Глава 20
Глава 20
Лизавета пришла в себя не сразу. Она то просыпалась, то открывала глаза, видела пыльный кусок балдахина и посеревший потолок, край окна, за которым сияло солнышко, и вновь падала в душноватый тягучий сон. И опять же просыпалась.
А потом сон, тяжелый, муторный, вдруг взял и закончился. И Лизавета очнулась.
В чужой комнате.
В чужой постели.
И мужчина, дремавший в кресле возле этой самой постели, тоже был чужим. Совершенно. Как бы ни хотелось иного. А ведь хотелось. Встать. Протянуть руку. Коснуться волос. Сказать что-нибудь такое, на редкость уместное, чтобы он улыбнулся и...
...и впору на романы переходить, те, в которых одна несчастная и очень бедная сиротка встречает мрачного графа, не знающего любви, чтобы навсегда изменить его жизнь.
Лизавета шмыгнула носом от жалости, то ли к сиротке, то ли к невинному графу, не знающему пока, какие испытания приготовила для него судьба, то ли к себе самой из-за глупостей, что в голову лезут.
Придумается же.
Хотя...
Если «Сплетникъ» закроют, как один из вариантов, почему бы и нет.
- Как вы себя чувствуете? - поинтересовался Димитрий, не открывая глаз. А сонным он выглядел как-то... мягче, пожалуй.
- Не знаю пока, - честно ответила Лизавета, прогоняя от себя призрак будущего романа, где влюбленный граф раскаивался в былых прегрешениях, клятвенно уверяя гордую сиротку, что более никогда...
Что именно он «никогда» Лизавета не знала.
- А когда узнаете? - Димитрий открыл глаз.
Левый.
Сонный.
- Понятия не имею. Но... почему я здесь? Не поймите превратно, но это как-то... неправильно.
- А где правильно?
- У целителей...
- К ним попадать не стоит, - сказал князь Навойский, открывая и второй глаз. - Уж поверьте мне... к ним если попадешься, то после не выпустят, пока всецело не излечат. А процесс это долгий, муторный... и настойки их... отвратительные.
Тут Лизавета согласилась. Не то, чтобы отвратительные, скорее уж сомнительного, как выяснилось, свойства.
- Но...
- Ты за меня замуж выйдешь, - Навойский поднялся. - На балу объявим о помолвке, и никто ничего дурного не подумает... точнее подумают, конечно, но языки попридержат.
- Это вы мне предложение делаете? - уточнила Лизавета, на всякий случай одеяло повыше подтягивая. Лежала она в постели, что характерно, в одной сорочке и судя по вышивке, предназначенной вовсе не для того, чтобы прилично в ней болеть.
- Это я тебя в известность ставлю.
Книжный граф подленько захихикал, но заткнулся. Ему предстояло предложение делать романтично, в цветочных кущах и с кольцом фамильным.
- А если я против?
- А ты против? - Навойский изогнул бровь.
- Я вас плохо знаю!
- Вот будет время узнать получше... целая жизнь.
Только, мнится Лизавете, может быть она короткой, хотя и полной событий, правда, от любви далеких. А в роман надо будет приключений добавить, опасностей всяких там смертельных, читательницы это любят, главное, чтоб герой героиню красиво спасал.
- У меня приданого нет, - возразила Лизавета. А Димитрий отмахнулся:
- У меня есть.
- И титула!
- Свой имеется.
Нет, не может быть, чтобы он всерьез... он же ж... кто он, а кто Лизавета? Это шутка и крайне дурная, если так...
- Успокойся уже, - Димитрий сел на кровать и руку Лизаветину взял, правда, вовсе не затем, чтобы поцелуями покрыть. Пульс сосчитал.
Хмыкнул.
Произнес с немалою обидой:
- А мне казалось, что я завидный жених.
- Завидный, - согласилась Лизавета, руку под одеяло пряча. - Очень завидный. Только... вы же понимаете, что я... и вы... и будут говорить...
- Пускай себе говорят.
- Нет, - она тряхнула головой. - Неправильно все это... понимаете, сейчас тут происходит... всякое происходит... и я тут... и вы... и кажется, что это любовь. А потом все закончится, и вы поймете, что не такую жену себе искали. И при дворе меня не примут. Точнее примут, куда денутся, только... я здесь не приживусь. Не мое это.
- А что твое? - он спросил это без раздражения, без злости, с искренним любопытством и... сочувствием?
Лизавета зажмурилась и призналась.
- Я не знаю.
- Чаю хочешь? - Навойский поднялся. - Тебе и поесть не помешает, сутки спала.
- Сутки?!
Завтра, выходит, бал... а у нее гость не обихожен и вообще...
- Не волнуйся, твоего зануду заняли. Там халат лежит. И вообще, пользуйся, чем надо. А чего нету, то и говори, принесут...
...и стало быть, тайны в Лизаветином местонахождении нет никакой. Она вздохнула, пытаясь вызвать к себе жалость, но не вышло. Придуманный граф кривлялся, а сиротка, девушка на редкость непоколебимых моральных устоев, укоризненно качала головой: эк Лизавету угораздило-то.
Теперь ей и в самом деле только жениться.
В смысле, замуж выходить.
И тетушка порадуется, давно уже отчаялась пристроить Лизавету в хорошие руки. В ванной перед зеркалом, в котором отражалась растрепанная девица с опухшим лицом Лизавета призадумалась, можно ли руки Навойского считать в достаточной мере хорошими и что будет, если она согласится.
Выйдет замуж.
Переедет во дворец... и... дальше что? Димитрий, как работал, так и продолжит работать, в этом деле жена не помеха. А Лизавете что? Вечера.
Суаре.
Салоны.
Наряды и шляпки. Те самые выставки георгин, скачки и почти неприличные для дам благородного сословия петушиные бои. Дети, которых передадут в чужие руки, ибо собственными воспитывать некомильфо, и вообще при дворце детям не место.
Нет.
Она... она не хочет так.
Рыжая вышла такая... серьезная?
Мрачная.
Решительная.
Димитрий вздохнул: вот ведь, наверное, надо было озаботиться розами, правда, в свете последних событий у него на розы почесуха начинается. Тогда кольцо.
Какое-нибудь поизящней.
И с камнем.
На помолвку принято с камнем дарить и желательно, чтоб покрупнее, пофамильней.
- Извини, - рыжая отвела взгляд, присаживаясь на краешек стула.
Халат запахнула.
Халат собственный Димитрия, и ей великоват, вон, шейка тонкая торчит, ключички выглядывают и полосочка кружева под ними. Прядка рыжая к шейке ласкается, и так тянет ее поправить.
- Понимаешь, - рыжая смотрела на руки, а Димитрий - на прядку.
И на кружево.
И мысли в голове бродили недостойные благородного человека, которому полагается неудачи переносить стоически.
- Ты мне нравишься, - выдохнула рыжая и покосилась. - Очень нравишься... непозволительно даже...
- Кем?
- Что?
- Кем непозволительно.
- Приличиями! - она слегка покраснела, и выглядело это очаровательно. - И вообще не перебивай! Я тут... может... готовилась... и просто... кем я стану?
- Моей женой.
- А дальше? - рыжая склонила голову набок. - Допустим, я тебе тоже нравлюсь... то есть, наверняка, если ты решил предложение сделать, хотя мог бы... и без него. Вот. То есть, я не о том сказать собиралась. Я тебе нравлюсь?
Димитрий кивнул, так, на всякий случай, а то кто их, женщин, поймет, что в головах творится. Не кивнешь тут в нужном месте и все, смертельная обида.
- И допустим, мы поженимся... и потом... я буду нравится. Некоторое время. Пока не надоем. А после что? Ты будешь меня избегать? Или отошлешь куда подальше, чтобы не мешала? Или просто разъедемся, положишь содержание... я так не хочу.
- Я тоже, - согласился Димитрий, пробуя остывший чай. - Но ты говори, забавно получается.
Рыжая насупилась.
Вздохнула.
- Я... может, стану жить лучше... ты богат, а я нет... совсем... то есть, я не жалуюсь, я привыкла... но у меня есть дело. И оно мне нравится. Я просто не смогу играть в здешние игры... все эти... нет, я понимаю, что многое делают... то есть, наверняка имеются занятия серьезные, вроде тех же попечительских комитетов, приютов, лечебниц, за которыми надо приглядывать. Это не мое! Я могу, но не мое...
Она замолчала, явно расстроенная.
И Димитрий спросил:
- А что твое?
Сидит вот.
Глядит.
Разглядывает. Хорошо, что не смеется, потому как насмешки Лизавета бы не вынесла. Точнее, вынесла бы, конечно, куда ей деваться, но не от него и... и спрашивает.
Ему действительно интересно?
Действительно.
А главное, Лизавета сама не знает, что ответить. И хорошо, что Навойский не торопил.
...жить, как прежде?
Вставать. Бежать на службу. Вести охоту, писать статьи, которые Соломон Вихстахович примет с преогромным удовольствием? Оно, конечно, дело хорошее, только... рано или поздно Лизавету поймают. И что тогда? Достанется ведь не только ей, но и сестрам, не посмотрят, что они ни в чем не виноваты.
Тогда... оставить все, как оно есть? Не трогать Вольтеровского и его давешнего начальника, который, если подумать, был виновен лишь в обыкновенной чиновничей слепоте и таком же равнодушии. Пускай себе живут, тем паче, что если права Одовецкая, то и жить Вольтеровскому осталось не так долго.
Так есть ли смысл в мести?
Да, прежде был, но то прежде. А теперь? Сестры выросли, поступят, благо, теперь есть на что... даже если не хватит младшенькой, всегда можно будет императрицын подарок пристроить в хорошие руки. Сама же Лизавета... останется при «Сплетнике», благо, колонка дамская в нем и есть, и будет жить.
Станет писать тихие статейки про то, как правильно хранить луковицы тюльпанов и чем чистить столовое серебро. Сочинять советы и маленькие рекламные заметки, за которые, к слову, тоже платят неплохо. Нет, не так, как за те, другие, но...
...еще можно в школу пойти, благо, двух курсов ее хватит, чтобы взяли с превеликим удовольствием. Детей станет учить грамоте и основам магических техник.
По вечерам с тетушкою чаевничать.
Обсуждать дни прошедшие... людей вот... и чем плохо? Подкопят денег и на те же воды поедут, вдвоем... и чем худо?
Ничем.
Только тошно так, что мочи нет. И слезы сами собой на глазах вскипают. И стыдно, за них, а еще за трусость свою. Небось, батюшка не похвалил бы.
- Я... - Лизавета подняла голову. - Я статьи пишу... в «СплетникЪ».
Навряд ли он этого не знает. Шила в мешке не утаить, да и князь кивает благосклонно, мол, ничего страшного, простительно.
- И... я не только про цветы пишу.
Вот никто ж ее не заставляет признаваться. Чего стоит промолчать, а то и придумать историю. Лизавета горазда истории всякие придумывать, неужто для себя не сочинит?
Только...
...Соломон Вихстахович говорил, будто князь - человек порядочный и...
- Я пишу... под псевдонимом, - с трудом получается держать голос ровным. - Никанор Справедливый...
А вот теперь обе брови князя поползли вверх.
И рот слегка приоткрылся.
И... Лизавета зажмурилась, кляня себя за дурость. Молчала бы... кто молчит, тот живет дольше, может, не так, чтобы и весело, но...
- Ты? - уточнил князь зачем-то.
- Я, - сказала она.
Чего уж теперь.
И он больше ничего не спрашивал, только Лизавета все равно рассказала. Наверное, ей просто давно уже хотелось кому-то рассказать. А может, правы те, кто говорит, что женщины для хранения тайн не приспособлены. Лизавету эта вот тайна, как оказалось, измучила...
А вот такого Димитрий не ожидал.
Поверил сразу.
Разозлился? Есть такое, разозлился, все ж таки газетенка эта с ее охотой на правду изрядно ему крови попортила. Вот только злость была какою-то... неправильной?
Пожалуй что.
А она говорила. Рассказывала. Глядела в чашку, к чаю так и не прикоснулась, а ведь голодная, должно быть, но вместо того, чтобы есть, отражением своим любуется. Оно, конечно, прехорошенькое и...
...и дело то давнее Димитрий не помнит.
Не в человеческих это силах, помнить все, что в империи случается. Даже если не в империи, но в одном лишь Арсиноре. Велик он. И народец неспокоен. И гибнут, что стражи городские, что...
Обыкновенное дело.
И дальше тоже, если разобраться, обыкновенно. Бывает и не такое. Совестно? А как оно иначе, за каждым чиновником, небось, не приставишь соглядатая, а если и приставишь, то сговорятся, благо, были прецеденты. А потому совесть лишь тяжко вздыхает.
Она у Димитрия такая.
Воспитанная.
А вот с защитой сирот надо будет чего-то думать, но то - Лешеково дело, он цесаревич, пускай и решает.
- Вот как-то так, - сказала Лизавета и отхлебнула-таки чаю, поморщилась. - Холодный... так что, сам понимаешь, в жены я тебе не гожусь. А в любовницы если...
И вновь замолчала, верно, обдумывая найсерьезнейший вопрос, годится она хотя бы в любовницы такому важному человеку. Димитрий же чашку у нее забрал, а то ж того и гляди вывернет на себя, и за рыжую прядку дернул.
- Бестолочь.
- Сам такой, - Лизавета прядку из его пальцев вытянула, волосы собрала и закрутила строгим пучком. Правда, тот все одно рассыпался без шпилек.
- И сам такой, - соглашаться с ней было просто. Во всяком случае сегодня и сейчас. Димитрий протянул бутерброд с ветчиной и соленым огурцом. - На вот, съешь... и подумай, чем бы ты хотела заниматься.
Бутерброд она взяла.
Огурец сняла.
И сунула за щеку. Отломила от хлеба корочку и сунула за другую, ставши похожей на рыжего хомяка. Закрыла глаза...
...любовница.
Какая из нее любовница? Любовница - это когда несерьезно, когда всегда в приподнятом настроении и шелках с кружевами, веселье по расписанию и никаких обид.
Никаких обязательств.
Никаких неприятных случайностей. Редкие встречи, еще более редкие выходы в места, в которые прилично приходить именно с любовницами и подарки в благодарность, благо, состояние позволяло Димитрию быть благодарным.
Лизавета жевала.
Думала.
И взгляд ее был привычно туманен.
...а если украсть? И в церковь. Батюшку подходящего отыскать несложно. Обвенчает и согласия не спросит, а дальше как-нибудь...
...чем Лизавета хочет заниматься?
Он ведь спрашивал уже, и тогда ответа у нее не оказалось. А теперь вот... она же хотела писать? Но не о чиновниках, которые взятки берут или девиц на непотребности склоняют, но о вещах не менее важных.
О публичных домах с тайной их жизнью.
...он в ужас придет, если узнает, что Лизавете в этаком месте не то, что просто побывать пришлось, но и провести не одну неделю, выслеживая одного урода.
Нет.
Не о том.
О престарелых проститутках, изрядно побитых жизнью, а потому не знающих ни жалости, ни сомнений. Ими, если разобраться, движут страх и понимание, что никому-то они не нужны, что стоит оступиться, и разом они окажутся на улице, если не сразу на кладбище.
О своднях.
И девицах простоватых, деревенских, которые едут за лучшей жизнью и сперва, пока молоды и свежи, даже находят ее. О мужчинах, полагающих, что заплаченные деньги дают им полную власть над другим человеком. О пороках тайных и явных...
...нет, цензура не пропустит.
Этакое и в приличных газетах печатать? Никак неможно.
А если о другом? О тех же сиротах, которые, оставшись без родительского надзора, оказываются практически на улице? И ладно, если имеется родня, но ведь не всегда она действует во благо...
...о границе и людях, которые на ней живут.
О севере.
Юге.
О тайной жизни рынка. Или вот о доходных домах, многие из которых, которые поплоше, с легкой руки хозяев превращаются в подобие домов для свиданий.
Да, пожалуй, она хотела бы написать о многом, но поймут ли...
Лизавета вздохнула.
А князь... он опять слушал. Этак, участливо, внимательно... до того внимательно, что хотелось совсем даже не говорить, а... приличные девицы о таком думают только после свадьбы. Ну или хотя бы помолвки.
- В этом может быть смысл, - Димитрий поскреб подбородок. - Почему бы и нет? Нам давно пора было бы заняться прессой... создать этакое, скажем, независимое... относительно независимое издание, чтобы печатали всякое...
- А цензура?
- И цензура будет, - успокоил князь. - Куда ж без нее, но... форматы стоит пересмотреть, да и вообще с точки зрения разумной пропаганды...
- Я не хочу пропаганды!
- Всегда приходится с чем-то мириться. Да и никто не просит тебя прославлять государей, на это свои люди есть... нет, надобно, чтобы писали правду... не всю, само собой, ты же не настолько наивна?
Лизавета пожала плечами и сунула в рот обгрызенную колбасу. Всегда она так, когда голодна была, сперва хлеб съедала, а колбасу напоследок оставляла, как самое вкусное.
И матушка ругалась.
- Это чтобы обид не было, но вот... наши пишут об Арсиноре, а в губерниях - о них же. Пишут много всякого, но большею частью или сплетни, или пустое... нет, это дело надобно обмозговать.
Он встряхнулся и встал.
Руку подал.
- А ты от меня все равно не сбежишь...
И Лизавета поверила. У нее получилось выдержать взгляд и улыбнуться даже, и сказать:
- Я и не собираюсь.