Глава 21

Глава 21

Ее императорское Величество выглядели не самым лучшим образом. Чешуя покрывала левую половину лица, а правая опухла, покрылась мелкими язвочками, чего прежде не случалось.

- Просто, - голос и тот сделался глух, тяжел. - Процесс... начался не вовремя и идет слишком быстро... мое тело не успевает.

- Молчите, - велела княгиня Одовецкая, осторожно касаясь щеки императрицы. Но даже это осторожное прикосновение причинило боль.

Лопнули язвы.

Потек гной.

- Ложитесь и не шевелитесь, - Одовецкая помогла императрице вытянуться на каменном ложе. Эта пещера была лишена драгоценного убранства, но все одно камни дышали силой. Здесь едва-едва получалось повернуться двоим, а третий был бы и вовсе лишним, и потому остался в коридоре.

Стоял, прижавшись к стене, вслушиваясь в происходящее за массивной дверью.

Сжимались пальцы.

Разжимались.

И сердце летело вскачь, то возвращая в прошлое, где было круглое, будто циркулем вычерченное озеро. Гладкие каменные берега, и вода сама тоже гляделась камнем.

Белый островок.

И девица, на нем сидевшая. Коса ее золотая, протянувшаяся до самого берега этаким мостом волшебным. Рискни ступить, коли не боишься. Дойдешь и заглянешь в глаза змеиные, а там, хватит сил свой разум удержать, тогда и получишь право просить.

...он шел за живою водой.

За чудом.

И чудо получил же, но не то, вовсе не то, которого чаял, а теперь вот не отпускало ощущение, что пришло время платить по долгам.

Одовецкая показалась, когда он почти уже решился открыть обшитую железом дверь.

- Она уснула. И... боюсь, в данном конкретном случае я мало что могу, - княгиня никогда не лгала, во всяком случае, ему. - Я могу поддержать человеческую часть ее, но... я не уверена, что тем самым не сделаю хуже. Иные крепче людей. Выносливей. И более живучи.

- И что мне делать?

Он знал, что услышит: ждать.

И надеяться, что ожидание не будет долгим, и он не сойдет с ума. И не подведет сына, который на него рассчитывает.

- Золото, - Одовецкая мелко дрожала.

Озноб?

Она далеко не молода, и пусть силы сохранила, однако сейчас отдала их слишком много.

- Принесите сюда золото. Все, которое найдете. И камни, чем больше, тем лучше. Они усилят... иную ее часть. А это позволит стабилизировать процесс.

Совет был неплох.

И Его императорское Величество от души поклонились, на что Одовецкая лишь фыркнула.

- Бросьте, Сашенька, вы знаете, что для вас я готова сделать все и даже больше. Господь и закон лишили меня права воспитывать мою дочь, а я была слишком слаба и нерешительна, чтобы действовать в обход закона... к сожалению.

Император предложил Одовецкой руку, и отказываться она не стала.

- Не буду лгать, что вы мне заменили сына, все же я всегда помнила о том, кто вы есть, но... пожалуй, вы стали мне своего рода племянником. Племянников у меня никогда не было...

- Тетушка...

Шутить получалось плохо.

Все же мысли его были рядом с той, которой он обещал многое, а не сумел исполнить даже малого.

- Молчите уже... выросли на мою голову, - Одовецкая остановилась, переводя дыхание. - Могу ли я надеяться, что, в случае моего... ухода, мою девочку не оставят без присмотра?

- Безусловно.

- И... Таровицкие... мне они в лучшем случае не ответят, Сашенька, но если спросите вы... если потребуете... призовете клятву... они не посмеют солгать. Я должна знать. Понимаете?

Он наклонил голову.

- И да, я предполагаю, что правда будет... не совсем та... вся моя жизнь, как показывает опыт, была не совсем той...

В подземельях сыро.

Тихо.

И спокойно. Здесь кажется, будто мира за пределами узких этих коридоров не существует вовсе или же он, этот мир, до невозможности далек, выдуман. Стерты краски, приглушены звуки. Пыль под ногами. Мох на стенах, влажноватый, пышный.

И голоса вязнут в нем.

Здесь можно без боязни говорить обо всем, о прошлом ли, будущем, о надеждах ли несбывшихся, о чаяниях ли... здесь...

- Я никогда и никому... даже подругам... впрочем, подруг у меня никогда-то и не было. Меня растили с мыслью о служении. Людям и роду. Вернее, роду и людям... именно так. Я должна была продолжить дело моих родителей, приумножить знание и силу. Целители весьма тщеславны, особенно те, которых Господь наделил настоящей силой. И я тоже не избежала сего греха... за грех его родители не считали. Они учили меня сами. И учили так, что свободного времени, которое можно было бы потратить на всякого рода глупости, вроде дружбы, просто не оставалось. Мне исполнилось восемнадцать, когда меня вывезли в свет. Я знала все, что положено барышне этого возраста, а еще и целителю первого уровня силы, но я совершенно не разбиралась в людях. Я мнила себя стоящей выше них, упивалась собственным знанием, а потому и попалась.

Здесь говорит вода.

Тихо-тихо.

Шелест подземной реки, ласковое урчание воды, которая пробирается под завалами камней, и тревожная нервная капель. Пальцы Одовецкой подрагивают.

- Мне нашли мужа. Спорить я и не думала, всецело полагаясь на родителей, да и Затокин умел производить впечатление своим умом... и не только. Он был мил. Очарователен, когда хотел. И харизматичен. Я далеко не сразу поняла, что он есть такое. К счастью, я весьма быстро забеременела и родила дочь, что и вызвало изрядное его недовольство.

Слова Одовецкой уходят в камень, как вода. И камень становится мягким, податливым.

- Именно тогда... он впервые поднял на меня руку. Представляете? Меня в жизни никто и никогда... а он... он молча меня избил. А после сам же убрал следы. Не залечил, отнюдь. Только следы... я сама срастила трещину в ребре, и это его взбесило вновь...

- Вы...

- Сбежала к родителям, но они не пожелали скандала. Более того, они мне не поверили, - Одовецкая криво усмехнулась. - В конце концов, я ведь всего-навсего девочка, бестолковая и утомленная долгими родами. Я сама не понимаю, что говорю. А он старше, умнее... и должен перенять дела рода. Меня вернули. И настоятельно посоветовали не глупить, а просто поговорить с мужем. Найти общий язык. И я поверила... это ведь так просто поверить, что именно ты и виновата во всем. Родила дочь? Надо было рожать мальчика... и в следующий раз родится именно он. Только следующего раза не было. Почувствовав свою безнаказанность, он словно обезумел. Из нашего дома была изгнана почти вся прислуга, кроме той, которую нанял он. А я... мне запрещалось покидать пределы собственных покоев. Практика? Помилуйте, о какой практике может идти речь, если я не способна и на малое. Я бездарна. Я позор рода. Я... я верила во всю эту чушь.

- И не пытались...

- Просить защиты? Помилуйте, у кого? Родители мне не верили. Друзей у меня не было, а остальные... к сожалению, в нашем обществе всегда виновата женщина. Что бы ни случилась, виновата именно женщина. Да и мой супруг к этому времени успел обзавестись покровителями, благодаря которым он и сделал неплохую карьеру. Кто бы позволил мне портить его репутацию. Несколько лет я жила, будто в дурном сне, постепенно превращаясь... не знаю, в подобие человека? Пожалуй. И игрушка начала ему надоедать. Я перестала сопротивляться. Сдалась. Стала неинтересна. Он заводил любовниц. Некоторые жили в нашем доме и, более того, меня заставляли прислуживать им... ему это казалось забавным. Не знаю, чем бы это закончилось, но мне удалось забеременеть вновь. Целительский дар - вещь своеобразная, особенно у женщин. С одной стороны мы, безусловно, на многое способны, а с другой он истощает нас, сказываясь прежде всего на способности иметь собственных детей. Именно поэтому наш род никогда не был многочисленным. Я забеременела и... он ждал сына. Наследника. Нет, он любил Ясеньку, что было, странно, но все равно хотел сына. И узнав, что я в положении, отстал. Он вдруг стал прежним. Окружил меня заботой, вниманием, будто и не было тех лет... исчезли другие женщины, а наш дом вновь преобразился.

Она содрогнулась и поежилась.

- Я рада, что его убили... однажды он понял, что ребенок, которого я жду... что это вторая девочка. И впал в ярость. Я не думаю, что он хотел убить своего ребенка, просто не справился со злостью... просто... я очнулась в крови. Я лежала на полу и понимала, что этого ребенка больше нет, что... а он стоял надо мной и холодно рассказывал, насколько устал от моей никчемности. Именно тогда я поняла, что он меня убьет. Целителю проще, чем кому бы то ни было, убить другого человека. И меня взяла такая непостижимая ярость... именно тогда я вспомнила, что и сама являюсь целителем. Не просто целителем... Одовецкие тоже древний род, а у каждого древнего рода имеются свои секреты...

Она никогда не была слабой.

Во всяком случае, перед ним. Одовецкая казалась, если не сотворенной из камня, то где-то близко. Спокойная, уверенная в силах своих. Невозможная женщина, как именовали ее няньки, на которых она взирала с ленивым благодушием, как смотрят люди сильные на слабых, бестолковых.

- В тот вечер... верно, я была отчасти не в себе, если решилась... осмелилась... как бы то ни было, но я остановила его сердце. А после запустила вновь. И вновь остановила... и... это продолжалось до тех пор, пока он не запросил пощады. Я не знаю, почему я его не убила. Теперь, конечно, можно поискать объяснений... скажем, в моральных моих принципах или же в страхе перед судом, или... но правда в том, что он остался жив чудом. А к утру, когда мы оба вымотались, в моей голове прояснилось достаточно, чтобы потребовать клятву. На крови. По... старому обряду, который не допускает иных толкований и допусков, столь изрядно способных испортить жизнь. Нет, это была первичная магия со всеми ее особенностями. Он поклялся, что не причинит мне вреда. Ни словом, ни делом, ни молчанием, ни бездействием.

Подземелья умели слушать.

Что может быть благодарней гранита, который в своем затянувшемся одиночестве способен внимать каждому слову. И Одовецкая вздохнула. Попросила.

- Остановись. Что-то голова кружится... все же мы не молодеем.

Его императорское величество послушно остановились.

- Нет. Свои силы при себе оставь, еще пригодятся... вы с нею связаны, попробуй напитать металл, быть может... хуже не станет, но будет ли польза, не уверена.

- А ваше...

- Знание? Не стоит полагать его столь уж... всеобъемлющим. Кое-чему я научила Аглаюшку. Она хорошая девочка, светлая, но довольно наивная. Почти как я когда-то. И в этом отчасти моя вина. К сожалению, мое замужество не прошло бесследно и... когда мной овладевает страх, я напрочь теряю способность думать. Увы, я далеко не сразу поняла это за собой. Так вот, кое-что я оставила тому мальчику... он не может лечить, но теоретик великолепнейший. Не бросайте...

- Не хороните себя до срока.

- Я не хороню, я пытаюсь предусмотреть то, что следовало бы предусмотреть давно. У него остались мои дневники, записи. Кое-какие родовые секреты, которые давно стоило бы обнародовать, из тех, что относительно безопасны... что вы так смотрите, дорогой, гм... племянник.

- Безопасны?

- Увы, даже столь мирная магия, как целительство, в определенных условиях может быть весьма разрушительной. Поэтому некоторым знаниям лучше... уйти. До них в том числе и желал добраться мой супруг. Ему казалось несправедливым, что, будучи сильнее меня, он знает куда меньше. Ему родовые наши умения казались чем-то вовсе уж фантастическим. Он выбивал их из меня... те, которые мог... что? Иное знание требует наличия кровного родства... я тоже не могу переступить через клятву. Но как бы то ни было, он решил, что узнал все... и да, все, что я могла открыть, я ему открыла. И стала бесполезна. Он нашел бы способ объясниться с моими родителями. Его стараниями они считали меня то ли душевно больной, то ли... не знаю. Но я взяла клятву, а утром покинула дом... я бежала... то есть, насколько это было возможно. Я отправилась в небольшой госпиталь, где меня приняли, не задавая лишних вопросов. Да, Сашенька, первые два года я провела, помогая проституткам, ворам и нищим... вместе с сестрами, которые обладали удивительным умением. Я могла исправить тело, а они лечили души. Мою в том числе. Там я набралась сил и смелости подать прошение о разводе. Меня даже не удивили упорные слухи, будто бы я умерла... пожалуй, если бы не клятва, Затокин объявил бы меня мертвой. Или сумасшедшей. Или... он отличался воображением. Но когда я вернулась, он только и смог, что отпустить пару ядовитых замечаний. А затем использовал все свои связи, чтобы ускорить развод.

- Полагаю, он вас боялся?

- Полагаю, ты прав, Сашенька. Клятва... давала мне определенные преференции. Да и он был уверен, что одной клятвой я не ограничусь. Мне бы воспользоваться этим страхом, но... мой собственный отец обратился с ходатайством, чтобы Ясеньку оставили им с матушкой. Он прилюдно заявил, что разводом я позорю и себя, и древний род, что мой образ жизни заставляет усомниться в моем душевном здоровье и не только в нем... супруг поддержал ходатайство. Напрямую оно мне не вредило. А я... я не смогла бороться. Для всех я была странной женщиной, сбежавшей из дому без особых на то причин. Говорили о моем безумии. О десятках любовников. О том, что вот-вот мой отец от меня отречется, объявит изгнанницей. И он собирался, но я добилась беседы.

Ее лицо исказила болезненная гримаса, и Александр вдруг понял, что на самом деле эта женщина хрупка. Она ниже его, тоньше и кажется невероятно хрупкой.

- Я принесла клятву... я рассказала, как было все... и он выслушал. Он был настолько добр, что позволил мне договорить. А после сказал, что, даже если все было именно так, я все равно не имела права требовать этого треклятого развода. Мне стоило поступить иначе. Вдову бы в обществе приняли, а разведенку... да, он отказался от мысли об изгнании. Более того, мне было определено содержание и обещана некоторая протекция, если я проявлю определенное благоразумие и буду держать язык за зубами. Но дочь... дочь мне будет позволено видеть трижды в год. На ее именины, на Рождество и Пасху... и то не стоит ждать встреч наедине.

Одовецкая потерла грудь и сказала:

- Идемте. Вам нужно золото, а мне полежать... Аглаю не зовите, она все равно ничем не поможет, только разволнуется. Вам, быть может, покажется странным, но я согласилась на эту сделку сразу. Дочь... я любила ее, но это была странная беспомощная любовь. Ее отняли еще во младенчестве, поручив сперва кормилицам, а после и нянькам. Когда Ясеньке исполнилось год, супруг отослал ее в поместье моих родителей. Они растили ее, как растили меня. Мой супруг навещал их довольно часто, а я... я была вне этой семьи. И потому, пожалуй, не стала бороться. Теперь мне стыдно... но я нашла себе сначала дело, потом... ваша тетушка обратилась за помощью, и мы с вами оказались на берегу. Поверьте, вы были нужны мне не меньше, нежели я вам. С Ясенькой де впервые увиделись незадолго до смуты. К этому времени я получила покровительство вашей матушки к неудовольствию моего бывшего супруга. Впрочем, мешать мне он не решался, а сила и умение... ради них в обществе на многое закроют глаза. Хотя слухи о моем... повышенном аппетите в обществе держались довольно долго, порой доставляя определенные неудобства. Как бы ни было, но моей дочери уже исполнилось двадцать. Мои родители к этому времени оставили мир. Супруг... был слишком занят с наследником, чтобы обращать внимание на дочь. Мы встретились и состоялся не самый приятный разговор. Мне не то, чтобы не поверили, но... ни одна клятва не избавит от сомнений. Да и... мы были взрослыми людьми. Незнакомыми практически и... мне стоит благодарить Господа, что моя дочь вообще не отказалась от меня. За первой встречей состоялась вторая... третья... Ясенька предложила отбыть в поместье, ей было неуютно в городе, а я приняла предложение. Я тоже устала от столицы. Там я и познакомилась с Дубыней... он был удивительно похож на отца. И признаюсь, следующие годы были, если не самыми лучшими в моей жизни, то всяко не худшими. У меня появилась надежда на нормальную семью, а известие, что Затокина казнили... не поймите превратно, я испытала невероятное облегчение. Ни время, ни расстояние... прав был отец, мне следовало убить его и получить свободу, потому что пока он был жив, я чувствовала над собой его власть. А вот Ясенька весьма огорчилась. И... да, для меня он был чудовищем. Для нее - любящим отцом и наставником.

Подземелья становятся грязней, и стало быть, до выхода осталось всего ничего. Здесь, как ни странно, было куда мрачнее, нежели внизу. И стены гляделись не просто серыми, бурый лишайник, расползшийся по ним, казался этакими пятнами крови. Неровный потолок то тут, то там выставлял острые уступы, будто надеясь, что гости расшибут о них голову, а пол рисовал трещины, одну другой глубже. Ступишь - и расползется камень под ногами, рассыплется...

- Мы... старались не обсуждать эту тему. Своего рода негласный договор, за который я была благодарна, поскольку даже ради Ясеньки не готова была лицемерить.

Она остановилась перед одной, особенно глубокой трещиной, разглядывая ее с немалым интересом.

- К слову... Довгарт относился к Затокину весьма... скажем так, неоднозначно. Пару раз он соизволил выразиться вполне определенно, и мне казалось, что Дубыня поддерживает отца... но опять же я не стала поддерживать тему. Я... боялась потерять дочь. Возможно, слишком боялась... и ее супруг... сколь знаю, он был любимым учеником Затокина. Уже одно это... признаюсь, я наблюдала за ним пристально, но... он ничем, ни словом, ни делом, не дал понять, что представляет опасность. Клянусь, если бы я заподозрила, что он причинит Ясеньке боль, я бы... я бы совершила убийство.

Сказано это было спокойно, и Его императорское Величество поверили: совершила бы. И на убийство оно не было бы похоже, все же Одовецкая в достаточной мере умела и благоразумна, чтобы не стремиться на каторгу.

- Ясенька... она отнеслась с пониманием, хотя и посмеивалась над моей подозрительностью. Но я слишком хорошо знала, насколько мы, женщины, беззащитны. И я не хотела, чтобы мой ребенок испытал то же, что и я... однако, подозреваю, что когда мне выпало вернуться в Арсинор, Ясенька вздохнула с немалым облегчением. А я... мне стыдно, но я обратилась к человеку, которого полагала своим, чтобы он присмотрел, чтобы... если вдруг... хотя бы тень подозрения, отписал мне.

- И как? Отписал?

- Да. Незадолго до того... несчастья, - княгиня решительно переступила через трещину. - Я получила весьма странное письмо. Он извинялся, что тревожит, однако... он писал, что в семье царят мир и благополучие, что Тихомир любит жену и во всем с ней соглашается, а она всецело поддерживает его в его устремлениях... и что именно это его и беспокоит. Он просил о встрече, и я собиралась отбыть, но...

- Встреча не состоялась?

- Он погиб при том пожаре. Поэтому, Сашенька, мне немного осталось... и будь так добр... спроси Таровицких. Я не желаю уходить в незнании. А правда... она порой крайне неприглядна, мне ли не знать. Однако без нее хуже... куда как хуже...