Глава 30
Глава 30
Стрежницкий моргнул.
Вот была девица, и вот исчезла.
Не бывает такого, а все одно... шла, решительно так, быстро, и люди, которые всегда-то норовили в толпу сбиться, сами расступались, освобождая рыжей путь. А у нее лицо, что у куклы.
И Авдотья за револьвером потянулась, только как-то медленно. И сам Стрежницкий вдруг понял, что воздух загустевает, и что он в этом воздухе - муха, в медовую лужу угодившая. Вроде и живая пока, но ненадолго. По нервам резануло предчувствие беды, и хотел было закричать, предупреждая разноцветную толпу, которая тоже что-то такое чуяла, а потому беспокоилась, только понял: голос забрали.
И силу.
И... револьвер выпал из Авдотьиной руки, громко ударившись о пол, а кто-то сказал рядом:
- Вот мы и познакомились... я с детства многое о вас слышал.
У парня были Маренины глаза.
И сам он...
Сперва даже под сердцем кольнуло: неужели... но нет, не было у нее детей. Или были? Как знать, правды-то она, сука этакая, не говорила. Впрочем, что эта правда изменила бы? Вот то-то же. И потому снизошло вдруг спокойствие вместе с пониманием: теперь точно убьют.
Пускай.
- Лично у меня к вам претензий нет, - меж тем сказал молодой человек с весьма знакомыми чертами лица. - Однако тетушку, мне мать заменившую, я уважал безмерно. А еще она в свое время клятву взяла, что я отомщу.
- За Марену?
- Приятно иметь дело с понимающими людьми, - он чуть склонил голову.
- Вы... - Авдотья глядела на револьвер и пальцы ее подрагивали. - Вы...
- Я, дорогая моя, весьма надеялся, что мой братец исполнит свое предназначение. И тогда все обошлось бы малой кровью. К сожалению, в этаких делах вовсе без крови не получится. Даже если б неизвестная болезнь прибрала бы дорогого дядюшку вместе с семейством, нашлись бы те, кто отказался б признавать мои права. И что тогда? Смута? Война? Нет, война мне не надобна... то ли дело, когда нервный анархист проносит бомбу и взрывает все высочайшее семейство вместе... с некоторыми излишне преданными ему людьми? И уж тут сам возмущенный народ потребует мести...
...а с учетом того, что погибнут не только Их императорские Величества, но и большая часть присутствующих...
...офицеры.
...бояре.
...промышленники из числа первой сотни.
Страна будет обезглавлена.
Шокирована.
...новый император.
...спаситель.
...надежда, что все вернется на круги своя. А если надежду эту поддержат чудом уцелевшие боярские рода, то... у них выйдет.
- Вижу, вы поняли, - Стрежницкий ощутил ледяное прикосновение. - Если бы все пошло, как надо, вы бы ничего и не поняли. А так мне придется убивать вас собственноручно... ничего не сделаешь. Клятву крови и я нарушить не могу.
И нож в руке безумного - а в том, что этот мальчишка был безумен, Стрежницкий не сомневался - свидетельствовал, что речь идет не о шутке.
- А будете мешать, - сказал он Авдотье, которая силилась пошевелиться, но на счастье свое не могла, - я и вас убью. В этом есть своя романтика, если подумать...
Когда нож взрезал плотную ткань мундира, Стрежницкий лишь поморщился. Смерти он не боялся, но и умирать вот так, из-за чужой дури?
Не дождется.
У него хватило сил сдавить крохотную жемчужину в руке, и та треснула, выплеснув белесую волну силы. Отзываясь на сигнал, поднялись щиты, блокируя бальную залу, отрезая ее от внешнего мира.
А там...
Навойский не подведет.
Не должен.
И хорошо, что рыжую убивать не пришлось. Не простили бы... Авдотья вот и не простила бы. Ишь, глядит с укоризной, будто бы он виноват, что так глупо получилось. Может, и виноват, только что ж теперь? Главное, чтоб сама выжила.
А она сумеет.
Пружанская ведь. Папенькина дочка.
Аглая Одовецкая полагала себя в целом человеком неплохим.
Нет, она была далека от пагубной мысли о собственной идеальности, зная за собой и грех честолюбия, за который не единожды пеняла ее матушка Серафима, и упрямства, и... и хватало их, грехов великих и малых, но у кого их нет-то?
Однако, грехи - это одно, а...
- Дорогая, - бабушка в узком платье вызывающего черного цвета выглядела неудобно молодо. - Мне кажется, тебе пора покинуть это место. Она всегда, волнуясь, начинала выражаться пространно, будто желая скрыть неприглядную суть за словами.
- Почему? - Аглая давно уж вышла из возраста, когда бабушку слушалась безоговорочно, испытывая перед нею немалый душевный трепет. Теперь вот трепет остался, но и силы появились переступить через него.
- Потому что, если что и произойдет, то скоро... а ты последняя из рода и...
Стало холодно.
И неуютно.
Захотелось вдруг сесть, сжаться в калачик и замереть, надеясь, что не увидят.
Не услышат.
Не найдут.
Тук-тук-тук... кто это? Сердце стучит-стучит, перестукивается. Собственное, Аглаино. Всего-навсего приступ паники. Не первый, но и, как она знает, не последний. Плохо быть целителем, порой знания надежд не оставляют.
И хорошо, ибо их хватает, чтобы с самым первым порывом управиться.
Душно.
И Аглая привычно трогает горло. Когда-то она в панике срывала одежду, забивалась под кровать и там билась, задыхаясь... когда-то.
Давно.
Все прошло, все ушло... нервы остались. Последние дни были напряженными, и оно не могло пройти бесследно, ей ли не знать. А тут еще зал этот парадный, люди, которым всем любопытственно на отшельницу глянуть. Дай им волю, под юбки полезут, выискивая хвост, копыта или еще какое уродство. Ведь если она, Аглая, не уродлива, то зачем было ее от общества прятать?
Мысли эти вызвали злость.
- Дурно? - от бабушки не укрылось, и цепкие пальцы впились в запястье. - Дыши, будь добра, глубоко.
Аглая дышит.
Вдох по счету и выдох тоже. И голова кружится, а где-то там, далеко, мерещится огонь. Нет, это просто... перед глазами плывет.
Обманка.
И верить нельзя.
Чему здесь гореть? Стены вот каменные. Аглая их потрогала, убеждаясь, что камень по-прежнему прочен, не спешит плавиться. И пол тоже мраморный. А что всполохи, так освещение... позолота... украшения на дамах и люстры хрустальные. Вот все одно к одному.
Надо лишь со страхом справиться.
И она справится. Справлялась же раньше? Справлялась. Сколько лет... просто очень уж не вовремя.
- Я не уйду, - Аглая удивилась тому, до чего тонко неприятно звучит собственный ее голос. И повторила уже куда как решительней. - Не уйду. Не сейчас.
- Совсем от рук отбились, - проворчал старший-Таровицкий.
Он не был стар, но был болен.
Сердце.
Аглая видела темный камень его, чересчур уж большой даже для немаленького этого человека, рядом с которым сама бабушка гляделась невероятно хрупкою.
- Драть их некому было...
- Некому, - неожиданно согласилась бабушка и, окинувши Таровицкого взглядом, вздохнула. - Опять целителя прогнал?
Таровицкий лишь руками развел, то ли признавая вину, то ли совсем даже наоборот.
- А ты, детонька, и вправду иди... и ее вот прихвати, - голос его гудящий прорывался сквозь сполохи, которых становилось все больше. Того и гляди подберутся, окружат Аглаю, и бежать вновь будет некуда. - Целителям тут не место. Чуется, целители позже нужны будут.
- К-кому?
- Кто ж его знает, - Таровицкий был неуместно благостен. - Кому повезет...
- Дурень!
- Сама такая.
Никто и никогда не смел разговаривать с бабушкой в подобном тоне. И вспыхнул румянец на бледных щеках, а в глазах появилось что-то этакое, заставившее Аглаю улыбнуться.
Когда улыбаешься, оно легче.
- Поздно, - Таровицкая встала подле деда. И больше не казалась она хрупкою красавицей, напротив, Аглая сполна ощутила мощь, что скрывалась в этом теле. - Контур замкнулся... и боюсь, нас просто не выпустят.
- От же ж...
- Ты, деда, пригляди...
Огонь жил в ней.
Он плясал.
Он играл.
Он казался ручным, как тот, который некогда обитал в камине. И матушка, бывало, садилась близко-близко, так, что белое длинное платье ее подрагивало от жара. А угольки, выскочивши за каминную решетку, подбирались к самым ногам.
- ...дорогая, этак еще обожжешься, - в голосе отца звучит неодобрение, но матушка привычно отмахивается. Она протягивает к огню руки, и кожа становится красной, полупрозрачной.
Это красиво.
Горячо только.
И Аглая хочет, как матушка, но боится. Она однажды схватилась за каминную решетку, и обожглась. Рука потом долго болела.
Почему ту рану просто не зарастили?
Чтобы запомнила?
Голова болит. И в зале холодно. До того холодно, что зуб на зуб не попадает. А еще воздух сухо потрескивает.
Плохо.
Страшно. Страх вновь затапливает сознание.
...прятаться.
Огонь был. Жил. Шел. Он растекался по стенам, вгрызаясь в шелковые матушкины обои. Он играл с отцовскими записями, трогать которые Аглае было строго-настрого запрещено. Он поднимал листы, и кружил, кружил, пока те не превращались в пепел.
А пепел падал на бледное лицо отца.
И еще в ту темную лужу, которая растекалась под его телом. Там, где ковер, лужа была меньше, а вот по паркету она совсем уж расползлась, добравшись даже до секретера.
Память?
Аглае говорили, что когда-нибудь воспоминания вернутся. И было дело, она ждала. Она пыталась. Она перепробовала не одно зелье, открыла не одну книгу, силясь ускорить это возвращение. А после отчаялась.
И успокоилась.
Сама себя убедила, что ничего-то в детской той памяти нет.
- Аглая... - бабушкин голос доносится сквозь шепот пламени. - Ее надо посадить куда-нибудь... это шок...
Подхватывают на руки.
Тогда тоже. Было страшно-страшно... и мама кричала на отца. Ее голос разбудил, хотя в последние ночи Аглая и без того спала на редкость тревожно. Нянюшка исчезла. Сперва, конечно, исчезли другие. Аглая слышала. Та, прошлая, маленькая, мало что понимала, а вот нынешняя холодно отметила.
...помощница кухарки. Невзрачная некрасивая женщина с пегими волосами. Она была глуповата, но добра. И когда Аглае случалось сбегать на кухню, угощала сладкой булкой.
...конюх.
Его она помнила слабо, разве что запах особый, хлеба и лошадей.
...старуха-ключница, склочная, сварливая, помнящая еще прежних хозяев.
Кто-то шепчется, что пропали дети.
...трое братьев, что забирались в сад и рвали яблоки. Аглае случалось играть с ними, и они ее не боялись, только обзывали барчучкой. И девчонка, дочь прачки, нагулянная невесть от кого.
...лица.
...много лиц.
Люди.
Выходят. Проходят. Глядят на Аглаю с немым упреком, будто она в чем виновата. В чем? Она запуталась. А огонь все ближе и ближе, от его жара Аглае дурно.
И страшно.
Она готова вцепиться в человека, который склонился над нею.
- Вот ты где... не надо, я тебя не обижу.
От этого человека тоже пахнет огнем и дымом, но этот запах не пугает. Напротив, Аглая прижимается, прячет лицо в складках одежды. А человек несет ее, и огонь, такой уже злой, ничуть не похожий на тот, игривый, живший в камине, расступается.
- Ничего... мы тебе построим новый дом... красивый... такой, чтоб и следа не осталось... это важно, чтобы не осталось и следа...
Он говорит, а огонь за спиной разгорается, и когда Аглая находит в себе силы оторваться от человека, заглянуть за его плечо, она видит лишь сплошную темную стену огня. Она слышит рев его и хруст дерева. И...
- Мама...
- Нет больше мамы, лисичка, - тяжелая ладонь ложится на голову. - Так уж получилось, что я опоздал... ты ведь все видела, верно?
Видела.
Только... что?
Память играет. Память не вернется сразу. Может... может, оно и к лучшему? Ей говорили, что, вероятно, она сама не желает вспоминать. Тогда Аглае это казалось глупостью, теперь же...
Вдох.
И выдох.
И отрешиться от вереницы лиц, многие из которых ей не знакомы. Стало быть, дело не только в памяти. Где она?
Во дворце.
Сидит.
Прижалась спиной к леденющей стене. Этак и почки застудить недолго, впрочем, Аглая подозревала, что почки - наименьшая из ее проблем. Она стиснула кулаки и заставила себя проморгаться. Призраки... кружились, что воронье. Полупрозрачные, легкие, они то становились плотнее, будто обретали силу, то вновь отступали, почти исчезая.
Призраки кривили рты.
И кажется, что-то хотели сказать. Важное. Но дело не в этом... откуда взялись? Или, вспоминая свягу... они всегда были рядом? И не они ли виноваты в приступах того, всепоглощающего страха?
Пусть так.
Аглая заставила себя смотреть.
Паренек, чье лицо покрыто черными рытвинами язв.
И девушка с длинными русыми волосами, которые облезли с одной стороны. У нее язвы красноватые, отечные, совсем иного типа. А вот у этого мальчишки годов пяти с виду язв нет, но есть синюшные пятна, проступившие на коже. Гематомы?
Женщина, которую выворачивает желчью.
Мужчина с кровавой рвотой... разные симптомы, но должен быть в них смысл. Должен.
- Я не понимаю, - голос сиплый, и Аглая пытается встать. Ей помогают. И вместе с тем приходит ощущение тепла, спокойствия.
- Это бред...
Бабушка.
Она не видит? Если бы видела, она бы помогла... у нее опыт... а Аглая... она слишком молода, чтобы считать себя по-настоящему хорошим целителем.
- Нет... - ей тяжело говорить, действительность будто расслаивается.
...эффект Кричевсткого.
В поле с высоким коэффициентом напряженности... что-то там с материализацией... декомпенсация... так... сосредоточиться.
Думать.
Это не память, это действительно призраки, которые привязались к Аглае. Почему? Когда? Хотя...
...снова язвы. Крупные гнойники, которые прямо на глазах лопают, выплескивая желто-зеленое содержимое. И человек кричит, от крика его у Аглаи перехватывает дыхание.
Спокойно.
Даже материализовавшись, призраки не способны причинить вред, если только...
...наследие...
Кровь.
- Бабушка, - у нее получается говорить, особенно, если вцепиться в эту вот руку, от которой знакомо пахнет гарью. И сила такая... родная почти. - Чем они занимались?
Закрыть глаза, отрешаясь от вереницы лиц.
Заставить себя не думать о тех людях, которые умерли... когда-то давно умерли, когда Аглая была еще слишком мала, чтобы...
- Кто, дорогая?
Если стоять с закрытыми глазами, то призраки отступят. Недалеко. Они впервые за долгое время получили шанс достучаться.
Потребовать ответа.
И они в своем праве.
- Мои родители. Чем они занимались?
- Жили...
Не знает, иначе не было бы такого удивления.
- А еще... они... что-то исследовали.
...комната.
Подвалы, куда Аглае путь заказан, а ей интересно, хотя нянюшка и ругается, потому что девицы не должны заниматься богопротивными делами. В доме всякое говорят, но Аглая не верит. В подвалы папенька ходит и маменька тоже, и тогда их неможно беспокоить, потому что они работают.
Предупреждение.
Духи здесь.
И вьются, и пьют жизненные силы. Пусть у целителей их больше, чем у обычных людей, но и они не бесконечны.
- Что-то очень важное... я не помню... не знаю...
Аглая сама уже руку держит, тянет силы, пропахшие дымом. Как тогда, когда...
...она же еще ребенок! - мамин голос прорывается сквозь сон. - Что ты творишь?!
- Успокойся, - это отец.
От него нехорошо пахнет. А еще он злится. Отец часто злится, и тогда Аглае не стоит его отвлекать. Взрослые, они такие, постоянно занятые. Ей же скучно, особенно после того, как нянюшка уехала.
Куда?
И почему Аглае ничего не сказала?
- Я спокойна, - мамин голос рядом. И сама она тоже рядом. Если Аглая проснется, то увидит ее подле кровати. Как вчера.
Или лучше.
Мама вчера сидела, смотрела на Аглаю и плакала. Почему? Аглая себя хорошо вела и даже не потеряла ни одного банта с платья.
- Тогда ты должна понимать, что это вполне закономерный шаг.
- Это не шаг, это наша дочь!
- Именно. У нее отличные показатели. Потенциал...
- Как и у тебя.
- Если ты намекаешь, что я собираюсь использовать нашу дочь там, где мог бы взять собственный материал...
Неприятно.
И лежать неудобно.
- Я проводил предварительные испытания, - голос отца становится мягче. - Ты же знаешь... мы же вместе...
...память.
И снова лица.
Дышать становится сложнее, это потому что дым проникает внутрь. Правильно. Многие, погибшие на пожарах, умерли вовсе не от огня. Отравление дымом. Иногда оно наступает далеко не сразу... та женщина из Вирятишек, которая приехала в монастырский госпиталь вместе с обгоревшим братом. Тот поправился, а она взяла и умерла.
Тихо.
В уголочке.
Аглая не хочет умирать. Она уже почти поняла. Почти догадалась.
- И я безумно рад, что ты, в отличие от многих, понимаешь, насколько важна моя работа...
- Понимаю, - в мамином голосе чудится что-то такое. Неправильное.
- Я возьму лишь немного крови... мне надо проверить одну теорию. И если я прав... если мы правы... мы совершим невозможное! - отец горячится. - Представь себе мир, где искоренены болезни, все, кроме, разве что, простуд... а серьезные... чума и холера, красная сыпь. Кровяные лихорадки или даже шаврево безумие. Представь себе многих детей, которые не погибли лишь потому, что у родителей их нет денег заплатить целителю. А целители как таковые станет не то, чтобы не нужны вовсе, но смогут сосредоточиться на делах иных... мы близки к прорыву. Мы...
Кровь он взял.
А потом взял снова. И потом еще... он уже приходил один, без мамы. И однажды даже забрал Аглаю в свой подвал. Показал ей белых мышек и еще смешных поросяток, которых разрешил покормить. А взамен всего-то и нужно было, что посидеть на большом стуле и дать уколоть ручку.
Аглая большая.
Она не боится уколов.
Вот только мама рассердилась. Не в тот раз, в другой, когда пришла... нет, Аглая не рассказывала ей. Она просто сидела и думала про поросят, что даст им яблоки и, пока они есть будут, почешет спинку. Поросята очень любят, когда им чешут спинку.
А потом пришла мама.
И стала кричать на отца...
Огонь.
И дым.
Бумаги, которые летают, летают, превращаясь в пепел. Отец, уставившийся в потолок. Его ноги вытянулись непреодолимою преградой. И у Аглаи кружится голова. А еще у нее совсем нет сил. Она сидит тихо-тихо, хотя знает, что так нельзя.
Что надо выбираться во двор.
Звать на помощь.
Или вылезать в окно... ей нянюшка говорила, что дети, которые при пожарах прячутся, сгорают. Разве она хочет сгореть? Но сил совсем нет. И еще очень страшно. Поэтому Аглая просто плачет и дергает маму за руку. Но та лежит. И тоже смотрит в потолок. Но под ней крови нет.
...это потому что целители умеют убивать бескровно.
Что ж, теперь она знает, что случилось.
Почти все.
И взглянув очередному призраку в глаза. Аглая сказала:
- Простите меня... пожалуйста.
Стало холодно.
А потом огонь вспыхнул вдруг ярко-ярко, жарко-жарко. И раздраженный женский голос произнес:
- И куда это ты сбежать вздумала? У нас тут между прочим конкурс... идет. И переворот тоже. Государственный.
Пламя было ласковым.
Всеобъемлющим.
И совершенно не страшным. Его хватит, чтобы напоить голодные души, а еще выслушать каждую. Забрать их боль. Кто сказал, что душам не нужно исцеление? А там... лица коснулось что-то мягкое, пуховое, и свяга сказала:
- Дальше я. Теперь они уйдут... почти все.
- А те, кто не захочет?
- На них моих сил хватит, - она вновь была нечеловеком, пожалуй, более нечеловеком, чем когда бы то ни было. - На этих... другим... он сам заплатит цену.
И тут дворец содрогнулся. Аглая же подумала, что, верно, многое пропустила, но... в конце концов, она и вправду бесполезна в бою. А уж после... поможет.
Кому-нибудь всенепременно поможет.
- Знаешь, - произнесла Таровицкая, разжимая кольцо рук. - Я всегда знала, что целители слегка безумны... теперь окончательно в этом убедилась.
- Спасибо.
Что было еще сказать?