Глава 19

Глава 19

Стрежницкий растерялся.

Вот ведь.

И сам звал, если подумать, только не надеялся особо, что придет. А она взяла и пришла, села у окна, разглядывает этак, с насмешкой скрытой, только вот не обидно.

- Гм... доброго дня, - молчание становилось невыносимым, зато память благодарно попритихла. Авдотья же кивнула и уточнила:

- Женишься?

- На ком? - счел нужным поинтересоваться Стрежницкий, а то ведь мало ли...

- На мне, само собой. Я папеньке отпишусь. Только сначала повенчаемся, а то еще пришибет на радостях... - Авдотья потерла кончик носа. - Но он отходчивый... поорет и успокоится.

Стрежницкий кивнул.

Точно.

Отходчивый.

На Авдотью, может, и поорет, хотя... нельзя на нее орать. Она же еще дите совсем, если разобраться, вот и набрала себе в голову.

Свадьба.

Любовь.

И понимать не желает, что, хотя свадьбу сыграть - дело недолгое, но для любви Стрежницкий не приспособлен. Нет, он умеет быть обходительным и всякие глупости говорить, до которых женщины охочи. Притворяться милым.

Играть в возвышенные чувства.

Но только играть. Да и то... раньше он хотя бы в зеркало на себя глядел без отвращения, а теперь что? Этакую рожу каждый день поди-ка, вынеси.

- Зачем тебе? - он поерзал.

Как-то похолодало, что ли? Впрочем, в этих покоях и в самую жару было прохладно. Однако вот потянуло сквозняком по ногам, будто дверь заскрипела, и вздох раздался такой, горестный.

Авдотья не шелохнулась.

Не услышала?

Стрежницкий поднялся, придерживаясь за подлокотник массивного кресла.

- Зачем? Может, я в тебя влюбена.

- Пройдет, - он сделал осторожный шаг, стараясь выглядеть неуклюжим. Вздох раздался вновь. Авдотья же... определенно, не слышит.

- Уже десять лет не проходит, - буркнула она, потянувши за хвост шелкового шарфика, который змеею обвивал тонкую ее шею.

Потянуть бы.

Осторожно сперва... она удивится, а потом испугается.

- Может, ты просто плохо меня знаешь?

- Плохо? - Автодья следила за ним превнимательно. - Я знаю, что ты редкостная скотина, что ни чести, ни совести... во всяком случае, так говорят. У нас в гарнизоне один... поручик... очень честный человек, совестливый, да... его всем в пример ставили. А что жену колотит почем зря, так это потому как она не соответствует светлому образу, позорит тем, что дочек рожает.

Платочек ласкал бледную кожу.

Ну же, это будет интересно. Это будет почти как прежде... ему ведь понравилось тогда? Смотреть, как она задыхается, как боль искажает черты лица, как утрачивают они всякое сходство с человеческими.

- А ты вот, хоть и скотина, но не слышала, чтобы кого-то пальцем тронул.

- А если не пальцем?

- Не пытайся казаться более пошлым, чем ты есть, - поморщилась Авдотья. - Я ж в гарнизоне росла, думаешь, не наслушалась... всякого?

- От кого?

- Хватало, - она отмахнулась. - Дураков везде есть. От некоторых и папенькин чин не спасет.

Стрежницкий кивнул, сделав заметку поискать в том растреклятом гарнизоне дураков, а как найдет... кривой или нет, но руки, небось, дело не забыли.

И еще шаг.

Остановиться, будто бы дыхание переводя... и глядеть... этому фокусу его Михасик научил, которому случалось на паперти стаивать. Один глаз влево глядит, другой - вправо, и рот приоткрыть. Выражение лица получается на редкость дебильноватое, если еще слюну пустить, то никто и не подумает, что дурачок блаженный вовсе не так уж блажен.

Слюну пускать Стрежницкий поостерегся.

Авдотья же моргнула, но и только.

- Сам подумай, - спокойно продолжила она. - Жениться тебе все равно придется, и ты наверняка об этом думал. Искать станешь. Найдешь какую дуру, которую родители без приданого пристроить рады будут. Она тебя в слезах о своей загубленной жизни утопит.

И еще шаг.

Кресло.

Спинка высокая, Авдотья же сидит прямо, руки на коленях сложила, только вот под левой поблескивает металл короткорылого револьвера. В глаза глянула и усмехнулась.

Вот же, бесова девка!

- А мне папенька тоже кого-никого подыщет... еще год-другой даст погулять, а там тетка с него не слезет. Будет пугать, что старой девой останусь. И осталась бы. Невелика беда, но нет же... и ладно, если муженек попадется разумный, а то же ж всяких хватает. В иных дури куда больше, чем в тебе...

От нее пахло свежестью.

Грозой, которая приходит с севера. Косматыми тучами и ветром. Запахом хвои, что становится тяжелым, навязчивым, будто предупреждая о скорой буре.

...а в голове билась навязчиво чужая мысль:

- Убей.

Будто на ухо шептали. И стояла она, проклятая его невестушка, за плечом, и чувствовал Стрежницкий и присутствие ее, и тяжесть руки, и холод исходящий, и невозможность всего этого. Чувствовал...

Он медленно наклонился, опираясь на кресло.

- Так женишься? - уточнила Авдотья. - Поверь, я куда лучший вариант, нежели Лизавета... тем более, что на нее князь глаз положил, а он своего не упустит.

- Женюсь, - пообещал Стрежницкий, рывком опрокидывая кресло вместе с Авдотьей, и она, кувыркнувшись, ловко, по-кошачьи, встала на ноги.

Коротко рявкнул револьвер.

И кажется, пуля почти коснулась щеки Стрежницкого. Рассыпалось искрами ощущение чужого присутствия, и голос ослаб.

- Не попала, - Авдотья поднялась с пола. - Ты как?

- Живой, - мрачно произнес Стрежницкий. Голова вновь заболела и так назойливо, тяжко, будто гвоздь в макушку вогнали. Он и чувствовал этот гвоздь, пробивший череп, застрявший внутри, и хотелось сунуть пальцы в глазницу, расширяя рану, и не важно, какой ценой, однако добраться до гвоздя, до... - А ты всегда на свидания с револьвером ходишь?

- А то, - она подошла и подала руку. - Жизнь она такая... непредсказуемая. А с револьвером всяко легче. Одовецкую кликнуть?

- Навойского... потому что...

Голова кружилась.

И перед глазами плясали цветные пятна.

- Позову, - серьезно ответила Авдотья. - А ты давай, присядь, герой... вот же на мою голову... и на минуту тебя оставить одного неможно. Теперь и не оставлю. Вечером повенчаемся, а на ночь...

- Вечером?!

- Передумал?

- Авдотья!

- Чего? Да сядь ты уже, бестолочь... я же говорю, лучше меня все равно не найдешь!

- Зато ты найдешь, - головная боль мешала сосредоточиться. Жениться? Да куда ему... ему, может, осталось не так и долго. И вообще он вдвое, если не втрое старше.

- Ничего, мужчине это простительно.

Это он вслух говорит?

- Говоришь, хотя похоже, что бредишь... - прохладная ладонь коснулась лба. - Лихорадки нет... помнишь, ты мне куклу привез? Красивую... личико белое, фарфоровое... и платье такое... ни у кого такой не было. Я ее во двор вынесла, похвастать хотела, так мальчишки разбили... я плакала.

- Не помню.

- Ничего... ты мне сказал, что плакать - дело бесполезное, обидчиков наказывать надо.

- И тогда ты в меня влюбилась?

Боль уходила, что вода в песок.

- Нет. Потом. Позже... мне тринадцать было. Первый вечер... представление... мне платье шили, только все вокруг говорили, что сидит оно плохо и танцевать я не умею, что вообще мне бы мальчишкою родиться, потому как девка из меня не вышла.

- Идиоты.

- Еще какие, - охотно согласилась Авдотья. - Я боялась... я не хотела выходить из комнаты, а папенька злился, думал, что я капризничаю. А ты пришел и сказал, что прячутся только трусы и вообще... ты со мною танцевал.

- И ты влюбилась?

- Мне было тринадцать! А ты был красивым. Правда, говорили про тебя всякое... я за эти разговоры одной... мышиного помету в настой для волос подкинула. Что? Она сама хвалилась, что потом гуще стали.

Смеяться было больно.

- Я не дура. Я знаю, что ты меня не любишь. И сомневаюсь, что полюбить сможешь. Из тебя это выпалили. И не считаю, что моей любви на двоих хватит. Просто...

...сложно.

И его едва не убили, точнее Стрежницкого едва не заставили убить вот эту девчонку, которая, пусть и повзрослела, а от наивности не избавилась.

- Изменять ты мне не станешь. Нагулялся до зубовного скрежета. Ограничивать в чем-то... разве что совсем уж в непотребном. Бить и обижать тоже... и если повезет, то мы с тобой уживемся.

- А если нет?

- Разведемся, - Авдотья руку убрала. - Чай, не древних родов, чтобы развода чураться... так что, женишься? Или мне папеньке наврать, что ты меня соблазнил?

И вот поди-ты, пойми, шутит она или всерьез.

Стрежницкий вздохнул и сказал:

- Ты ж не передумаешь?

- Нет.

- Тогда что мне остается?

...про Лизавету они вспомнили, просто... немного позже, чем стоило бы.

...она расшиблась, женщина с на редкость неприметным лицом. И как ни странно, но лицо это уцелело, будто смерть желала подыграть Навойскому. Димитрий стоял над телом, разглядывая правильные, однако все одно некрасивые черты.

Нос тонок.

Глаза темны. В небо глядят, и покойница усмехается, правда, изо рта темною змейкой кровь выползает, а она все равно усмехается.

Мертвая.

Хорошо, иначе Димитрий сам бы ей шею свернул. Вот, значит, кто...

- Уносите, - велел он, отступая. Задрал голову, башню разглядывая. Надо же, снизу она кажется куда более высокой, чем на самом деле. Пузатая, будто бы наклонившаяся, того и гляди, осядет, осыплется темною грудой камня.

Сверзнись кто сверху...

...рыжая сидела в какой-то коморке, сжавшись в комочек, и мелко дрожала. Она смотрела на свои руки, на которых застыли пятна крови.

Чужой.

- Она испытала сильнейшее нервическое потрясение, - сказал целитель, приставленный к рыжей. Он разминал руки, и тонкие пальцы шевелились, и движения их вызывали тошноту. - В совокупности с ментальным воздействием оно привело к тому, что девушка пребывает в шоковом состоянии. Ей настоятельно рекомендован покой и строгая молочная диета. Никакого мяса. Никаких потрясений.

- Почему? - голос рыжей звучал глухо.

- Потому что нервная система женщин куда более хрупка, нежели мужская...

- А мяса почему нельзя?

- Потому что оно тлетворно влияет на естественные процессы, происходящие в женском теле.

- Дурак, - сказала рыжая с печалью. И целитель обиделся. А Димитрий согласился: как есть дурак. Впрочем, главное, что она ожила.

Заговорила.

И если ей мясо надо, Димитрий велит принести с кухни.

- Это шок, - целитель пощупал Лизаветин лоб, а Димитрий поймал себя на мысли, что ему до невозможности хочется надавать этому типчику по рукам.

Чтоб не тянулись, куда не просят.

А то ведь... ишь... вырядился... и не в форме, но в пиджачке клетчатом двубортном и с карманами. Шейный платок карминовый, рубашка лимонная. Кольца на пальцах поблескивают.

Красавчик.

- Я сейчас дам настойку...

Лизавета отчетливо вздрогнула и попросила:

- Не надо. Я... я сама успокоюсь. Без настойки... настоек... всяких, - она поежилась. - Она ведь... она...

- Погибла.

- Мне жаль.

- Мне нет, - Димитрий выразительно покосился на дверь, и целитель фыркнул, выражая глубину своего негодования. Впрочем, сочувствовать было некому. - Она собиралась тебя убить, понимаешь? И не только тебя... возможно, на ее совести те девушки.

Вздох.

И острые плечи.

- Холодно? - Димитрий накинул свой пиджак, вернее не совсем, чтобы свой, но достаточно разношенный, чтобы быть мягким. И вполне себе теплый. - Я здесь закончил. Дальше без меня справятся. Идем?

Он подал руку.

И рыжая приняла. Пальцы ее мелко дрожали. Она шла, не глядя перед собой, всецело доверившись, и лишь в покоях Димитрия словно очнулась ото сна, огляделась.

Вздохнула.

- Слухи пойдут, - сказала она с какой-то непонятной обреченностью.

- Пусть идут.

- Пусть, - рыжая позволила усадить себя в кресло, а вот пиджак не отдала, поэтому Димитрий просто накинул плед поверх. А она сняла туфли и забралась в кресло с ногами, укуталась в плед так, что лишь любопытный нос торчал. И рыжие прядки. - Я... я никого никогда не убивала. Я не хотела убивать. Просто, чтобы она замолчала... думала, если ей будет больно, она не сможет... не сосредоточится... я...

- Ты все сделала правильно.

- Нож взяла и...

- И хорошо, что взяла, -- Димитрий провел рукой по всклоченным ее волосам. - И правильно. Я лучше ее похороню, чем тебя...

...только допросит сначала, благо, некромант передумал помирать, а стало быть, при толике везения Димитрий получит ответы на кое-какие вопросы...

Рыжая всхлипнула.

И разревелась.

Она плакала так искренне, самозабвенно, что Димитрий просто не смог остаться в стороне. Она была теплою и мягкой, и пахла башней, а еще немного кровью, но это временно.

И обнимать ее нравилось.

И то, как сама она прижимается к нему, будто ищет защиты. И вообще... и когда она все-таки успокоилась, Димитрий сказал:

- А отдохнуть тебе в самом деле не мешает.

Сонное заклятье, легкое, такое плетут для детей, легонько коснулось бледной кожи. Димитрий поднял девушку, на секунду задумался: совесть требовала отнести рыжую в ее покои, но здравый смысл подсказывал, что там будет не безопасно.

А потому...

Слухи?

Пускай попробуют. И на слухи управа найдется. А Димитрию будет спокойней.

...она ждала в парке.

Сидела.

Вставала. Начинала ходить по тропинке, впрочем, быстро останавливалась, будто устав. И вновь садилась на самый край изящной лавочки. Поставленная в тени розового куста та была почти незаметна со стороны.

Она ждала.

И терзалась, почти решалась уйти, однако продолжала цепляться за робкую надежду, что все будет иначе. Она...

- Хватит, - сказала она, ощутив присутствие за спиной. - С меня хватит... я не хочу больше.

Шеи коснулись холодные пальцы. И незнакомый - всегда-то он играл с нею - голос спросил:

- А с чего ты решила, будто твои желания что-то значат?

- Ни с чего, - она отстранилась. - Я... я разрываю договор.

- Это не в твоих силах.

- Я его не заключала!

- И что?

Ему нравилось играть с ней, глупой девочкой, которой позволили поверить, будто она что-то значит. А на деле...

- Ты все равно меня убьешь. Потом. Позже. Когда я стану не нужна, - она старалась говорить спокойно, но голос все равно предательски дрожал. - Тебе был нужен лишь мой дар, верно? Слушать. Искать... находить тех, кто...

Пальцы скользили по шее.

Вверх.

И вниз.

Они задержались возле уха, и дышать стало тяжело. Воздух сгустился, облепил ее, став плотным, как вода...

- Хватит, - попросила она, но ее вновь не услышали. Ему нравилось играть.

Всегда нравилось.

- Ты... ты хотел знать, что здесь происходит... и я знала... я рассказывала тебе обо всем... я не думала, зачем тебе это... зачем бредни Кульжицкой... или нелепая влюбленность той другой девочки... или... Цветана... я просто делала, что мне говорят.

- И умница.

Когда перед глазами потемнело, воздух вернулся, вернее ей позволили дышать. Пока. Она ведь была еще нужна.

- Я сумела приблизиться к нему... и... у меня получилось. Он даже меня запомнил!

- Какое достижение!

- Ты собираешься убить его... я не хочу в этом участвовать. Только не в этом!

Молчание.

- Я... я пришла сказать, что... ты можешь убить меня. Прямо здесь и сейчас, но... я больше не буду тебе помогать! Я не хочу... и не стану.

- Дурочка.

- Какая есть, - огрызнулась девушка. - Но ты... я не позволю больше запугивать меня. Я...

- Такая храбрая, но бестолковая дурочка... не позволишь? Хорошо. Значит, ты не испугаешься меня? Отлично. Мне бы не хотелось, чтобы моя будущая жена меня боялась. А еще не хотелось бы оставлять ее сиротой... мир так непредсказуем, так опасен...

Дарья стиснула кулачки.

Поддаваться нельзя.

Ни в коем случае.

- Мне будет грустно, если с родителями что-то случится... ты же не хочешь этого?

Нет.

Но с ними в любом случае что-то да случится. Мама не знает точно, но догадывается о многом, а молчать она не станет, даже ради него... и ради Дарьи. Папа... папа полагает, будто все в порядке, но это тоже иллюзия.

- Неужели не жаль их?

- Жаль, - рядом с ним тяжело находиться, и странно даже, как это прежде Дарья не замечала этой тяжести. Слепа была. Глуха... решила, будто вот она, любовь.

Или за нее решили.

С него бы сталось, тогда почему...

- И братьев не жаль? Они тебя так любят, так заботятся... переживают... готовы на все... - он играет. И не кажется разозленным. И стало быть...

...все не так, как ей виделось прежде.

И быть может бунт этот ее нелепый тоже ему на руку?

- Не дрожи, - он отступил. - Не трону. Все же нас слишком многое связывает. А что до прочего, то ни к чему я тебя принуждать не стану. Все, что нужно, ты уже сделала. Знаешь, змеи очень любят камни. Теплые. Редкие... ты у меня, если разобраться, еще та редкость. И плакать не стоит. Все у нас будет хорошо... у нас - будет.

Он коснулся волос губами, и это прикосновение, легкое, некогда заставлявшее сердце биться чаще, теперь показалось отвратительным.

- От тебя требуется немного. Быть искренней. Ты же у нас способна на этакую-то малость?

Дарья стиснула кулачки.

Она...

Она сбежит.

Сегодня же.

И отцу напишет. Расскажет обо всем. Он... он сильный и поймет. Поможет. Давно следовало бы рассказать, только она забывала. Это тоже часть дара, только чужого. Дарья вот терялась, а он умел делать так, что люди забывали о важном.

Или не важном.

Главное, сейчас он ушел и... и знает ли о побеге? Догадывается, наверное. Он хорошо изучил Дарью, как и всех прочих. И значит, понять, что она сделает, несложно... и не получится ли так, что именно побега от нее и ждут?

Или...

Она стиснула виски ладонями.

Плохо. И будет еще хуже. И... письмо до отца не дойдет. У него не так много друзей, но и тех, которые есть, хватит, чтобы об этакой мелочи позаботиться. За Дарьей тоже присмотрят, но она больше не боится... настолько ли не боится, чтобы не смолчать?

Сердце заныло.

Скажешь и...

...и промолчишь, легче не станет. Вот как ей быть?