Глава 31
Глава 31
Лешек знал, что просто не будет.
И когда откуда-то из-под земли поднялся купол заклятья, какого-то на редкость пакостного, сдирающего кожу, он закрыл глаза.
Начинается.
Лешек чувствовал холод.
И тот был неприятен змеиной сути его. А вот и дрогнули незримые врата, что разделяют миры, и сила, такая знакомая горячая сила оказалась заперта.
...вздохнула тихонько Анна Павловна, лица касаясь.
А человек, согнувшийся в поклоне, говоривший что-то совершенно неважное, но выспаренное, вдруг разогнулся, кидая в лицо ей горсть колючих снежинок.
- Умри, нелюдь! - завизжал он, перекрывая настороженный гул толпы.
Вспыхнула у дверей завеса ледяного пламени, а человек, вытащивши из рукава склянку, кинул ее на пол, замер, зажмурившись, ожидая чего-то этакого, но...
Склянка раскололась, и содержимое ее - густое, что переваренное варенье - растеклось по алой ковровой дорожке. Красное на красном плохо видать.
- Простите, - Анна Павловна смахнула снежинку, для человека безвредную, а вот будь на месте ее маменька... стало быть, не прослышали. - Что вы сказали?
Она поднялась, и горностаевая мантия потекла, повинуясь движению той, кого полагали императрицей.
- Мне почудилось, дорогой, - голос ее звучал невозмутимо, - или меня собирались убить?
- Полагаю, что не почудилось...
Человек, явно ожидавший иного, лишь рот раскрывал. Савойский, стало быть, из мелких поместных, приближенных ко двору за особые заслуги. Причем, Лешек сколько ни силился, не мог припомнить, что это за заслуги такие.
Стало быть, пустое.
- По-моему, это возмутительно, - Анна Павловна раздавила последнюю снежинку. - И ковер испортил... между прочим, казенный...
- Ты... ты... - Савойский сунул руку за пояс, выхватывая махонький револьверчик. - Сдохни!
Выстрелить он выстрелил, а Лешек оглянулся на охрану, которая стояла, будто бы ничего такого-этакого и не случилось.
Полыхнуло пламя.
И Савойский упал, покатился, схватившись за обгоревшую руку. Впрочем, Лешек подозревал, что досталось не только ей.
- Благодарю, - сказала Анна Павловна Дубыне Таровицкому.
А вот охрана...
Лешек подошел, помахал перед глазами казаков. Ничего... и глаза эти, что стеклянные, и разума в них ни капли. Да и сами люди, будто истуканы.
Жизни и той не чуется.
Как же получилось... или... девиц в коридор Лешеков не просто так подкидывали, но проверяли, сработает ли наговор, сумеют ли обнаружить этакий вот поводок скрытый.
Не сумели.
И пусть тех казаков от дела отстранили, но нынешние ничем-то не лучше...
- Правильно мыслишь, братец, - сказали Лешеку. И голос этот доносился будто издали, хотя Лешек не мог отделаться от ощущения, что человек говоривший за спиной стоит. - Знаешь, родовая магия, она на многое способна. К примеру, казаки вот клятву давали служить императору и семье его. Клятву на крови, между прочим... а где она кровь, там и другая. И слово было дано, а стало быть при умении и взять его не сложно. У меня вот умение имелось. Батюшка-то твой где?
- Здесь.
Мир расслаивался.
Вот один, где схлестнулись маги с магами. И он, укрытый двумя куполами - внешним блокирующим и внутренним ледяным, гудит от натуги. Поднимаются по обындевевшим стенам огненные лозы, пышут искрой, силясь удержать периметр. И Таровицкие хороши, теперь-то ясно, отчего на землях их смута не задержалась.
Задержишься тут...
Вот осыпается пеплом Боровецкий-старший, а следом и пара его провожатых, тоже магов не последней силы. Но огонь встречается с водой, и шипит, сердится, рождая пар.
Пар заполняет купол и дышать становится тяжко.
Таровицкая вскидывает руки, пуская огненную стену на боевую пятерку, с которой сползают личины приглашенных. И кто-то верещит, катится, а кто-то молча оседает грудой костей.
Гудит стена, не выдерживая удара. Сыплется мрамор.
Визжат девушки.
И хмурый недовольного вида мужчина отталкивает от себя пухлую женщину в кружевах. Он ставит руки на эту стену, будто пытается удержать ее, и трещина замедляет бег. А наверху, на балконах, скачут всполохи ударов.
Пахнет кровью.
И болью.
Анна Павловна, коснувшись перстенечка, берет за руки супруга, и вот уже вдвоем вплетают собственную силу в нити ледяного купала, а заодно уж тянут и водную силу из мятежника.
Его Лешек разглядеть не успевает.
Человек вдруг падает, давится криком, превращаясь на глазах в иссохшее чудовище.
- Страшно, да, - соглашается тот, другой, который идет по полу, а чудится, что по костям. - Смута всегда страшно... и кто бы из нас не победил, ему придется устраивать похороны.
- Чего тебе надобно?
- Шапку отдай, - попросил самозванец, руку протянувши, с клинком черным, от которого нить тянулась. - Вам она все одно без надобности.
- А тебе, стало быть, нужна?
Он кивнул и руку не убрал.
...рушится декоративный балкончик, и кто-то, на нем задержавшийся, падает. Как оседает на пол, молча, медленно, все еще упрямо хватаясь за жизнь, тот мужчина в грязном уже мундире.
- Зачем? Что в ней такого...
- Тебе ли, силу родовую оседлавши, спрашивать? - он был похож на Лешека, правда, пожалуй, потоньше, поизящней. И черты лица знакомые. Не как в зеркало глядишься, отнюдь, скорее как семейный альбом смотришь. - Знаешь, что смешно? Они все здесь полагают, что мне корона нужна. Они меня растили с мыслью, будто бы престол - это верх мечтаний. И было время, когда я думал именно так... когда исходил от ненависти, понимая, чего лишен. Точнее, не понимая.
Светлые глаза.
Правильные черты лица.
И тени людей, сквозь которые проходит маг императорской силы, запретного знания. Здесь, в мире ином, почти ничего не меняется, разве что люди видятся яснее. Вот и он, темный в сути своей, виден. А еще нити, которые протянулись от него во все стороны, привязывая душу ко дворцу.
Сам неужто не чувствует?
Не замечает?
- Пожалуй, лет до десяти я был счастлив, - он остановился в шагах трех, заслоняя собой кипевший бой. И лишь эхо силы долетало до Лешека, но и по нему можно было увидеть многое.
...престарелая матрона выплетает щит, пытаясь укрыть за ним дебютанток.
Чей-то предсмертный вздох, только чей... наши, чужие... люди, которым вновь было мало, стало быть отец допустил ошибку.
И не одну.
Лешеку на них учиться, чтобы не позволить...
- Пока думал, что такой же, как все... мои братья... сестрица... ты ее знаешь. Правда, хороша? Особенно, если змеев камень на шею повесить. И главное, что никто, ни один менталист, не почувствует дурного. Это ж просто камешек, обыкновенный, силы в нем ни капли, а уж что силы разными бывают...
Кривая усмешка.
- Чего тебе надобно? - Лешеку хватает умения отрешиться.
Заставить себя не слышать.
Крики... кто-то молит о помощи, а кто-то - о пощаде. Кто-то ругается, зло, а кто-то с молчаливым остервенением выплескивает силу, понимая, что не стоит ждать милости, что жертвы давно уже определены. И вот обрываются нити жизни некоторых, кого успела коснуться милость императрицы... что ж поделаешь, магия усиливает действие многих ядов.
Жаль, что не всех.
...суда не будет. Слишком уж много оказалось тех, кто готов был рискнуть. И над этим тоже придется подумать.
- Чего надобно... сложный вопрос. Сперва я хотел власти. Я думал, что взойду на трон, положу на голову растреклятую шапку и буду править. Всенепременно мудро. Никто не идет к трону с мыслью, что станет бездарным правителем.
В этом есть свой смысл.
Только еще чья-то жизнь обрывается, и это не добавляет Лешеку спокойствия. Правда, отец в городе, с войсками. Мать...
- Знаешь, мне повезло, что я менталист... хороший менталист, с высоким уровнем эмпатии. Ты не поверишь, какое количество менталистом напрочь эмпатии лишены. А это как... не знаю, глухому быть при орлином зрении. Вроде бы и хорошо, а толку мало... мне говорили, нашептывали то одно, то другое, то третье. Много ли мальчишке надобно, чтобы в избранность свою уверовал? Чтобы смотрел на прочих, как на игрушки... они отчасти игрушки и есть. Взять мою сестренку. Мучилась-мучилась, а все равно терпела. Жалела меня, разнесчастного. Вот скажи, это нормально?
- Не знаю.
...войска давно уже вошли в Арсинор, подавляя и те вялые очаги мятежа, которые еще остались. Однако войска не способны уберечь от слухов.
А слухи, что император погиб, будут.
Дальше... смута, страх людской, и вот уже сама армия готова склонить голову перед самозванцем. Лешек не знал, чей это план, однако согласился, что тот хорош на диво.
- И я не знаю. Наверное, если бы не она... если бы не такие, как она, я бы стал тем, кем меня хотели видеть. Я попал в Университет, всецело уверенный, что стою выше прочих.
- Звать-то тебя как?
- Мишкой... а ты Лешек... все так называют. Кстати, под дурачка у тебя получалось играть так себе, если б не шептуны твоего Митеньки, многие раскусили бы. А так, когда самому умному человеку постоянно приговаривают, что цесаревич дурковат, поверить немудрено.
- Актер из меня никакой.
- Верю... так о чем мы? О них вот? - он взмахнул рукой, и купол задрожал. - Знаешь, у меня хватит сил смести его и поднять мертвых. И еще на многое хватит сил, только не на то, чтобы ее вернуть... Ветрицкий, сука этакая... он ко мне частенько наведывался, поверял, как я учебу постигаю, да и прочих... студенты - братия ненадежная, в головах ветер, а где ветер, там и семена бури посеять легко. Он и старался, сеял. Рассчитывал, что при моей особе станет советником. Хватило ума в правители не лезть, правда, с каждым разом он все больше край терял. Знаешь, как бывает, то тут оговорка, то там... он как раз эмпатии лишен был. А я вот... чувствовал себя рядом с ним неправильно. Не всемогущим правителем Арсинора, но мальчишкой глупым, которому надо говорить определенные вещи, убеждать, удерживать. Ненавижу урода... если бы он только меня.
Мишка мотнул головой и пот вытер.
- Тяжелое это дело... я влюбился. Представляешь? Думал, меня это минет... и влюбился... вляпался с... я не хотел признавать, что влюблен. Нет, решил, будто меня очаровали, приворожили... такое случается ведь и с лучшими. Она... она была на редкость неподходящей особой. Водница, но сил в ней была капля. Сама из купечества... представляешь? Ни манер, ни понимания, как себя в обществе вести. И родители не сказать, чтобы состоятельные. Какие-то там лавки у них были, но где лавки, а где корона Арсинора...
Да уж, лавки с короной сочетаются плохо.
- Я долго боролся с собой. Я... я ее затравил, думал, выживу из университета и тогда-то вздохну вольно. Только ж она гордая, да... не выжилась, а... главное, в какой-то момент я понял, что если ее не станет, то и меня не будет. Знаешь же про эту нашу черту, верно? Если вляпался, то уж до конца жизни. Твой отец вон не побоялся с нелюдью связаться, готов был и корону, и страну послать куда подальше. Всерьез подумывал, чтобы тоже отречься. И отрекся бы. Мы... сильны, но и уязвимы. Я тогда этого не то, чтобы не знал. Не понимал. Меня сводили с правильными девушками, а я в купчиху влюбился... да... неудачно получилось.
- Что произошло?
- Моя собственная дурость произошла, - Мишка дернул плечом и поморщился. - А еще Ветрицкий с его советами. Будто он не знал, чем оно... мол, подчини себе, получишь, что хотел, а дальше... какая разница, что с ней будет дальше? И я ведь поверил, что это все-таки не любовь. Страсть. Бывает. Это вот... знаешь, что случается с менталистами, одержимость... которая опасна, если не дать возможность реализоваться. Думаю, он и на меня воздействовал. Кем я был тогда? Самоуверенным мальчишкой, полагающим, что он сильнее остальных. Только сила - это ведь еще не все. Ты вот способен дворец в камне утопить, а как остановить нынешнюю грызню понятия не имеешь.
Лешек склонил голову.
Способен или нет... он не пробовал, право слово. А вот что касается грызни, то бой затихал. И кто бы не одержал победу, отец...
- Потом спасибо мне скажете, - Мишка крутанул кинжал на пальце. - Когда еще выпадет подобный случай убрать всех, кто мешает. Но ты не стой, веди, что ли... мне и вправду нужна эта шапка.
Лешек повернулся спиной.
Нужна?
Что ж, путь к той сокровищнице несложен, и братец пройдет, если кровь позволит. А она позволит, она многое ему уже позволила.
- Я не буду врать, что долго сопротивлялся Ветрицкому. Напротив, в какой-то момент я вдруг решил, что другого способа просто-напросто не существует. Что я должен подмять под себя ее разум, а уже тогда мы будем жить долго и счастливо. Я на троне, а она где-нибудь, где не станет мозолить глаза людям. Женюсь я, само собой, на женщине куда как более подходящей по статусу... хотя о женитьбе я тогда еще как-то не думал.
Вниз.
Туда, где звенят силой каменные жилы. И та, родовая сила, она тоже рядом, только руку протяни. Но в одном братец злосчастный прав: силы одной мало.
- Как оно получилось... да дерьмово получилось, честно. Сперва... я пытался воздействовать опосредованно, исподволь. Усилить симпатию и вообще, но у нее амулет был. Да и сама она, говоря по правде, пусть и не сильна, но весьма изобретательна. Сумела красивые щиты выстроить. Женщине приходится... защищать себя. У меня ничего не получалось. Это злило. И ее насмешливость тоже. И Ветрицкий стал появляться чаще. Он выслушивал меня. Успокаивал. Но на деле после наших бесед я часто впадал в ярость и... творил глупости, еще больше ее отталкивая. Знаешь, я теперь понимаю, что был по-настоящему мерзок.
И еще ниже.
По рунам, вплавленным в камень. Они оживают под ногами и засыпают, убедившись, что люди, потревожившие покой их, имеют на то право.
Крови.
Рода.
- А у нее появился ухажер. Чужак. Я... я дурень, мне бы подумать, что я никогда-то прежде его не видел, что в Университете чужим взяться просто неоткуда, что... я взбесился. Я потребовал у нее отправить этого хлыща прочь. Она, само собой, отказалась. Я... я признался, что люблю ее. Сказал, что готов измениться. Она же ответила, что этакая любовь хуже ненависти. И что люди... они меняются, конечно, но не так... и если бы она знала про любовь мою, то сразу бы уехала. Вот как... и я испугался. Понял, что вот-вот потеряю ее... насовсем потеряю. Не понимаешь? Еще пока не понимаешь... этот страх... он мешает думать. И я ее подмял. Я... лишил ее воли. Заставил уйти из Университета, хотя знал, что она хочет доучиться. Но зачем ей? У нее был теперь я. И только я.
Еще ниже.
И камень теряет жизнь. Здесь когда-то вычищали место, аккуратно, бережно даже, избавляя от малейшей капли магии. И ступать за черту этого круга неприятно.
Будто шкуру сдирают.
- Я... был счастлив, - Мишка запинается, впрочем, ему хватает силы признать свою слабость. - Сперва. Ненадолго. Я возвращался домой. И на меня смотрели с любовью. Моего слова ждали. Любого. Что бы ни сказал, это... принималось с восторгом. Моя просьба, любая... я мог отправить ее гулять по улицам нагишом. И она пошла бы. Без сомнений. Без раздумий. С восторгом даже, ведь меня это порадует. Понимаешь?
Лешек склонил голову.
А вот и кровь.
Она здесь подолгу не уходит, стоит на камне лужицами, не засыхает, не меняется... напоминает, что и Лешек давно уж не свят.
- Я... мне будто подделку всучили. Сахарный такой крендель, только из гнилой муки. И ласки... какие у нас были ночи, пока я не понял, что... лучше уж с поганой девкой, чем с нею... с такою. Я долго маялся, а потом снял... воздействие... насколько это было возможно. Я надеялся, что сумею объяснить. Я ведь... я хорошо с ней обращался. Не бил. Не унижал. Я дом купил ей красивый. Платьев и...
- И волю отнял.
Мишка упрямо тряхнул головой, а потом вцепился в седые пряди.
- Она... она выслушала. Как есть выслушала. И клятву приняла, что я больше никогда... ни словом, ни делом... никогда не причиню ей вреда. Не обижу. Не позволю обидеть. Я готов был сочетаться с нею браком по нашему родовому обряду... мне плевать было, что скажет Ветрицкий. Да и на всех остальных. Кажется, именно тогда я стал думать, что престол мне не слишком и нужен.
- Она... - Лешек остановился перед дверью, лишенной засовов.
- Она ничего не ответила. Попросила оставить ее... дать время подумать. И я оставил. Я ж не знал, что она решится на... такое...
Дверь отворилась беззвучно.
Пахнуло в лицо гнилью, и вонь эта заставила Лешека поморщиться. А вот спутник его запаха будто бы и не заметил.
- Я почувствовал неладное, но... не успел. Почти успел. Человеку не так просто себя убить и... я не позволил. Я позвал целителей. Лучших целителей, которых только можно было купить. Я... я готов был жизнь отдать, лишь бы она жила. А Ветрицкий обозвал меня идиотом, который сам не знает, чего ему надо, покорности или вот этого вот... по нему выходило, что все-то у нас было преотлично. С-скотина...
В хранилище по-прежнему спокойно.
И вспыхивает свет.
Он тусклый, неровный, неспокойный даже. Оживают сокрытые сокровища, они сонны, неспокойны и сила, в них укрытая, далека от светлой. Впрочем, свет и тьма давно уже сроднились здесь внизу.
- Целителям удалось залечить ее раны, но удержать душу, заставить вернуться в тело... она теперь кукла, понимаешь? В ее глазах пустота. И я устал ее видеть. Мне... мне было сказано, что я сам виноват, что если бы действовал аккуратней или хотя бы был последователен в своих желаниях. Что ее надо убрать и найти другую. Только тогда-то я понял, что другой не будет. И я убил этого придурка. Потом. После. Сначала вытянул у него все, что Ветрицкий знал. А знал он, поверь, многое.
Шапка Мономаха с виду была именно шапкой.
Некогда роскошною, подбитой собольим мехом.
Ткань укрывали золотые пластины с чеканным узором. И вроде буквы знакомые, но начинаешь глядеть и плывут, мешаются, не позволяют прочесть, что же там такого написано. Верно, нечто донельзя важное. Батюшка Лешеку сказывал, что человек, который сумеет прочесть зачарованную фразу, обретет силу небывалую.
На кой ляд она нужна только?
Вон, Лешеку хватает и той, которую он оседлать сумел.
- Древние рода... гордые рода... давным-давно они пришли на эту землю из страны, которой не стало. И принесли с собою свет силы, покоривший дикие народы. Они дали им многое, взамен ставши владыками новой страны, - Мишка отстранил Лешека и сам подошел к шапке. - И самые сильные из них провозгласили себя стоящими выше прочих, а прочие смирились, ибо не было средь них никого, кто мог бы бросить вызов и остаться в живых. А может, дело в том, что земель хватило всем. И рабов, которые сами не знали, что они рабы, но глядели на хозяев с восторгом, как на богов... ты знал?
- Легенды...
- Может, и так... возьмешь ее?
Это уже не вопрос, а просьба, и Лешек протягивает руки к венцу, который лежал в сокровищнице не одну сотню лет. Он смахивает незримую пыль с меха, трогает ледяное золото. И вспыхивают каменья.
Два сапфира.
Два рубина.
Алмаз, ограненный кругом, потому похожий на обыкновенную стекляшку. Разве что сила, заключенная в этом шаре, величиною с детский кулак, пугает.
- ...они жили. Строили свою страну... страны... кто-то остался, кто-то ушел. Кто-то утратил знания, а кто-то сумел преумножить... полагаю, твои родичи сумели предвидеть многое. Они взяли союзников послабее, с помощью их одолевши сильных. А после окончательно подмяли слабых под себя. Это место ведь непростое, ты чувствуешь?
- Также как и ты, - шапка тяжела. Нет, весу собственно в ней немного, но силы она пьет изрядно и потому ощущение, будто держит Лешек в руках целую золотую жилу.
- Верно... они не просто принесли жертвы, но... особые... те, в ком текла та же древняя кровь, что и в твоих предках.
- Как и ты?
- Как и я... люди поразительно мало внимания уделяют собственному прошлому.
- Значит, Кульжицкая была нужна...
- Сила была нужна, - Мишка сунул руку в карман и вытащил синий камень, а рядом на ладонь лег и красный. - Твой хромоногий пес знает ничтожно мало. Мне не нужна была вся душа, мне хватило лишь той малости, в которой жила любовь... примеришь?
- Воздержусь.
Отец надевал шапку на коронацию, ибо того требовал обычай. Он ничего не сказал. Даже матушке не сказал, хотя она обмолвилась, что ему сделалось дурно, что после коронации он слег на сутки, и этого хватило, чтобы создать другую шапку.
Разве так сложно повторить ее?
Пара собольих шкурок.
Золото.
Каменья.
И встроенные ментальные усилители, которые создают то ощущение оглушающей мощи, что влияет на людей. Военная разработка, да... закрытая, полузабытая, но вот же, пригодившаяся. Оно, конечно, кому случалось примерить истинную шапку с поддельною ее не спутает.
Но...
Кому?
- Правильно... она ничего не берет даром. К сожалению, даже Ветрицкий о ней мало знал... а твой Бужев и подавно. Младший сын, которого и не учили-то толком, да... упущение. Знаешь, я как представлю, сколько всего утеряно из-за глупого этого обычая передавать знания лишь наследнику. А с другой стороны, может, оно и к лучшему?
Он протянул руку, коснувшись меха.
- Та вторая девушка...
- И она тоже... правда, в ней кровь совсем ослабла, но мне ведь много не надо. И другие... их оказалось несложно найти. Ты вот, к примеру, знаешь, что многие здесь служат поколениями? Да, смута проредила, но после люди вернулись, а заодно вернули своих детей. И не все эти дети были только их. Понимаешь? Времена прежде были вольные, вот и... хорошее место охоты.
Мишка высыпал горсточку камней.
- Поставь ее, да на пол, не бойся, пылью ее не попортишь... о чем это я? Так вот, Ветрицкий бредил этой самой шапкой... подозреваю, будь он уверен, что сил хватит удержать, сам бы добрался. Он и меня видел лишь, скажем так, временною мерой... женил бы, дождался бы наследника, а там... когда человек жаждет власти, его не удержать.
- А ты...
- А я слушал. Я помогал. Я подумал, что если что и способно мне помочь, то она... ты знаешь, что благодаря ей нам покорились племена диких югров и татарва? Та, прошлая, которая ходила на эти земли за добычей? Что эта мощь проложила водные пути, что сокрытых в ней сил хватит даже на то, чтобы выстроить лестницу в небо? Так он говорил... только дело не в том, что силы есть, дело в том, чем за них платить... ничего не бывает даром, да.
Он опустился на грязный пол и пальцем перебрал камни. Подцепил один, тусклый, некрасивый с виду и вогнал в золото.
- Сила за силу... Ветрицкий уверял, что ни твой отец, ни ты не решитесь воспользоваться ею. Что если бы дорогой дядюшка хотя бы изредка давал себе труд выходить в люди с нею, ни у кого и мысли не возникло бы о бунте... что все дело в крови, которая ослабла. Вы стали слишком уж... обыкновенны. Чистые руки - дело, конечно, хорошее, но за эту чистоту приходится платить другим. Мой отец вот оказался чересчур благороден. А его брат - труслив... не знаю, как еще сказать? Он бы мог попросить... скажем, здоровья для своего сына. Здоровый наследник серьезно укрепил бы его позиции. Конечно, пришлось бы отдать кого-то из своих детей взамен... а что? Ничего не дается даром... но можно было бы не из своих. Правда не одного, а, скажем, десятерых или сотню... древние артефакты прожорливы.
Один из камней не удержался на золотой пластине и был с раздражением отброшен в сторону.
- И переборливы без меры, - проворчал Мишка. - Я не сомневаюсь, что в отличие от твоего батюшки, Николай знал об особенностях Мономахова венца. И мог бы воспользоваться. Но не захотел... и что в итоге? Вся его семья мертва, включая несчастного мальчишку. А с ними погибли и тысячи других, ни в чем неповинных людей. Так что вся эта брезгливость ни к чему хорошему не приводит.
- От брезгливости тебя избавляли.
- Не без того, - согласился Мишка, украшая каменьями шапку.
Выходило... ловко.
Вот смуглые пальцы цепляют камешек, крутят, будто пытаясь определить ценность. Затем силой впечатывают в золото. А то, еще недавно плотное, размягчается, расползается, принимая подношение. И тусклый камешек вспыхивает.
- Мне позволялось многое, а многое приходилось делать, доказывая, что я способен на поступки. Мне пришлось играть удобную для них роль. На самом деле после того, что случилось с Хеленой, я даже в чем-то понимал тетку с ее одержимым желанием избавиться от этого несчастного Стрежницкого... впрочем, если подумать, то теткина любовница сама была виновата... как и я.
Камней было... много.
И за каждым стояла оборванная жизнь. И надо было бы помешать, остановить, призвать родовые силы, обрушить на негодяя, но Лешек ждал.
- Что до Ветрицкого, то я понимал... мне нужны были его знания, а еще его связи. Не подумай, я не собираюсь занимать трон, я хочу лишь вернуть ее. Прежнюю. И я знаю, что она может, что... если накормить ее досыта, то она исполнит любое, самое безумное желание! А я не безумен. Я знаю, что Хелена жива, что она просто заблудилась где-то там, между живыми и мертвыми. И она вернется. Ко мне. А потом мы уедем. И ни ты, ни отец твой никогда более не услышите о нас... я знаю. Я все придумал...
...и теперь, кажется, Лешек действительно понял, что такое безумие, которым пугали менталистов. Оно и на безумие-то не похоже.
Ведь что дурного в желании вернуть душу любимой?
Или вот уехать?
Далеко, как он говорит, на Север, где небо бескрайнее лежит на вершинах вековых елей. Где реки столь широки, что с берега иного берега не видать. А воды их - свинец и слюда.
Где солнце летом жарит так, что из дому не выйти.
А зимой снега ложатся, укрывая весь мир. И единственное, что остается не белым - черное небо с искрами звезд.
Он, безумец, говорил и говорил.
Про север.
И про дом, который поставит сам, ведь у него хватит сил. Про двор и частокол. Крыльцо резное. Он выбрал узор и научился держать в руках инструмент, ведь без него там не выжить. Про полы из белого дерева, что растет лишь в одном месте. Оно редко и ценно тем, что даже в самую лютую стужу остается теплым. По таким полам ходить одно удовольствие.
Про сундуки.
Ковры.
И прочее, к перевороту дела не имеющее.
Он задыхался, рвался к этой мечте, готовый мир уничтожить, лишь бы воплотить ее. И мир слышал, дрожал в страхе...
- А если... - Лешек осмелился заговорить, когда последний камень встал на место. - Если она не захочет возвращаться?
Ответом ему был снисходительный взгляд.
Безумие не позволит отступить от мечты.
Мишка встал, поднял шапку, потяжелевшую от сотни драгоценных камней, переливающуюся огнями, грозную и видом своим, и силой, от нее разящей. Он осторожно опустил шапку на голову и сказал:
- Я... послал за ее душой хорошего человека. Она справится. А мне всего-то нужно, сделать так, чтобы им хватило сил вернуться... и... не держи на меня зла, ладно? Мне нужна была лишь шапка...
- А попросить?
Лицо Мишки исказила гримаса боли.
- Шапку, может, вы бы и дали... только... не позволили бы... цена высока... а я сам... я все сам... ваши руки будут чисты, а этих... этих давно нужно было бы прижать к ногтю... радуйся, братец... мы уйдем, а ты будешь себе царствовать... и пусть царствование твое будет спокойным. Считай, это моей платой за услугу...
Он покачнулся.
Удержался.