Глава 24
Глава 24
- А вы, милочка, уж извольте приодеть чего поприличней, - Вольтеровский оглядел Лизавету, не скрывая своего раздражения.
Блеснуло стеклышко лорнета.
Поджались губы. И бороденка, смазанная маслом, задрожала, надо полагать, исключительно от негодования. Супруга Вольтеровского лишь вздохнула и прижала к щеке кружевной платочек, всем видом своим демонстрируя женскую слабость.
- Всенепременно, - пообещала Лизавета.
...а лакеев он и вовсе загонял.
То ему завтрак нехорош, то китель парадный помяли, то сапоги недостаточно блестят, то еще какая напасть случилась. И о них он с превеликим удовольствием рассказывал Лизавете, будто чуял, что выхода у нее другого нету, кроме как слушать.
- Где это видано, чтобы во дворце девицы позволяли себе голыми ногами сверкать, - он был занудлив и несчастен в этом занудстве.
Ворчал.
Вздыхал. Тер платочком злосчастный лорнет, в котором не нуждался, ибо зрением обладал преотменнейшим. Прикладывал его к левому глазу, после, позабывши, к правому.
- Скажи, дорогая? - изредка он вспоминал о том, что не один здесь. И тогда высочайшего внимания удостаивалась супруга.
А с ним и неудовольствия, ибо была оная супруга отнюдь немолода, а еще полновата, неуклюжа и по-провинциальному проста. Эту-то ее простоту, вырывавшуюся наружу в обилии кружев да бантиков, немодной пышности наряда и какой-то общей неустроенности, Вольтеровский ненавидел всеми фибрами души.
Но сдерживался.
Во всяком случае при посторонних.
- Вы уж не серчайте на него, - Ангелина Платоновна, оказавшаяся на деле человеком предобрейшей души. - У Ганечки и прежде-то норов был крутоват, а ныне и вовсе разгулялся. Печенка болит. Я уж его и жиром медвежьим потчевала, и настойки гадючьей бутыль целую извела, а он все только ворчит... он хороший, на самом-то деле.
Она повторяла это время от времени и розовела.
Терялась.
Вздыхала и раскрывала огромнейший, верно от бабки доставшийся, веер, за которым и укрывалась, что от мрачного взгляду супруга, этакой заботы не ценившего, что от самой Лизаветы.
- Дура, - Вольтеровский, слыша разговоры о собственном здоровье, начинал гневаться, наливался краской, а глаза становились подозрительно желты. - Как есть дура! А говорили мне, не гонись за приданым...
И злой, он покидал покои, требуя оставить его в одиночестве.
Лизавета оставляла.
В конце концов, никто не требовал следовать за неприятным сим человеком неотступно. Она оставалась в гостевых покоях с Ангелиной Платоновной, которая уж точно нуждалась в поддержке и утешении. Ибо когда супруг уходил, пухлое лицо его жены вдруг покрывалось пятнами, а все три подбородка начинали меленько дрожать.
Ангелина Платоновна часто моргала, сдерживая слезы.
Она все еще стеснялась Лизаветы, робела перед нею, как робела и перед комнатными девками, и перед лакеями, и перед прочим всем людом, которого во дворце стало вдруг до невозможности много. А ведь празднества только-только начинались.
- Вы уж простите его, - в который раз произнесла Ангелина Платоновна. - Он ведь... он скоро уйдет и знает это. Вот и бесится.
- А целители?
Ангелина Платоновна, нынче обряженная в платье небесного колеру, щедро расшитое серебристым кружевом, лишь пожала плечиками.
- Говорят, что шансов нет. Мы ко всяким обращались. У нас есть деньги... скопил за службу-то...
И скромное это признание заставляло Лизавету отворачиваться. А зеркала в гостиной отражали не ее, но другую какую-то девицу, тоже рыжеволосую, тощую и с неприятным лицом.
- Деньги-то есть, а счастья... как не было, так и... - Ангелина Платоновна махнула ручкой. - Я Левоньке отписалась, чтоб приехал... а он ни слова в ответ. Услали на границу, а за что?
Удивление ее, непонимание были столь искренни, что Лизавета закусила губу. И вправду не понимает? Или...
- Он не виноват, - Ангелина Платоновна прижала мягкие ладошки к груди. - Я и Ганечке говорила, что мальчик не виноват... он хороший, славный... один раз оступился...
...оступился?
И убил.
- ...а его на границу... тогда с Ганечкой крепко поругались... я думала, что штраф... у нас деньги есть, вы не подумайте, папенька мой генералом был... раньше, давно... и маменька хорошего рода. Мне приданое положили. Мужа подыскали. Он хоть строгий, а... занятой, да... все на службе и на службе. Левочку я одна, считай, ростила...
...ростила и вырастила.
Подали чай, и Лизавете подумалось, что картина-то препасторальнейшего свойства. Сидят две дамы в гостиной, чаи попивают. И кружевам с бантиками в оной картине самое место.
Как и чайнику серебряному.
Чашечкам белого полупрозрачного фарфору.
- Он у меня единственный... - Вольтеровская продолжала мять платочек. - Доктора больше не велели и без того едва не преставилась...
Ангелина Платоновна широко перекрестилась и голову наклонила.
- Три дня лежала... и Левонька родился слабеньким... никто и не думал, что жить будет. Помню, тогда я лежу, едва-едва дышать способная, а Ганечка заглянул и на службу отбыл. Сказал только, что, мол, если чего, то ему сообщат...
...да уж, тактичностью Вольтеровский, как Лизавета успела убедиться, не отличался. Ангелина Платоновна же губу нижнюю покусала да и продолжила. Верно, совсем уж ей в родном доме тоскливо, если она так с незнакомым-то по сути человеком разоткровенничалась.
- Он, знаю, и за гробовщиком велел послать... на всякий случай... он не злой, вы не подумайте, просто предусмотрительный.
От этакой предусмотрительности Лизавете стало не по себе. Она повернулась к окну, благо, выходили те на сад. За стеклом светило солнце.
Трава зеленела.
Кусты тоже зеленели. Пели птички где-то там... то есть, в гостиной слышно было лишь шумное дыхание Ангелины Платоновны.
- Я-то выжила... и Левонька тоже... кормилиц ему нашла трех, и нянек еще, только вы пока молодая совсем, детей своих нет, думаете, небось, если няньку взять, то и все заботы на нее перекинуть можно. Только как я могла своего мальчика какой-то неграмотно бабе доверить? Вдруг бы она ему дурное что сделала? Не со зла, конечно, но по недомыслию... я рядом-то была... следила... одна, представляете, хотела жеваным хлебом накормить. Другая едва сала кусок не впихнула, мол, на деревне всегда так делают... дикость, да... потом уже всех прогнала, сама стала... конечно, Ганечка сердился, говорил, что это не дело. Только... у него работа, а мне что? По магазинам кататься, дитя бросивши?
Ее лицо разгладилось, помолодело словно.
- Вы себе представить не можете, какой он хорошенький был... просто прелесть. Я ему волосики с сахарной водичкой завью, костюмчик розовый[1] вздену... все восхищались. Вежливый был. Ласковый... чудо, а не ребенок... потом уже Ганечка наставников нанял. В школу отослать хотел, но я воспротивилась. Какая школа? Там же не известно, что твориться будет...
Она рассказывала о сыне легко, с восторгом и затаенной надеждой, что восторг этот ее всенепременно разделят. И Лизавета разделяла, улыбалась, кивала, соглашаясь, что именно так все и есть, что нет на свете человека лучше, чем Лев Вольтеровский.
А что он там кого-то убил?
Наветы.
Сплетни. И вообще случайность. А случайности и с лучшими происходят. Что ж теперь мальчику, остаток жизни на границе провести? Там, между прочим, опасно, хотя Ганечка и заверил, будто пристроил сына в место спокойное, но он же мужчина, а мужчины в большинстве своем к детям равнодушны.
И сами бессердечны.
Это Левонька исключение. Ах, какие письма он пишет матушке... Ангелина Платоновна читает и плачет, и перечитывает, тоже плачет. И конечно, деньги шлет. А то ведь Ганечка дюже из-за той неприятности разгневался, содержание урезал. Сто рублей в месяц всего.
Что такое сто рублей?
Лизавета чашку отставила, опасаясь не совладать с собой. Сто рублей? Если б у нее были эти сто рублей... в месяц... хватило бы и на целителя тетушке, и на воды, и на...
- Я ему и шлю понемногу... когда сто, когда двести... Ганечка мне тоже содержание положил, а много ли мне на старости лет надобно? Только чтобы мальчик счастлив был.
И глаза Ангелины Платоновны опасно заблестели, а Лизавета поняла, что слез не выдержит, что эта женщина, пусть и добрая, но в доброте своей слепая, вызывает в ней куда больший гнев, нежели супруг ее, приложивший все силы, дабы замять позорную историю.
Его хотя бы понять можно.
И ее тоже, но до чего не хочется... и неужели не видит она, как изуродовала сахарного своего мальчика всеобъемлющею этой любовью? Рассказать?
Не поймет.
Не поверит.
Не...
- Говоря по правде, - доверительно произнесла Ангелина Платоновна, чашку отставляя. - Ганечка не хотел ко двору ехать, все норовил больным сказаться, но я уговорила. Когда еще такой шанс будет за мальчика попросить?
- Действительно.
- Вам дурно? Вы бледная такая... это все из-за диет. Бросьте, худоба вредит женскому здоровью, уж послушайте меня... а на границе опасно. Стреляют там. Я и подумала, если служить, то пусть тут служит.
- Где?
- В Арсиноре. Есть же тут штабы какие-нибудь?
- Какие-нибудь наверняка есть, - отпускало, медленно, тяжко, будто нехотя разжималась невидимая чья-то рука, позволяя сердцу биться с прежней силой.
- Вот! И значит, найдется местечко для талантливого юноши... - Ангелина Платоновна определенно воспряла духом. - Надо просто попросить.
- Кого?
- Кого-нибудь... я Ганечке так и сказала, но он еще злится на Левоньку... почему? Та история когда была... сколько еще мальчику мучиться?
Лизавета надеялась, что долго. И раздумывала, стоит ли лезть в эти семейные дела или же понадеяться на собственное Вольтеровского упрямство, которое не позволит вернуть блудного сына в Арсинор. А то ведь и вправду хватит у Ангелины Платоновны сил и наглости отыскать протекцию.
- И женить... я внуков хочу, - произнесла она доверительно. - Двух. И девочку всенепременно... чтобы волосики светленькие и глаза синие.
- А если не светленькие?
Ангелина Платоновна лишь захихикала как-то совсем уж по-девичьи, отмахнулась, мол, глупости какие. Как у ее идеальной воображаемой внучки могут быть волосики да не светленькими?
- Главное, - она вновь наполнила фарфоровую чашечку, - невесту подыскать подходящую. Вы же поможете?
- Чем?
- Расскажете мне, кто тут и как... не подумайте, мы не бедные, у нас состояние есть. И папенька мне оставил. И Ганечка наслужил... да и Левонька пополнит.
В этом Лизавета изрядно сомневалась, но сомнения благоразумно оставила при себе. Ангелина Платоновна же поерзала и продолжила:
- Я же не глупая, я все понимаю, что здесь связи нужны... у Ганечки медалей за службу много, а вот связей нет. А если у жены будут? Вот вы знакомы с Одовецкой?
- Знакома, - призналась Лизавета.
- И как она вам? Конечно, говорят, что она манерами слаба, в монастыре воспитывалась, но так даже лучше... я ее в поместье заберу. У нас воздух преотличный, самое то, что для детей надобно. Левонька пока рос, ни разу не заболел. Будет себе рожать тихо...
Лизавета с трудом сдеражалась, чтобы не фыркнуть.
- Или Таровицкие... но говорят, что слишком красивая девка. А красивые всегда себе на уме. Мне вертихвостка не нужна ни за какие деньги. Деньги у нас и свои...
- Есть, - сказала Лизавета.
- Я и про тебя думала... ты милая, обходительная, но старовата уже. У старых больные дети родятся. Да и связей у тебя нет, а еще любовники...
- Какие?
Ангелина Платоновна плечиками пожала, добавив:
- Говорят... я-то сплетен не слушаю, но... ты мальчику не поможешь... еще вот Вышняты дочь есть, но она ж нелюдь! Как можно вообще нелюдей к людям пускать?!
- Не знаю, - Лизавета поднялась. - Прошу простить, но мне и вправду переодеться надо, все же вскоре...
[1] Века с 16 покровителем мальчиков считался Георгий Победоносец, чей цвет красный, а для детей он «смягчался» до розового. А покровителем девочек Святая Екатерина, ее цвет синий, превратился в голубой. А для детей, следовательно, облегченные варианты - голубой и розовый.