Глава 22
Глава 22
...гудели колокола, сзывая честный люд на площадь. Тополиный пух кружил, будто снег, и небо было ясным. Блестело солнышко, щедро делилось светом, и солнечные зайчики скакали по крышам, по стенам, заглядывали за стекла.
Праздник.
На площади уже разложили костры, огородив коваными заборами, чтобы любопытный люд не поранился в толкотне. И люди в разноцветных камзолах суетились, устанавливая вертела. На одних, огромных, как вдесятером поднять, уже виднелись огромные бычьи туши, обмазанные травами и жиром, на других исходили паром свиньи и бараны.
Была и птица.
И мелкая дичь.
Знающие люди сказывали, что будто бы даже соловьиные язычки давать будут, но не более, чем по три на руки, а потому надобно в очередь становиться, ибо язычков мало и всем не хватит. Открывались бражные ряды, строились кружки разные, что огроменные заздравницы, что вовсе махонькие шкалики, которые в народе прозвали дамскими.
Скоро уже выкатят бочки.
Повернут краны, и зазмеятся по площади очереди людей, от благочинности далеких. Мало, что выпивка дармовая, так еще от самого цесаревича. Пусть и сказывали, будто дурачок он, так разве ж это главное? Для царя солидность куда важнее, что до ума, то, небось, у бояр его целая палата.
А то и две.
- Слышь, - юркий мужичонка, крутившийся подле подводы с винными бочонками замер, прислушиваясь к чему-то своему. Напарник его, высокий, леноватый и сонный даже теперь, лишь потянулся. - Сходи-ка к Тарасу.
- На кой?
Человечек с заячьею губой, и сам-то на зайца похожий дернулся.
- За надобностью.
- Какой?
- Скажи, что у нас тут колесо клинит...
- Какое? - светловолосый мужик потянулся и лениво сполз с подводы. Обошел кругом. Пожал плечами...
- Огниво попроси...
- У меня есть.
- Тогда табаку!
- И он есть. Давече прикупил. Ох и ядреный, - светловолосый потрогал бочку, которую надлежало перекинуть на настил, а оттуда уже и выкатить к винному ряду. - Бери.
Мелкий застыл, только нос его подергивался. Сам он покраснел, надулся, того и гляди треснет, из приоткрытого рта вырвалось шипение.
- Может, - ему-таки удалось взять себя в руки. - Может, ты погулять хочешь? А то я пригляжу...
- Чего я тут не бачимши? - удивился напарник. - Не, Ефимка, работать надыть, а то ж зобачат, так и кричать станут...
- Не зобачат, - Ефимка подобрался. - А ты сходи, прикупи там Настасье платка какого или пряников. Бабы пряники любят. А то ж народишко скоро набежит, не дотолкнешься, если и захочешь. Не, Никлошка, если и идти, то тепериче... потом, сам знаешь, напьются... куда там торговать. А завтрева с утречка обратно.
Никлуша поскреб волосы.
- Слухай, слухай, - Ефимка, почуявши, что напарник близок к заветной мысли, приободрился. - Я ж дурного не посоветую. Вот сам подумай, возвернешься ты завтрева. Чего твоя Настасья спросит? Был на ярмарке праздничной? Был. А привез чего? Ничего... вот тут-то она и заведется... бабы, они такие, чуть чего не по ним, разом станут... опять в сарай погонит.
Никлуша тяжко вздохнул.
Что и говорить, норов у Настасьи был тяжелым, а рука и того паче...
- Так это... - уходить было совестно, Ефимка-то человек новый, пришел заместо Скарыжника, с которым Никлуша уж который год до Арсинора ходил. Но вздумалось же старому приятелю заболеть не ко времени, а заказ хороший, золотом платить обещали, и терять не хотелось, небось, за рубли прогулянные Настасья куда как крепче осерчает, чем за пряники. Ефимка же...
Хитрый он.
Юркий.
Что крысюк.
- Не, - покачал головой Никлуша, примеряясь к первой бочке. - Сперва дело.
Это в него батька крепко вбил, розог не жалеючи. Платок платком, а бочки... промедлишь - осерчают... не бочки, люди, которые их ждут. Вона, другие подводы уже пусты наполовину, а Никлушина груженая.
- Сам виноват, - с неожиданной злостью прошипел Ефимка, и в бок вдруг кольнуло. Легонько так, будто овод прижалил. Никлуша и сам не понял, с чего вдруг крутанулось небо, поднялась земля навстречу. А бочка из рук выскользнула ужом.
Ефимка же огляделся и, заприметив человечка в целом неприметного, но за какой-то непонятною надобностью уставившегося на Ефимку, прошипел:
- Не видишь? Перебрал человек... праздник ныне... тезо.. тезо... именинства, во! - он с неожиданною для хилого тельца его оттащил Никлушу под подводу, уложил и даже рогожкою прикрыл, заботу проявляя.
Зла обозчику, медлительному и на Ефимкин взгляд изрядно туповатому, он не желал. Пройдет пару часов, и очуняет... оно-то было бы верней, если б... но не велено.
Магики, чтоб их...
Ефимка вскарабкался на подводу и, приникнув к верхней бочке, погладил шершавый бок ее. Вот ведь... хорошее вино портить. А в том, что штука, ему врученная, ничего хорошего не делает, он был уверен. Но... платили изрядно, а кто Ефимка такой, чтоб от денег отказываться?
Он приспособил коробочку сбоку и надавил, как учили.
Что-то звякнуло, но и только.
Вторая.
Третья... четвертая и пятая... бочек на подводе было две дюжины, и Ефимка здорово опасался, что не успеет. Нет бы ночью, когда честные люди спят, он бы скоренько управился и сгинул бы, будто бы его и не было никогда. Ан нет, заказчик точные инструкции оставил.
А Ефимке теперь майся.
Того самого неприметного человека он заметил, когда обрабатывал предпоследнюю бочку. Тот, присевши на корточки, разглядывал спящего Никлушу.
- Эй, тебе чего? - коробочка едва не выпала из Ефимкиных рук. - Ходь отсюдова, пока я охрану не кликнул...
Человек неспеша поднялся, потянулся.
И сказал:
- Это хорошо, что ты кровью мараться не стал. Это даже замечательно... меньше срок выйдет.
- К-какой...
Ефимка уже понял, что попался. И билась мыслишка, что, если кинуть этому, неприметному - теперь он уже понял, до чего характерною сама по себе была эта самая неприметность - коробку, то шанс сбежать будет... небольшой такой.
- Каторги, - мужичок плечи расправил и пальцами щелкнул, отчего Ефимкины ноги вдруг отказались идти. - Не дури, дурачок, мы знаем, что ты у нас так, мелочь, но нехорошо людей травить. Согласись?
- Я... я... я не...
Человек покачал головой и руку протянул. Сказал:
- Будем сотрудничать или упрямиться станем?
И Ефимка, пальцы которого едва не раздавили заветную коробку, кивнул. Сотрудничать. Как есть сотрудничать... а каторга... глядишь, сильно далече не пошлют.
С Уфимы он уже хаживал.
И снова пойдет.
Лишь бы в бескандальные записали, да...
Неспокойно.
И свербится, свербится этакое, подговаривая, что затея дурная и надобно тикать, пока ватажники спять. Вот только разум подсказывает, что, может, кто и спит, да только старый Мороз за трусость спросит, хоть на том, хоть на этом свете, но сыщет.
А там уже...
Смерть, она всякою бывает.
Вот и сидит Шкеня у костерка, разложенного больше для порядку, чем по надобности. Жарко ведь, даже ночью парит, а с реки туман ползет, рыхлый, белый. В таком скрыться - самое оно. Шагнешь в стороночку, и нету тебя, как и не было...
- Шалишь? - тихий голос заставил вздрогнуть, подскочить.
- Думаю вот, - от Мороза прятать мысли подлые - затея дурная, этот и в голову влезет, что в крестьянский амбар. От прямо чуется, как глазенками своими черепушку сверлит-высверливает. - Неспокойно мне... неладно, будто...
- Жопа играет?
- Играет, - признался Шкеня со вздохом. - Мнится, что не так оно просто будет, как...
Мороз кивнул.
Поскреб клочковатую бороденку. Ныне, обряженный в одежу новую, почитай, необмятую, был он похож на купца средней руки, а может, на зажиточного крестьянина, из тех, в чьем подворье и лошадей с две дюжины, и коров стадо, и батраки имеются, чтоб за добром следить.
Вона, шапку напялил, бисером шитую.
Армяк тоже расписной.
Пояс широкий, и хватит в этой ширине места, чтоб скрыть нож-бабочку, кистенек средее руки, да и прочую, в разбойном деле необходимую мелочь.
- Чуйка, значится... чуйка, мил друг, дело такое, не слухать ее себе дороже, - Мороз поднялся с бревнышка и вразвалочку, тяжко направился к амбару. - Только ныне ты меня слушаться должон, ясно?
Шкеня закивал.
Будет.
Вот пока до площади не дойдут, будет...
...дойти-то им не позволили. Свистнуло вдруг что-то, да так тоненько, будто по ушам струной резанули. И страх вдруг поднялся с глубин души, исконный, первобытный, заставивший позабыть обо всем, кроме одного - собственной шкуры спасения.
Он сам не понял, как нырнул в ноздреватый туман.
Как несся, ног под собой не чуя, позабывши и о Морозе, и о ватажниках, и... он очнулся уже за городом, в овражке, где блевал, выворачивая все нутро, клянясь себе, что, коль жив останется, то навсегда... чтоб в разбойники, чтоб... в монастырь пойдет, грехи замаливать.
Пусть не монахом, а трудником пока... глядишь, смилостивится Господь над грешным дитем своим, укажет ему верный путь, чтоб без душегубства...
- Одного упустили, - боевой маг мановением руки развеял туман и поморщился.
- Ничего, - товарищ его прошелся вдоль спеленутых заклятьями разбойников, которые, приложенные эхом, лежали смирнехонько, всем своим видом выказывая похвальнейшую покорность. - Далеко не уйдет... что, Мороз, не признал?
- Знакомый? - боевик пнул благообразного старичка, который в ответ зашипел, заматерился, да хитро так, просто не речь - песня народная.
- Навроде того... помнишь, в Поимках семью? Его работа... всех вырезал, младенчиков не пожалел. И в Битришках... и еще изрядно где. Матерый волк... но ничего, теперь и на тебя управа найдется. Конопляная, да...
...спустя три дня в ворота махонького монастыря святого Николая Спасителя постучался оборванный человек. Он был растерян, нервозен и постоянно оглядывался, будто опасаясь, что за ним следят. В обители он и то сперва опасался выходить за ворота гостевого дома, где первые дни прятался под лавкой. Но ничего, отошел, обжился. О себе он не рассказывал, лишь просил не гнать милостью Божьей.
Не погнали, само собой.
А что, монастырь маленький, рабочих рук тут всегда не хватает.
Народец на пивоваренном заводе бродил, как старые дрожжи. И разговоры среди рабочих ходили не самые добрые, заставляя охрану хмуриться и покрепче хвататься за палки. Иные вон и глушилками обзавелись, чуя близость бунта.
На этаких рабочие поглядывали с насмешечкою, будто знали, что не помогут ни амулеты, ни пологи. Сила, - она вот, в руках, а еще в кастетах с медными бляхами, в узких, плетеных из проволоки шнуров, в которые особо лихие вплели железные шарики. Кистенечки.
Ножики.
Бунт зрел.
Вызревал. И почти вызрел, если повылазили из углов крикуны, а половина бригадиров, с ними и прочего, куда как разумнейшего люду, сгинула.
- И вам говорят о милостях, но что это за милость?! - паренек в простонародном армяке, из-под которого выглядывала рубаха-вышиванка ударил себя во впалую грудь и едва не слетел с бочки. - В чем она? В том, что вам позволено существовать? Работать от зари до заката, не видя солнца? Ваши дети...
- Ишь, поет, - сказал незнакомый полный господин охраннику, и тот от неожиданности подпрыгнул. - Тише, не мешай... вот голосистый, а главное ж, одаренный. Надо, надо что-то с этим делать, а то ведь получается, государству ущерб двойной. Сперва люди одаренные под чужую руку уходят, а после этой руке послушные империи вредят.
Охранник попятился, потому как больно неуместен был господин в своем костюмчике из светлого, в гусиную лапку сукна. Был он невысок, изрядно пухл и к тому же просто-таки лоснился довольством. Выглядывали из кармашка жилета часы, свисала цепочка, мелкими камушками усыпанная, а заодно уж запонки поблескивали, то ли серебряные, то ли даже платиновые. На голове господина сидел котелок, а изо рта выглядывала сигара, которую неизвестный курил неспешно, будто бы в упор не видел опасности.
- А ментальное воздействие, к вашему сведению, - продолжил он, как ни в чем не бывало, столбик пепла о перильца обламывая, - даже столь слабое, оформленное полем, в отношении умов неокрепших имеет невероятную силу... что, не все ныне явились?
- Не все, - сказал охранник, испытывая двойственные чувства. С одной стороны, долг и здравый смысл требовали немедля выставить этого чужака с подотчетной территории, желательно при том самому сюда не возвращаясь, а с другой - ноги будто приросли.
- Список после предоставишь, все же устойчивость к воздействию встречается не так уж часто. А здравомыслие и того реже. Давно сюда ходит?
- Почитай, месяца два... - врать господину тоже не выходило.
- И как часто?
- Когда два раза в неделю, когда три...
- И что вы?
- Докладывали...
- И?
- Гнать не велено, - вздохнул охранник, позволив в голосе проскользнуть неодобрению. Где ж это видано, чтобы хозяин рачительный не просто позволял этакому непотребству случиться, но и поддерживал его, будто нарочно...
- А что велено?
- Велено всех в воротах обыскивать, чтоб зерно и брагу не несли. Брагу-то... это же ж завсегда... по баклажке на брата, отродясь поведено. Пить. От нее и скот здоровее, и дети, - охранник шею вытянул. Толпа шумела, но как-то так... потише, что ли?
Или показалось.
А паренек вот покраснел с натуги. Или может, солнце прижарило? Не, навроде оно еще не так и разошлось.
- И штрафовать стали всех, за любую малость... велено, чтоб порядки... бригадиры-то новые... своих поснимали, почитай всех, кроме Ефиминюка.
- А он где?
- Не пришел ныне.
- Вот разумный человек... и пришлые?
- Только половина... люди на них сердитые.
- Значит, кровью хотят повязать, - толстяк покачал головой и велел. - Иди-ка ты, мил друг, позови сюда еще кого. Толпа - такое дело, контроль над ней взять непросто, а удержать и того сложнее. Тем более после постороннего воздействия. И все же, попомните мои слова, подобное промедление чревато... менталистов следует вышибать сразу, а не играть в государственные тайны...
...Федька был пьян и зол. Он-то и трезвый не отличался тихим норовом, оттого и жена сбежала, детей прихватив, чем учинила Федьке немалое оскорбление. И ведь, потаскуха этакая, не к родителям сбегла - оттудова Федька ее б за волосы выволок, приходилось уже, а к кузнецу, который на соседней улице обретается. К нему Федька тоже ходил, требовал, да только ж Панасик - это не тесть однорукий, у него плечи шире воловьих и ручищи такие, что глядеть страшно. А не только глядеть пришлось. Кузнец Федьку сгреб за шиворот, поднял и тряханул этак, легонько, а после присоветовал не казаться на глаза, если Федька, конечно, не желает, чтоб ему кости переломали.
Федька не желал.
И на потаскуху плюнул: все одно рано или поздно к нему прибежит, некуда ей от законного мужа деваться. Небось, ни один батюшка разводу не даст, что б она там ни говорила, а во грехе жить...
...но злость осталась.
Она росла и росла, пока не вытеснила все прочие чувства. И главное, сделалась всеобъемлющей, туманящей разум, хотя, признаться, его никогда особо не было. И теперь, слушая горлопана, Федька только и думал, как он пойдет к кузнецу, да не один. Кликнет за собой людишек, уже потом, после того, как они завод на ножи возьмут, справедливость восстанавливая.
...и кистенек.
И бабочку... небось, против бабочки ни один кулак не сподмогнет. А после уже и в кузницу огненного петуха пустить можно, и шлюху в ней запереть, потому как большего она не заслуживает. Пускай отправляется прямиком в пекло, а Федька...
...возьмет добычу.
И заживет себе припеваючи.
...злость вдруг ослабла, будто пелена с глаз спала, а говорун на бочке закашлялся и согнулся пополам. И покачнулся, однако встал на одно колено...
- Будет вам сопротивляться, - сказал клятый буржуин самого буржуинского виду, в котелке, костюмчике рябеньком и с сигаркою, которую он в губах держал да пожевывал. - Я все одно вас сильнее, хотя, признаюсь, потенциал вызывает уважение. С другой стороны, кому больше дано, с того больше и спросится. Или вы и вправду надеялись выйти сухим из воды?
Мальчишка - а ведь совсем молоденький, прям как Федькин старшой, такой же зазнаистый - чего-то ответил, а на душе вдруг стало муторно.
Резать?
Кого? За что? И разве ж виновата Анютка, что он такой? Брал ведь по любви, и любить обещался, а после... это все не Федька, это змий зеленый и жизнь его беспросветная, в которой только и было радости, что посидеть с дружками...
...какие они дружки?
Выпивохи... и подзуживали, поддевали... тоска унимала злость, а на душе... тяжело, как камней нагрузили...
- Ваш гнев, господа рабочие, мне понятен. И смею вас заверить, что государева комиссия всенепременно разберется с тем, что происходило на заводе. Новый же хозяин...
- Новый? - раздался удивленный голос.
- Новый, - подтвердил толстяк, сигару перекатывая в другой уголок рта. И ловко у него вышло. - Купец первой гильдии Басманников решил, что пора бы ему чем-то новым заняться. Полагаю, о его заводах вы слышали? Так вот, пока идет реконструкция с инвентаризацией...
...слова вызвали вялую вспышку злости.
Ишь, опять закрутят по-умному, черти.
- ...он выделит каждому рабочему содержание согласно договору. А также в честь именин Его императорского Высочества, жалует премии. Рабочим - три рубля, бригадирам - пять...
Голос толстяка потонул в удивленном гомоне. Конечно, про Басманникова многое говорили. Мол, и чисто у него на фабриках, и люд живет в довольствии, бунтовать не думая, и вовсе он на Рождество и Пасху рабочих деньгою жалует, а еще ссуды дает беспроцентные на обзаведение или вот когда целители нужны...
- И также надеется, что и угощением вы не побрезгуете... вот, аккурат должны были столы накрыть...
...столы накрыли.
И нашлось место на них и курам жареным, и картошке с репой, и капусте квашеной.
Были яблоки.
Хлеб найсвежайший и бочки с квасом. Кто-то, конечно, о чарочке заговорил, но скоренько угомонили: знали, Басманников пьянства ни в каком виде не терпел.
...паренек вытер кровь из носу, поднялся кое-как.
- Д-думаете, победили? - спросил он, с ненавистью глядя на толстяка, а тот, сигару выплюнув, отвечал.
- Туточки - несомненно. Все же воздействовать надо с умом, и при длительных процедурах отнюдь не на кратковременную память, как это делали вы. Добились, честно говоря, лишь значительного повышения уровня агрессии в районе... но да, кровью могло обернуться. И вам надо радоваться, что не обернулось.
Менталист не радовался.
Ишь, глазами зыркает, губы дрожат, то ли плюнуть в рожу хочет, то ли расплакаться собирается.
- Это разные статьи, дорогой мой, совсем разные... будь на вас кровь, я бы не помог.
- А теперь, можно подумать, поможете? - он все-таки шмыгнул носом и стало понятно, что лет пареньку совсем мало.
- Это уж как мы договоримся, - улыбнулся толстяк.
Договариваться он любил и умел, а потому успел выторговать себе определенные преференции. Все ж факультету менталистики изрядно не хватало финансирования и толковых учеников.