Глава 18

Глава 18

...ее императорское Величество разбирали спутавшиеся пряди. За ночь волосы вдруг потяжелели, сделались темны, ломки. Они царапали ладонь и звенели, стоило прикоснуться гребнем...

- Что случилось? - Анна Павловна провела по прядям ладонью, те слабо вспыхнули и погасли.

- Ничего, просто время... пришло вдруг.

Ее императорское величество не без труда подняло косу на ладони.

- Я все-таки змеиной крови... будь добра, пригласи...

Его императорское величество на зов супруги явились незамедлительно. И пусть пахло от него брагой и еще кровью, но запахи лгали.

Люди лгали.

И...

...может, ошиблась она тогда, много лет назад, доверившись человеку? Зачем было уходить, осталась бы в тихом мире камня, на берегу чудесного озера, в котором плавали безглазые рыбины, а на дне дремали белые цветы.

- Плохо? - он понял без слов, обнял крепко. - Хочешь, увезу? Посажу на корабль и... море огромно, ни берегов, ни краев не видать.

Его шепот унимал страхи.

- Мы поплывем к солнцу... когда оно садится в воды, те окрашиваются золотом, а на поверхность выплывают удивительные существа...

Анна Павловна вышла.

- Почему теперь? - спросила императрица, сама зная, что ответа нет. - Ведь не было признаков... ни одного... в прошлый раз, помнишь, кожа начала шелушиться, чесалась жутко, а теперь вот... ничего... и...

- Сколько времени у тебя осталось? - он перебирал железные пряди.

- Не знаю... может, день, а может, два... я не понимаю... - она никогда-то не любила быть слабой, но рядом с ним позволяла себе. Она уткнулась в его плечо, вздохнула, ощутив на затылке теплую ладонь. И пальцы, которые пробежались по мягким пока чешуйкам.

Превращение шло быстро.

Стремительно даже.

И она не верила, будто бы это было случайностью... не могло быть... а значит... яд? Нет, яд на змеевых детей не действует, во всяком случае ей не известно ни одного такого, который бы был опасен... дар крови здесь защищал надежно.

А если не яд?

Вчера обновили букеты. Их меняют раз в три дня, старые уносят, свежие ставят... что было? Розы? Все знают, что императрица предпочитает именно розы, а лилии вот не любит, больно тяжел душен аромат их...

- Погоди, - Ее императорское величество высвободились из объятий мужа. Два шага к вазе дались с трудом... розы... и опять же розы... колючие стебли переплелись, а цветы, подпоенные магией, раскрылись душистыми шапками. В них и не видать крохотных белых звездочек змеиной травы.

Она потянула тонюсенький, что нить, стебелек.

Кто-то ведь...

Не случайность. Пахнет она пылью и еще сеном, но запах этот убаюкивает, а чешуя расползается по пальцам, старая, блеклая.

- Это... вчера принесли... я и не услышала, - она раздраженно дернула за косу. - И кто-то знал... кто-то знал слишком много.

Император хмурится.

Он тоже понимает, что это все...

...неспроста.

- Я могу погодить, - императрица размяла в руках несчастный цветок, и кожа отозвалась знакомым зудом. - Есть настои, есть яды... если взять мышьяк и корень веретенихи...

- Никаких корней, - император провел пальцами по чешуе.

Ровная.

Гладкая. И уже темнеть начала. К вечеру станет бурой, сыпкой, будто ржавчиною поточенной. И главное, кожу покроет плотно, что кокон.

А после и вправду коконом станет.

Змеевны все ж от змей отличны.

- Тебе надо вниз.

В пещеру, выложенную сырыми глыбинами малахита, которые добывали в далеких Тархейских горах и везли подводами, укутавши в медвежьи шубы, чтобы не застыл камень.

А после купали в молоке.

И ставили, дивясь императрицыной прихоти. Кому надобно подземную пещеру камнем драгоценным убирать? А она говорила с этими глыбинами, гладила их, сращивала одну с другой, пока вся-то пещера до последнего закуточка не обзавелась дорогим убранством.

Люди же...

Нет, он не столь жесток, чтобы убить, но вот подправить кое-что в памяти пришлось. И наградить. И отпустить. А теперь вот неспокойно, а ну как тот, другой, который, как оказывается, талантлив безмерно, нашел? И людей, и память их.

И пещеру.

Ведь неспроста прислали эти треклятые цветы... и поди-ка, пойми, чего хотели. Ладно бы просто спровадить Ее императорское Величество, зная, что линька займет не один день. А если ждут там?

Если...

- Все будет хорошо, - она кривовато улыбнулась застывающим лицом. - Я вернусь. А ты меня дождешься. Ты ведь обещал когда-то.

Обещал.

Только...

- Может, - Его императорское Величество умели принимать неприятные решения, - тебе стоит переждать в другом месте?

- Это... будет дольше. Неприятней, - она тронула струны волос, которые вяло зазвенели. - Но... быть может... ты прав.

Конечно, он прав.

Император он или так.

- А на балу...

- Анну попросишь, - императрица подняла со столика брошь с крупным адамантом. - Ей не впервой.

Авдотья крутила бумажку, мяла, нюхала и вздыхала, и прятала в ридикюль, чтобы спустя минуту извлечь. И вновь крутила, нюхала, мяла...

- Да иди уже ты, - Таровицкая устроилась на подоконнике с пилочкою для ногтей. Та порхала, казалось, едва-едва касаясь розоватых коготков. - Чего маешься?

Одовецкая перебирала травки, которых вдруг стало слишком уж много. Сухие ломкие пучки заняли весь стол, потеснивши и стопку Дарьиных романов, и тетради Таровицкой, и собственную Лизаветы шкатулку.

- Не знаю, - вздохнула Авдотья. - Как-то оно... не знаю... папенька не одобрит.

- Ну если папенька не одобрит... - Одовецкая оторвала пару хрупких головок песчаного цмина, кинула в стопку, добавила лист багульника и еще что-то, по виду напоминавшее кусок сухой паутины. - Тогда да, аргумент...

Пилочка Таровицкой на мгновенье замерла.

- Да что бы вы понимали, - Авдотья смяла записочку, правда, не выкинула, а тут же расправила. - Он же ж... он же ж не просто бабник... он идейный...

- Хочешь, настоечку сделаю одну? - Одовецкая травки растирала деловито, сосредоточенно. И на Авдотью не смотрела, как и на Лизавету, которая сидела в уголочке тихо, стараясь притвориться, будто бы ее вовсе тут нет.

А сердце екало.

И вскачь летело. И останавливалось, чтобы вновь пуститься шальным галопом. И кровь приливала к щекам, выдавая. И казалось, все-то здесь знали, а если и не знали, то всяко догадывались, сколь низко она пала. Подумать только, по кустам целоваться...

И с кем?

Ладно бы с женихом, а так... князю что? Сегодня одну целует, завтра другую, благо, кустов в императорском парке для того насажено изрядно, а Лизавете теперь майся, думай, значил этот поцелуй что-то, или так... еще один... идейный.

- Какую настоечку? - Авдотья шею вытянула.

- Обыкновенную, - Одовецкая добавила в ступку сушеную полынь. - В деревне бабы ее частенько для мужиков гулящих просили. Им это дело начисто отбивало.

Пилочка легла на подоконник.

А в уголочке кто-то закашлялся...

...Дарья.

Точно.

Вот ведь... и знала Лизавета, что она тут, а позабыла.

- А на кой он ей нужен такой будет? - поинтересовалась Таровицкая. - С отбитым этим делом.

Авдотья слегка покраснела и буркнула.

- Он хороший... бестолковый только. И невезучий...

- А теперь еще и кривой, - Таровицкая была настроена поддержать разговор. - Оно, конечно, еще тот шарман выходит, да как бы не боком. Пуля не только глаз выбила. Слышала, что поговаривают, будто его не просто так заперли... в смысле, что он и вправду ту девицу убил... то ли попутал с кем-то, то ли в припадке ярости... это дело, конечно, не мое...

- Не твое, - согласилась Авдотья, мрачнее пуще прежнего, только на Таровицкую эта мрачность не больно подействовала. Она плечиком повела и продолжила.

- Ему ж пуля в мозги влезла. Меня не слушаешь, так хоть вон Одовецкую послушай... а ты скажи, что такое бесследно не проходит.

- Не проходит, - согласилась Одовецкая, вытряхивая растертые травы в мрачного вида склянку. - Но у меня настоечка одна есть хорошая...

- ...от которой последние мозги откажут...

- ...успокоительная...

- Главное, чтоб не упокоительная... хотя... вот у папеньки служил один вой... из хороших, из старых. Смуту прошел и не чурался ни боли, ни крови. А уже после, на охоте как-то под выстрел подлез. Аккурат, как твоему Стрежницкому, пуля в глаз вошла. На излете была... думали, что помрет, а он выжил.

Таровицкая сползла с подоконника и, скинув туфли, потянулась. Огляделась. И вдруг кувыркнулась, встала на руки. Кто-то в углу охнул.

Дарья.

Лизавета моргнула. А вроде ж сидела, взгляда с Дарьи не сводила, но поди ж ты, та вновь умудрилась исчезнуть, чтобы появиться.

...и главное, у князя спрашивать неудобно. Намерения... какие у него могут быть намерения? Вон во дворце сколько красавиц и родовитых, и богатых, и... помоложе, чего уж тут. И значит, просто приключение.

Романтическое.

Из тех, о которых в романах пишут. Только в романах все всенепременно свадьбой заканчивается, иначе цензура этакое непотребство не пропустит, а у Лизаветы... какой у нее выбор, руку на сердце положа? Отвергнуть эти ухаживания, которые и ухаживаниями-то не назовешь, а после остаток жизни сидеть и думать, как бы оно могло сложиться, если бы...

...или не отвергать?

Позволить себе, наконец, хотя бы маленькую любовь... или не любовь, а как ныне принято говорить, увлечение?

И пусть продлится оно неделю.

Или две.

Или даже целый месяц... месяц - это достаточно долго. Хватит, чтобы в человеке разочароваться.

...или прикипеть всем сердцем.

Нет, прикипать Лизавета решительно не желала, а то увлечение закончится, и как ей жить дальше? Одно дело, когда со светлой памятью о приключении этаком, и другое - с разбитым сердцем.

- Он мрачен сделался... прежде тоже особо общительным не был, - Таровицкая сделала несколько шажков на руках, прежде чем встать на ноги. Юбку одернула, чулочки поправила. - Что? Я как-то в детстве к бродячим артистам сбежала. Неделю прожила, научилась вот на руках ходить и еще ножи кидать. Папенька как отыскал, то выдрал...

Одовецкая лишь головой покачала и в свою склянку плеснула мутной жижи. Сунула стеклянную палочку, поболтала, размешивая чудное зелье.

- Так вот, дядька Панкрат чудить стал. Бывало уйдет и несколько дней нету, и главное, папенька спрашивает, где был, а дядька только отнекивается, мол, на зайца ходил или волчий след искал. Его жалели, конечно, как же, раненый... а после жаловаться пошли, что бабы по деревням пропадают... по первости думали, конечно, по-всякому... сбежала или вон медведь задрал, или...

Она вдруг помрачнела.

- Он свою жену убил. И дочек. Давно убил. Разделал и в погребе спрятал. Всем врал, что к сестре поехали, в гости... мало стало... его над телом и взяли... он как зверь... мне этого не говорили, да только я слушать умею. Целитель сказал, что это из-за пули все. В мозгу что-то там задела, был человек, а стал... папенька ему сам голову отсек.

- Бывает, - Одовецкая потрясла склянку, зелье в которой постепенно приобретало темно-зеленый цвет. - Мозг и вправду весьма сложная структура и повредить его легко, но известны совсем иные случаи. У нас при монастыре жил один человек... так вот, он когда-то известный всей округе буян был. Жену бил. Детей гонял, его на каторгу не раз грозили отправить, но не успели. В кабаке череп проломили. Так вот, после того он пить бросил, курить бросил, стал говорить о душе... вспомнил вдруг язык латинянский, а еще древнегреческий...

- Вспомнил?

- Он говорил, что вспомнил, что будто пелена с глаз упала. И главное, прошлую свою жизнь он помнил распрекрасно. У жены на коленях просил прощения. Дочерям ноги целовал... его и отправили в монастырь, сочли за блаженного. Только он не тот блаженный, которые юродивые. Отнюдь... работал в монастырской библиотеке. Рукописи старые переводил. Оказалось, он знает семь языков, два из которых матушка-настоятельница полагала исчезнувшими, а он вот... она о нем писала. Вызывала целителей... и да, диагноз ему не поставили, а лечить не посмели, чтобы не спугнуть. Правда, время от времени ему голова болеть начинала, он тогда дюже пугался, что дар утраченный потеряет и станет прежним. Но пока вроде не стал. Поэтому, соглашусь, что повреждения мозга порой имеют весьма необычные, скажем так, последствия...

- А у нас, - подала голос Дарья, и вновь пространство вокруг нее будто бы задрожало, отступая, позволяя разглядеть хрупкую и где-то нескладную ее фигурку. - Женщина одна... была... у маменьки в поместье... вышивальщица отменная. Ей муж по пьяному делу голову проломил, так она совсем дурочкой стала. Ни имени своего, ни детей, ни людей... никого не запоминала, не узнавала, только вот узоры. Вышивать стала лучше прежнего. Матушка ее в дом велела взять...

Все вздохнули.

И Лизавете подумалось, что Авдотью ей тоже жаль. И у нее любовь непонятная, ненужная никому, ни самой Авдотье, ни Стрежницкому... вдруг он и вправду переменится, только поди-ка угадай, в какую сторону.

- Хочешь, - предложила Лизавета, понимая, что дальше не может оставаться в этой комнате, - я с тобой схожу?

- Хочу, - Авдотья записочку расправила. - А он... он тоже дурачок... все они дурачки.

- Кто?

- Мужчины. Только ничего, у меня на двоих ума хватит.

И Лизавета ей поверила.

А еще позавидовала. Ей бы Авдотьиной смелости, и еще веры, что все всенепременно сложится и...

У кого-нибудь сложится, это да.

Всенепременно.

К Стрежницкому Лизавета даже заглянула, пожелала доброго дня и еще пряников, которые удалось выпросить у кухарки. А то ж право слово, не идти же к больному и с пустыми руками? Следовало сказать, что выглядел Стрежницкий много лучше прежнего. Да, одна половина лица все еще оставалась будто бы слегка отекшей, посеченной мелкими шрамиками, да и черная глазница добавляла жути, но... хотя бы перестал походить на умирающего.

- Знаете, - Лизавете вдруг сделалось неудобно.

Лишняя она тут.

Вон, Стрежницкий с Авдотьи взгляда не сводит, и главное, смотрит, словно умирающий на живую воду... и поди-ка, угадай, сам по себе он или это пуля виновата. Хотя Одовецкая вроде говорила, что пулю вытащили.

И Авдотья.

Молчит.

Села напротив и...

- Я, - Лизавета отступила к двери. - Я тебя там подожду. Ладно?

Авдотья рассеянно кивнула. Небось, уже жалеет, что Лизавету с собой взяла. И ничего. Лизавета никому не расскажет.

И смеяться не будет.

И вообще, дай Боже, сложится хоть у кого-то жизнь.

На лестнице дуло. Сквозило, странное дело, и сверху, и снизу, и от сквозняка этого разом стало холодно. Лизавета обняла себя за плечи и огляделась.

Никого.

То есть, охрана имеется, вон, прилипла к стене, лица мрачные, сосредоточенные, а на чем - поди-ка, догадайся. И грозны, грозны... Лизавета сделала шаг вверх.

Про башню эту в народе всякое сказывали.

Про духов неупокоенных.

И про людей, замученных здесь за грехи малые. Ну или не очень малые - тут народная молва закономерно расходилась. А после и сходилась на том, что все одно от башни этой одно зло.

- Лизавета, - раздался шепоток, заставив Лизавету вздрогнуть. - Лисонька моя...

- Мама?

Быть того не может.

Один из охранников дернулся было, но тут же замер, и взгляд его, что характерно, остекленел.

- Лисонька моя... - голос звучал так явно, так близко. И надобно всего-то на пролет подняться, тогда Лизавета сама увидит.

Кого?

Матушка мертва. Лизавета ее хоронила. Сама выбирала платье, сама украшала волосы хрупкими заколками. Сама обувала специальные туфли, потому как в обыкновенные матушкины ноги не лезли. И стояла, глядела, как опускают гроб.

Кидала первую горсть земли.

- Лисонька. - ныне в матушкином голосе слышался упрек. - Нельзя же быть такой недоверчивой. Порой случаются чудеса.

Случаются.

Где-то там.

- Упрямая моя...

Неужели она настолько твердолоба, что вот так, даже не попробовав, откажет себе в праве на чудо? Разве не достойна она? Разве...

Ступеньки сами ложились под ноги, и вот уже Лизавета поднялась на один пролет.

На второй.

И на третий.

- Лисонька, - матушкин голос звал, манил. - Бедная моя девочка, ты так устала... нельзя было взваливать на тебя все это.

Что-то будто бы коснулось волос, заставив Лизавету обернуться. Никого. Ничего. И... и даже если это дух, то что ему во дворце делать? В башне проклятой?

- Много вопросов. Никогда не умела ты просто верить...

Не умела.

А вот и дверь ржавая, которой бы запертою быть, она же стоит, приоткрыта, манит Лизавету. Ну же, совсем немного осталось. Неужели не хватит смелости?

Не хватит.

Лизавета остановилась, мотнула головой, пытаясь отделаться от этого назойливого - матушка никогда-то назойливой не была - шепотка. Нельзя идти дальше, а надобно бы позвать кого.

- Эй, - голос ее пронесся по башне и утонул в каменных стенах. Показалось, сама башня вяло встрепенулась, но и только.

- Лисонька, - матушка возникла за спиной. Лизавета точно знала, что она стоит там, в обыкновенном своем клетчатом платье в пол. Она так и не привыкла к новой моде, полагая ее чересчур уж распущенной. А платье это любила.

Клеточка синяя.

Красная.

Пуговки перламутровые. Кружевной воротничок. Матушка его стирала сама и замачивала в крахмальной воде, чтобы после отгладить. Воротничок делался колюч, но так и надобно.

Волосы зачесаны гладко.

На губах легкая улыбка.

- Бедная моя девочка...

Оборачиваться нельзя, иначе матушка исчезнет. А ведь Лизавете не хочется, чтобы она уходила? Конечно, нет. Ей напротив нестерпимо хочется, чтобы матушка осталась. Коснулась волос. Обняла. Прижала к себе. Сказала, что все-то будет хорошо.

- Все будет хорошо, - прошептала матушка чужим голосом.

И Лизавета упала.

Она хотела отскочить, только тело вдруг отказалось повиноваться. Единственное, что вышло: упасть, покатиться по грязной крыше, обдирая локти. И быстрая эта боль принесла облегчение. Лизавета перекатилась на бок, встала на четвереньки.

- Ну и дура, - раздался на редкость холодный голос. - А могла бы умереть спокойно.

Умирать Лизавета не собиралась, она извернулась, нащупывая гладкую рукоять ножа. И дала себе зарок, что если выживет, то всенепременно сходит, отблагодарит за науку.

Пинок под ребра выбил дух.

Но нож Лизавета не выпустила. Она отползла, преодолевая навязанную тяжесть. Будто небо на плечи упало и того гляди, раздавит.

Женщина не спешила.

Она позволила Лизавете встать на четвереньки, и ударила вновь, в живот. Не сильно, лишь показывая, что уйти не получится. А Лизавета и не собиралась.

Кричать?

Не услышат. И...

- За что? - спросила она, не особо надеясь получить ответ, а заодно уж вглядываясь в лицо незнакомки. А то плыло, менялось. Вот проступили знакомые черты.

Анна Павловна.

Только уродливая. Темное родимое пятно расползлось, захватив половину щеки, поднялось к глазам и... и вот уже знакомая фрейлина, та самая, которая сопровождала их к пустырю... и дама, чей голос Лизавета слышала, и не только голос. Кажется, именно она задыхалась от ненависти к императрице... неужели это истинное лицо?

- Ты и мизинца ее не стоишь, - цепкие пальцы впились в волосы, дернули, заставив Лизавету собраться. А по нервам ударил внушенный страх.

Бежать.

Ей не спастись, если Лизавета останется. Только бежать. Туда, к краю, за которым свобода. И умирать не так страшно, как глядеться в черные глаза...

...Лизавета поднялась, чувствуя, как пошатывается. Ноги сами отступили.

- Сопротивляешься? Зря... это бесполезно, - женщина не собиралась отпускать Лизавету. То ли не верила в собственные силы, то ли просто получала удовольствие от происходящего. - Ты ведь на самом деле хочешь умереть, правда?

И в глаза заглянула.

А Лизавета поняла, что еще немного и полностью подчиниться. Она должна была... уже должна бы... она...

Она ударила, как ее учили.

Снизу вверх, целясь в мягкий живот, вдавливая коротенький ножик, не думая о том, что сил не хватит... вовсе ни о чем не думая. И бездна отступила. А женщина покачнулась.

Она стояла.

Удивленная.

Пораженная даже... стояла и держала Лизавету за волосы. Точнее уже держалась, потому как в животе ее торчала кривенькая рукоять самодельного ножа. И женщина трогала ее свободною рукой, трогала, точно так и не могла поверить.

- С...сука, - сказала она, а Лизавета оттолкнула ее, высвобождаясь. И поспешно отошла от края, потому как мало ли, вдруг да соберется с силами, и тогда... - Он не заслуживает... счастья не заслуживает... все равно... достанут... я завещала, чтобы мучился... он проследит, мальчик мой... он...

Она вдруг замолчала.

Встрепенулась.

И одним рывком, каким-то безумным, ломаным, словно телом этим завладела совсем иная, нечеловеческого свойства сила, добралась до края. Села. И засмеялась.

А после рухнула в бездну.

И наверное, это было страшно, а еще безумно, потому как иначе не объяснить, почему Лизавета засмеялась тоже. И даже желание возникло последовать.

Острое такое.

Чужое.

Но с ним Лизавета как-то справилась, а со смехом вот не смогла.