрица не отказалась бы за сиротой присмотреть. Нет, я ушла, чтобы искушения не было... когда находишься рядом, день изо дня, то... тяжело устоять. А целителю от человека избавиться проще простого... никто и не поймет, что случилось.
Вот теперь Стрежницкому не то, чтобы по-настоящему страшно сделалось. Скорее руки похолодели. И...
- Это не он, - сказал он зачем-то, хотя его уж точно не просили совать нос в дела чужие. - Дубыня вашу дочь не тронул бы... я знаю... мы с ним... он человек резкий, но без подлости. Это я скотина, ни совести, ни сердца, а он... он женщин всегда отпускал. И детей не трогал. И людей своих крепко держал, чтобы не творили безобразий...
- А ты, стало быть, не держал.
Стрежницкий высвободился из мягких этих рук, отстранился и почесал переносицу.
- Не шевелись, если не хочешь, чтобы стало хуже.
- Куда уж хуже, - дыра в голове не радовала, да и, как подозревал Стрежницкий, изрядно сократила ему жизни.
- Поверь, всегда есть куда хуже... видишь ли, я не слепа. И не столь уж глупа, как это видится многим. Я знаю, что из себя представляет Дубыня. И отец его... мы много лет прожили бок о бок... росли вместе. Он пытался за мной ухаживать, но родители подыскали мне другого мужа. Я не стала спорить. Я понимала, что такое долг и исполнила его, хотя счастливой меня это не сделало.
Было щекотно.
И немного больно, но боль эта, слабая, дергающая, не мешала.
- Поэтому я не убила их сразу. Я пыталась понять, что случилось, но... мой покойный ныне бывший супруг частенько называл меня крайне ограниченной особой, которой не достает характера. Возможно, он был прав. В противном случае я бы... нашла способ ответить. А вместо этого... завтра можешь выходить.
- Куда? - поинтересовался Стрежницкий.
А княгиня лишь плечами пожала:
- Куда хочешь... хоть до ветру, хоть на бал. Во втором случае я все же настоятельно рекомендовала бы озаботиться сопровождением и по возможности поберечь себя. Однако кто и когда прислушивался к старухе?
Чем больше Лизавета присматривалась к Вольтеровскому, тем сильнее он ее раздражал. Нет, Лизавета изначально не без оснований полагала, что симпатией не проникнется, однако вот... его манеры, его жесты, даже то, как говорил он, растягивая слова, то и дело задерживаясь взглядом на Лизавете, и само выражение лица, брезгливо-рассеянное, выводило из себя несказанно.
- Меня не устраивают эти покои, - он оглядел комнаты, куда более роскошные, чем те, что отвели Лизавете и прочим конкурсанткам. - Здесь дует из окна... и зеленый цвет мне не к лицу. Будьте так любезны, подыскать иные, более подобающие моему положению.
Если сперва Вольтеровский был недоволен сопровождением, которое полагал излишним, то как-то быстро он с присутствием Лизаветы пообвыкся.
Он прошелся по комнате, которая была вполне себе просторна.
- Дорогой, - тихо произнесла жена, женщина бледная и болезненного вида, - А мне кажется, здесь мило...
- Тебе всегда лишь кажется, - отмахнулся он. - Как была купчихой, так и осталась... Боже, за что мне это?
Его супруга слегка порозовела.
Вздохнула.
Потупилась. И опустилась на самый краешек кресла, будто не была до конца уверена, позволена ли ей этакая вольность. Ридикюльчик она прижала к груди, а на щеках вспыхнули алые пятна.
- А вы еще здесь? - Вольтеровский обратил внимание на Лизавету. - Вам что было сказано? Я недоволен... если вы не желаете провалить этот свой конкурс...
...Лизавета провалила бы его с преогромным удовольствием, но она вымучила из себя улыбку и произнесла:
- Конечно... я посмотрю, что можно будет сделать...
- И багаж! - крикнул вслед Вольтеровский. - Не позабудьте о багаже! Его должны были доставить, но лакеи идиоты...
...дальше она слушать не стала.
Сбежала.
Пусть позорно, недостойно и... она прижалась к стене, переводя дыхание. Сердце колотилось, что безумное, а еще хотелось взять что-нибудь этакое, преувесистое и швырнуть в стену.
Да что он себе...
И не только себе... и вообще...
Она перевела дыхание. Надобно успокоиться, взять себя в руки и... и присмотреться еще пристальней. Жаль, конечно, что прислугу во дворец не пустят. Прислуга как правило многое знает о хозяйских привычках.
- Прячешься? - тихо спросили, и Лизавета подпрыгнула, обернулась. - От кого сбежала?
Димитрий оправил дрянной пиджачишко, который и сам, скроенный криво, всю его фигуру делал какою-то скособоченной.
- А ты? - Лизавета разом вдруг успокоилась.
- От совести, пожалуй.
- И как успехи?
Он пожал плечами, мол, не слишком-то хороши.
- Тебе бы отдохнуть, - произнесла она с упреком. - Вчера вон умирал, а сегодня...
- Я живучий.
- Ага...
Димитрий предложил руку, а она не стала отказываться. Со стороны пара их, должно быть, гляделась презабавною... и слухи пойдут... и скажут, что Лизавета нашла себе жениха под стать, никчемного оборванца, который...
Глупости.
Пусть говорят.
Уже недолго осталось. Закончится конкурс и не только он, и Господь не попустит беде случится, а значит, закончится все хорошо. И будет празднество... после побед всегда празднества устраивают торжественные. Навойскому дадут медаль или даже орден, или еще что-нибудь, а Лизавета вернется домой, в тихую тетушкину квартирку. Она уберет в шкаф наряд от Ламановой, чтобы не мозолили глаза и сердце, не мучили ненужными воспоминаниями. Или не уберет, но сестрам отдаст. В Университете по одежке встречают, а стало быть, приличный гардероб будет нужен.
Сама же Лизавета обойдется.
Заживет прежнею жизнью, разве что сделается та поспокойнее... может, издаст статейку или две... про того же Вольтеровского если найдет, о чем писать. А она найдет, всегда же находила.
- О чем вздыхаешь? - поинтересовался Навойский, увлекая Лизавету вглубь зеленого лабиринта. Припекало солнышко, а шляпка осталась где-то в комнатах, и вид без шляпки как есть неприличный, впрочем, компания ее тоже далека от идеальной, а стало быть слухов не избежать. Лизавета была далека от мысли, что прогулка эта останется незамеченной, пусть парк и казался пустым, но кто-то что-то да увидит...
- Просто... о жизни.
- Гость? - Димитрий шагал неспешно, и гравий похрустывал под его ногами.
- Гость, - согласилась Лизавета.
Снять бы эти уродливые очки с него... и волосы прилизанные, смазанные маслом столь густо, что казались они жирными, взъерошить.
И...
- Да, - согласился он. - От гостей порой одни хлопоты... если будет сильно донимать, говори. Арестую.
- За что?
Навойский пожал плечами:
- Не важно... посидит ночь в подземельях, образумится... ты не представляешь, насколько благотворно подземелья влияют на разум человеческий. Разом как-то оно...
Он щелкнул пальцами, и с куста сорвалась красногрудая птичка, зачирикала громко, возмущенно. А Навойский вдруг остановился, потянул за собой и Лизавета провалилась во влажную колючую стену.
- Тише, - шепнули ей. - А то услышат...
- Кто?
Шепотом же спросила Лизавета, чувствуя себя на редкость глупо.
- Не знаю. Главное, что услышат и...
...он не собирался целовать рыжую.
Помилуйте, это было бы совершеннейшею глупостью, а он и без того их изрядно натворил в свое время. И вообще мысли Навойского были заняты всецело делом и браслетом змеиным, а еще старухой, которую-таки доставили, но она, не иначе как из старческой вредности, лишилась чувств, да так и лежала в отведенных ей покоях. Целители утверждали, что обморок этот непритворен, что проклятье кровное почти выело душу несчастной, и лучшее, что можно сделать в нынешней ситуации, позволить ей умереть.
Или вот морфия еще дать можно.
Морфий, как известно, ни при одной болезни лишним не будет.
Димитрий и шел, чтобы самолично убедиться, что старуха не притворяется, но наткнулся на рыжую, которая пряталась в каком-то углу, будто позабыв, что их просили не гулять в одиночестве. Сперва Димитрий разозлился даже, но рыжая гляделать такою несчастной.
А он устал.
И... старуха, небось, никуда не денется. И морфию ей дадут, несмотря на все Димитрия возмущение, ибо целители славятся своим своевольством. И браслет не вспомнится. Остальное... сделано, что можно, а рыжая одна.
И к стенке жмется.
И лицо у нее такое... но все равно, целовать ее Димитрий не собирался, просто выгулять.
На свежем воздухе.
Матушка его покойная, пока жива была, искренне полагала этот самый воздух лучшим из лекарств, так ему ли спорить? И он не спорил, просто, шел, глядел на нее, серьезную, задумчивую. Вот носик сморщила. Нахмурилась. И тут же поспешно успокоилась, улыбнулась... улыбка у нее хорошая, ясная.
...а на носу пыльное пятнышко.
Любопытный этот нос, лезет, куда не просят... волосы рыжие, только по-разному, на самой макушке темные, что медь, а концах пряди выгоревшие светлеют.
И удержаться, не потрогать, невозможно.
И пахнет от нее чернилами, краской темной, а еще самую малость - свежим ветром.
...ей пойдет белое легкое платье. И зонт всенепременно, на водах без зонта появляться неприлично... Димитрий лодку купит.
С веслами чтобы.
И на весла сядет. А она будет зонт держать, укрываясь от яркого солнца, и морщить носик, и смеяться, и быть может, брызгаться водой.
Но целовать ее Димитрий все равно не собирался. Само как-то получилось... в кустах... в тайном завитке лабиринту, про который знали немногие. Димитрий вот знал, случалось здесь прятаться.
- Что вы делаете? - строго спросила рыжая, только глаза все одно сияли. - Это... это...
- Неприлично?
- И неприлично тоже...
Губы у нее были мягкие. И... какая разница, если никто не видит. В конце концов, и Димитрий имеет право быть немножечко счастливым.