Глава 23
Глава 23
Народу прибывало.
И колокола гудели уже не так громко, то ли звонари притомились, то ли голоса бронзовые терялись в гомоне толпы. Суетились людишки, одни силились протиснуться поближе, к военному ряду, чтоб хоть глазочком взглянуть на цесаревича, другие мешали, ибо места самим было мало, третьи и вовсе занимались своими, далекими от понимания арсинорцами, делами.
Вот кто-то тоненько взвизгнул:
- Обокрали!
И смолк, ибо отвечено было, что в этакой толпе надобно самому за имуществом следить. Охнула баба, разразилась бранью, да и оплеухи наглому молодчику, который решил, теснотою пользуясь, чужие прелести пощупать, не пожалела.
Кто-то пил.
Кто-то, уже напившись, с трудом держался на ногах, едино упрямством своим. Кто-то, упрямство поистративши, тихонечко спал в уголочке и был тем самым премного счастлив.
Двое встретились под навесом купеческой лавки, витрины которой ныне были благоразумно прикрыты ставнями. Оно и верно, праздник праздником, а мало ли кому и что в голову взбредет? На ставнях, если приглядется - глядеть надобно людям знающим - мерцали щиты.
- И как настроение? - поинтересовался тощий господин неопределенного вида.
То ли купец, то ли дворянин из обедневших, кому не зазорно носить поистрепанный пиджачишко, то ли вовсе человек чиновний. Обличья он был самого обыкновенного, пожалуй, лишь пышные соломенного колера усы придавали человеку некоторую индивидуальность.
- Нестабильно, - ответила дама в сером платье гувернантки. Впрочем, держалась она вовсе не так, как держатся гувернантки.
Да и брошь на платье была не из дешевых, пусть и выглядела таковою.
Дама брошь тронула и поморщилась.
- С одной стороны чувствуется эмоциональный подъем, но сами понимаете, чем сильнее эмоции, тем они нестабильней, - она сняла перчатку и почесала кончик носа. - А вы сами-то, Егор Николаевич, что скажете?
Господин покрутил в руках короткую тросточку, видом больше похожую на дубинку.
- Пожалуй, что соглашусь. Полагаю, наши с вами оппоненты просто дождутся пика, чтобы сменить вектор. И вопрос лишь в том, сумеем ли мы...
Раздались крики, и женщина вздрогнула.
- Шли бы вы, дорогая моя, - Егор Николаевич перехватил тросточку и хлопнул по ладони. - В свой пансионат... не место вам здесь.
- Вы не хуже моего знаете, что место, - женщина закрыла глаза, сосредоточенно прислушиваясь к восторженному гомону толпы. - И если не мы с вами...
Егор Николаевич лишь головой покачал, но от спора воздержался: Игерьина всегда отличалась немалым упрямством.
- Есть... слабое пока... на третьем секторе. И на четвертом тоже... значит, прогноз верен. Вопрос лишь в том, сколько у них менталистов.
И хватит ли их силы, чтобы завести толпу.
Егор Николаевич и сам настроился на тонкое восприятие, в котором толпа выглядела одним ярким пятном. И пятно это переливалось, то остывая до бледно-синего, льдистого, в котором угадывалась настороженность, то вспыхивая всеми оттенками алого.
Эмоции похожи.
Радость и гнев.
Любовь и ненависть. Разница в оттенках и теперь кто-то старательно эти оттенки выправлял. Егор Николаевич решительно двинулся туда, где билось темно-зеленое пятно чужого сердца. Мерзавец оставался спокоен, хотя не мог не знать, к чему приведет его воздействие.
И хорошо устроился, в стороне от толпы, понимая, небось, что ни один дар не выдержит ее напора. Ага... правее... левее... люди расступались. Пусть и лишенные способностей менталиста, все одно они ощущали опасность, исходящую от невзрачного господина с тросточкой.
...Мишка чувствовал себя Богом.
Или почти.
Нет, ему и прежде случалось... работать. А что поделаешь? Мишка ведь взрослый, пятнадцать лет уже разменял, понимает, что задарма и кошки не котятся, чего уж о людях говорить. В смысле, люди и так не котятся, а вот благодетель Мишкин еще тогда сказал, мол, отплатишь.
И Мишка готов был.
Что ему оставалось? Папка сгинул, когда Мишке и десяти не исполнилось, остальные-то еще моложе, только и способные, что сопли по щекам размазывать да ести полною ложкой. Маменька не лучше. Села и рыдает, как тепериче без кормильца. Хозяйство-то, конечно, хозяйством, но папкины деньги разом профукала на тряпки да бусики.
Дура.
Нет, Мишка ее любил. И сестер тоже. И братца молодшенького, в котором тоже дар проснулся, правда, огненный, и с того Гришанька едва не спалил хату. Вот было бы... и маменька перепужалася, хотя у нее натура слабая, всего боится.
Зато и внушению поддается легко.
А что? Иначе б Мишку никто и слухать не стал, даром, что он старший мужик в доме. Маменька-то с хозяйством не больно-то возюкаться желала, вбила себе в голову, что в Арсиноре работу найдет и такую, с которой все семейство их прокормит.
Как есть дура, да...
Пришлось Мишке убеждать. Он-то всегда умел, с малых лет научился, даже папенькина мать, презлобная старушенция, которая со всеми лаялась, а то и клюкой поперек хребта перетянуть могла, Мишку жаловала, называла ласково и одного дня даже пряником угостила. Черствым.
Но в том ли дело?
Мишка-то о даре тогда знать не знал, ведать не ведал. Жил себе. Рос потиху, семействие воспитывая. Сестрам бездельничать не позволял, мамку работать приохотил, а того козла, который к ней заглядывать начал, не иначе, хозяйством их завладеть желая, скоренько отвадил, внушив, что не так уж хозяйство и хорошо, чтоб на свою шею выводок чужой вешать. Мамка, правда, потом печалилась, но ей тоже нашлось внушить...
Он же ж не со зла.
Он как лучше хотел. А что, землицы у них есть. Конь опять же. Коров ажно четыре, с них и молочко выходит, и творог, и маслице. Овцы, куры и гусаки, есть с чем на торги ездить, а уж торговать Мишка с даром своим горазд. Всегда сполна распродавался.
Там-то его и заприметили.
Дурак был, что сказать, малому научился и довольно с того. А вот чтоб чего больше, так где ж без наставника... ему-то скоренько объяснили, и про дар редкий, и про то, что, ежели кто еще про дар этот прознает, тут-то и сцапают, и вовсе не затем, чтоб медаль на шею повесить.
Оно ж как? Есть деньга? Плати и учися, становись магиком царским, тут-то тебе почет и уважение. А коль деньги нет, то дар закроют, чтоб на иных людей не воздействовал беззаконно. И кому какое дело, что рубликов, Мишкой накопленных, едва на первый курс хватит. А у него сестры, между прочим. Им через пару лет замуж идти, стало быть, приданое надобно и хорошее, тут телушкой не отделаешься, если хочешь в семью нормальную пристроить и чтоб после не пеняли нищетою.
А запечатывать?
Как можно такое? Это ж... это ж как из сердца кусок выдрать... и никого-то Мишка не неволил... так, самую малость...
Напужали его тогда изрядно, а после предложили помощь и деньги дали, целых сто рублей. Стипендию, стало быть. И пообещали, что научат даром по-настоящему пользоваться.
Деньги он припрятал.
Пригодятся.
Гришке показал, где лежат, тот, хоть и малолеток, а все серьезней баб, зазря в заимку не полезет. Да и верно, что самого Гришку учить придется... правда, покровитель Мишкин обещался и тут помочь, но после уже, когда Гришка подрастет.
Оно и верно.
Что до учебы, то Мишке она понравилась. Читать-то и считать он умел, благо, в приходской школе научился, а вот те книги, которые ему давали и упражнения, и практика... вот смеху было, когда он тому нищему внушил, будто он не человек, а свинья... или еще с бабою, которая начала одежу срывать... или... покровитель Мишку хвалил.
Деньгою награждал, что правильно: за учебой-то хозяйствие пришлось оставить, а без пригляду оно разом развалилось бы. Пришлось нанимать батраков, искать человека приличного, который бы за мамкою приглядел, не позволил бы хозяйство по ветру пустить.
Внушить любовь оказалось просто.
С его-то умением... и вправду Господь Мишку даром наградил изрядным, все, за что брался, получалось сходу. И с каждым разом Мишка все ярче чувствовал собственную силу.
Особенность.
И прочие люди, все, пожалуй, кроме хозяина, на которого у Мишки влиять никак не получалось - тот не злился, лишь посмеивался, называя Мишку волчонком - ничтожны и глупы. Им же самим проще. Они-то на самом деле не любят ни воли, ни свободы.
Пугает она их.
На всякие глупости подбивает, как от маменьку, которая пять рублей на бусы потратила.
А вот когда б кто мудрый и сильный сказал, чего делать, и так сказал, чтоб и мысли не возникло ослушаться, тут-то и наступили бы процветание и благо всеобщее, о котором батюшка в приходской школе сказывал. И раз так, то выходит, что Мишка не сам по себе сильный, а Божьею волей.
Правда, для чего Господу кровь, Мишка не очень понимал, но хозяину верил. Раз сказал, что так надобно, то ему видней.
Он умный.
И Мишке триста рублей целых дал, которых хватит и на приданое сестрам, и на собственным домом обзаведение, раз уж старый ныне матушкиному новому мужу принадлежал. А дом он построит огромный. В два этажа. Из мрамору и с колоннами всенепременно. Мишка у хозяина колонны видел и еще баб голых под ними, но себе он баб ставить не будет, потому как чистое непотребство выходит, которое хозяин, правда, искусством именовал, а Мишку называл темным, диким человеком. Правда, на колонны трехсот рублей может не хватить, но... хозяин обещался, что Мишку своей милостью не оставит, что в новом мире, где новый же порядок установится, пресправедливейшего толку, Мишка получит достойное место.
И дом.
С колоннами.
И собак заведет, чтоб всякие там в дом его не лазили... и вообще... надо только постараться. Мишка и старался. Забрался на навес, благо, народу было столько, что на него внимания никто не обратил. А Мишка-то не дурак, Мишка навес выбрал крепкий, и чтоб труба сквозь него проходила, тоже надежная. По такой на крышу подняться - раз плюнуть. Мишка еще вчерась попробовал, чтоб наверняка. А то ж как полетит толпа, так и раздавит.
Не, Мишке жить охота.
И дом.
А что до других... маменьке он строго-настрого велел из дому носу не казать, и сестрам тоже, и братцу, и не просто велел, а так, что не посмеют нарушить. Стало быть, в толпе их не будет, что до людей прочих, то этакие малости Мишку не беспокоили. Да и хозяин говорил, что без крови нового порядку не построить. Ничего, это малая жертва, которая большой избежать позволит.
Это тоже хозяин сказал.
А Мишка хозяину верил. И теперь глаза закрыл, сосредоточился, отделяя нити восприятия. Вот это беспокойство, его надобно усилить.
Страх... его мало, но хватит. Страх - такое дело, он, что огонь, в который только и надо, что керосину плеснуть, мигом разлетится, а потому чутка силы...
- Экий талантливый молодой человек, - восхитился незнакомый господин, который одним прыжком на навес взлетел. Тот только затрещал под весом немалым. - И жаль даже, что этакий талант по столь опасной дорожке пойти решил...
Господин крутил в руках тросточку и на Мишку глядел снисходительно, отчего Мишке не по себе становилось.
- Лет тебе сколько, гений доморощенный? - поинтересовался он.
А Мишка прикинул, что, если пинка дать да на крышу подняться...
- Не думай даже, - покачал головой господин и ус соломенный крутанул, отчего у Мишки вдруг престранная слабость во всем теле возникла. - Другими управляешь, а собственный разум защитить и не подумал? Или не учили? Конечно, не учили, зачем... управляемый менталист - куда как удобен в использовании.
Вот же, Мишка понимал.
И слышал.
И видел... толпу, которая гудела, приветствуя царский парад, и даже парад этот. Лошадей белоснежных, убранных нарядно, людей...
- Да уж... с тобой придется повозиться... - господин склонился над Мишкой, оттянул веки, заглянув в глаза. - Это даже не воздействие, во всяком случае, не специфическое, просто воспитание, вернее, его недостаток. Даже не знаю, удастся ли исправить, да...
Мишка попытался закрыть глаза.
И ему позволили.
А после он сам не понял, как поднялся, и вскарабкался по той самой трубе, оказавшись на крыше. А следом вскарабкался давешний господин. И шел он за Мишкой, говоря без умолку... и обидно было, и горько... небось, не видать теперь дома с колоннами...
- Забирайте, - Мишку передали господам, чей цивильный вид не обманул бы знающего человека. - И поаккуратней. Просто дитё дурное. Но с хорошей перспективой, если, конечно, выйдет до разума достучаться...
На руках защелкнулись браслеты, и стало вдруг холодно-холодно, будто и впрямь кусок сердца отрезали. Стало быть, вот оно как, когда дара лишают.
Тут-то Мишка по-настоящему испугался.
В Базуровой башне, которая стояла наособицу, чем сыскала славу премрачнейшую, причем большею частью зазря - никого-то там не пытали, разве совсем уж иного варианту не было, а если и казнили, то редко, - народу собралось изрядно. Впрочем, местные подземелья были на диво обильны, сразу видно, что строились с немалым запасом, а что ноне хранилось в них всякое, к кровавому режиму отношения не имеющее, так то эпоха такая.
- И вот куда, куда мне девать их? - причитал квартирмейстер, заламывая пухлые ручонки. А из камер выносили ломаную мебель, которая давным-давно была списана, но припрятана для всякое надобности. А что? Вот вновь стул треснет, не списывать же его по-за этакой мелочи, тем паче, что бюджет на содержание Башни выделяли вовсе небольшой. Проще уж взять досочку...
...или вот нары.
Имели дурное обыкновение гнить и плесенью порастать. А что поделаешь, река, она близехонько, скребется, поговаривали, в самые стены, и порой вовсе в гости заглядывает. Сказывали, что во времена прежние, куда как более самодержавные, иные заключенные реку-то в своих камерах и встречали, а там уж как повезет...
- А это, это-то тебе зачем? - со вздохом спрашивал комендант, когда наверх поволокли вовсе уж древнего вида сундуки. - Что у тебя там?
- Так... гвозди же ж. И молотки. И еще проволока, сам вон жаловался, что внешняя стена слаба стала... а камни? А ведра, в которых раствор мешать? А...
- Понял, - комендант лишь рукой махнул.
А квартирмейстер насупился, отчего появилось в благообразном облике его что-то до невозможности хомячье. Может, щеки налитые, может, взгляд, тоски первозданной преисполненный.
- А... Григорыч, - он дернул коменданта за рукав и внезапно лицом посветлел. - А ежели их по трех сажать? И кандалами... кандалов-то у нас хватит...
- Не велено.
- Скажи, что места мало...
- Кто ж поверит? И много ты там своего барахла...
- Не моего, - квартирмейстер, который был честнейшим человеком, просто несказанно хозяйственным, за что, собственно, и ценили его, обиделся.
- Не твоего. Много?
- Ну... первый-то уровень... что? Когда он нужен был? Даже после смуты, небось, пустовал. А со второго сидельцев-то по пальцам перечесть можно. На верхах все ж чисто...
...сундуки сменились бочонками, а те - вновь сундуками.
- Что это деется, что деется, - запричитал квартирмейстер, провожая взглядом катушку с обрывками веревки. А что, хорошая, крепкая, конопляная. Такая-то на рынке немало станет, а у башни бюджет... одни сидельцы вон сколько проедят. Это-то в следующем квартале траты возместят, выдадут на поголовное кормление, да поди-ка доживи до этого квартала и так, чтоб клиент не помер с голоду...
- Смута, - комендант был мрачен.
Опять к ужину опоздает, и супруга огорчится, да и огорчение свое всенепременно выскажет. А он-то обещался в театру сводить, где, как сказывали, наследник появится, а может и сам император с супругой... он и билеты достал в приличную ложу, впервые, пожалуй, за долгие годы воспользовавшись положением.
Пропадут...
Или послать кого, велеть, чтоб брала свою сестрицу и шла себе глядеть на наследника? Глядишь, и оттает сердцем любезная Капитолина Федотовна. В другом каком разе он бы так и сделал, но, глядя, как заполняется подотчетное заведение смутьянами, комендант испытывал вполне обоснованные сомнения. Этих-то отловили, а сколько осталось?
Бунт, стало быть.
А где бунт, там и покушение на высочайшую семью. И ладно, если стрелок какой... стрелка отловят, а коль решат театру спалить со всеми гостями? Нет уж, супружница ему досталась норовистая, однако любил ее комендант, сколько лет вместе прожили.
Объяснится.
Потом, когда снимут гриф государственной тайны. И может, вновь воспользовавшись положением, сводит на смутьянов поглядеть. А пока... пока надобно послать человечка с запиской, только не к супруге, а к купцу Выжневатову, который еще с того разу, когда старшенький его набузил и в башню попал, должон остался. Сам обещал норковую шубу, вот пущай и выделяет.
Мерки-то женины комендант знал.
И характер.
Глядишь, и...
- Р-развели бар-рдак, - прорычал кто-то из пришлых, недовольный, что камеры башни занятыми оказались.
- Предупреждать надо, - ответил комендант, заслоняя квартирмейстера, который от этакого несправедливого упрека - бардака у него никогда-то не было - налился цветом.
Во внутреннем дворике, и без того не сильно великом - все ж строили башню не для прогулок - становилось тесновато, в том числе и от людей. Одних приводили, и гляделись они растерянными, другие кричали, требовали освободить их немедля, третьи были молчаливы. К этим вот комендант приглядывался особо, знал, что от тихушников одни беды.
- Много еще будет? - поинтересовался он примирительно, и человечек из особого приказу не стал чиниться, кивнул, вздохнул и ответил:
- Больше, чем хотелось бы.
- Вот и чего им не хватало? - комендант распрекрасно помнил и смуту, и голод, и войну, которая навроде закончилась, а все одно тянулась и тянулась, жизни отбирая.
Сына вот отняла.
И дочь сгорела, потому как отыскать целителя в Арсиноре оказалось невозможно. И сам он едва-едва... благо, младшенькие уцелели, иначе б они с любезною Капитолиной Фоминичной вовсе разума лишились бы с горя.
- Кто ж знает... вольностей, говорят мало. И справедливости. Давайте так, кого попроще и вправду по трое и в кандалы, а вот с одаренными...
- По протоколу, - кивнул комендант. - Не переживайте, Петр Алтуфьевич дело свое знает, скоренько нижний этаж почистит, да и на нулевой уровень пока можно, если есть особо опасные.
- Они тут все особо... нулевой, стало быть?
Комендант пожал плечами: мол, башня старая, отыщется и такой.
- А ниже... есть?
- Ямы. Для особо опасных. Там стены из кизарского гранита, глушат силу... только... если долго одаренного держать, ущерб будет.
- Ничего, переживут, - махнул рукой особист, правда, уточнить изволил. - Долго - это сколько?
- Ну... за месяц болеть начинают, - комендант нахмурился, пытаясь вспомнить статистику. Правда, ямы использовались при нем редко, а вот батюшка, от которого и досталась в наследство башня со всем ее тайным и явным хозяйством, всякого рассказывал. - Там-то сыро. И отхожее место, сами понимаете... вот кто и кишечником маяться начинает, а кто и чахотку цепляет. Но не в том беда, тоскою они маются. Иные и руки на себя наложить пробуют. А как не выходит, то за полгода, самое большее, сами того... уходят.
- Ничего, полгода, чай, нет нужды держать, а вот денек-другой если...
- Денек-другой - это да, - согласился комендант. - Весьма способствуют дознанию... наши-то ямы жалуют. Бывало, посадишь какого особо ретивого, он сперва орет, а после приспокаивается. Глядишь, к утру и вовсе в сознание приходит. В смысле, осознает свое положение и желанием сотрудничать проникается, так что... вы только сами погляньте, кто из них...
Особист повернулся к людям.
- Этот, - палец ткнул в худенького паренька с разбойной рожей. Сам-то чистый сиротинушка, а взгляд бандитский. - И эта...
Девица фыркнула и косой мотнула.
- Этот... еще... сколько у вас мест?
Это он про ямы? Комендант прикинул. Первую еще в том месяце притопило, жить там вовсе невозможно, крысы и те сбегли. Двенадцатая осыпаться началась, пошла по плите трещина...
- Двадцать три.
- Отлично... и кормить в первые сутки не обязательно. Воду давайте, а вот остальное...
Квартирмейстер лишь головой покачал: непорядок. Контингент, на учет поставленный, беречь надобно, а то выйдет убыток, за который после сами ж особисты спрашивать стану.
- Это произвол! - взвизгнула девка и ножкой притопнула, рванулась, да только охрана удержала.
- Произвол? - особист повернулся к ней. - А как называлось то, что вы учинить хотели? Сколько б людей в давке погибло бы? Ходынское поле покоя не давало? Молчи уже...
Он развернулся и зашагал прочь, к воротам, которые охраняло две дюжины одаренных. Что он им сказал, комендант не слышал. У него своих забот хватало.
- Акимов! - голос разнесся над двором. - Проводи... постояльцев. И после ко мне...
...надобно послать за шубою.
И еще записочку поставить, чтоб не смела любезная Капитолина Фоминична из дому носу казать. И сестрицу свою, до забав охочую дюже, попридержала. А то ж мало ли что...