Глава 29

Глава 29

...видите, - паренек сидел на дощатой койке и крутил в руках шарик.

Стеклянный.

Инеем подернутый.

- Мне удалось достичь стабилизации, однако требуется поддерживать внутри колбы оптимальную температуру, которая не допустит деструктуризации вещества. В принципе, исходя из общих...

- Короче, - потребовал Димитрий и руку протянул, но паренек мотнул головой, пояснив:

- Как только я ее отпущу, температура внутри начнет расти. А следуя теории Аблонского рост будет происходит по экспоненте с...

Руку Димитрий убрал.

- Но в то же время, - колбу Егорка положил на колени. - Если попробовать действовать через сродство материала локально, то можно создать нацеленный узкоспециализированный поток...

...он и создал.

Там, в камере, одной рукой придерживая треклятую колбу, которая виделась Димитрию почти сосредоточием зла, а другой вычерчивая на стене некие одному Егорке понятные закорючки.

- Смотрите... площадь охвата около... если принять во внимание... конечно, гарантии я дать не могу, но вот... энергии, правда, уйдет.

Энергия имелась.

- И маги понадобятся. Один я не потяну... хорошо бы кольцо полноценное с резонатором.

Вот чего Димитрий никогда не любил, так это резонатором выступать. А с другой стороны, что еще делать? Подниматься и обыскивать гостей? И то счастье, что время им дали.

Дали время.

Почему?

Впрочем, эту мысль Димитрий отбросил. Если и дали, то немного, а круг собрать...

...на зов откликнулись все благо, того и ждали. И лишних вопросов задавать не стали.

Шапоткин скинул серый мундир. И рядом лег изукрашенный шитьем камзол Верховского, которого Димитрий крепко недолюбливал за врожденный снобизм и легкое презрение к начальству. Оно, невысказанное, меж тем отлично чувствовалось в каждом жесте, в каждом слове.

Первым за нож взялся престарелый Аксенов.

Его бы вовсе отстранить, но куда... связанный путами многих клятв, он обречен был доживать на работе. Впрочем, несчастным он не выглядел.

Аксенов полоснул по вене, пуская кровь на выбитые руны, и передал клинок Верховскому.

- Признаться, эта затея мне кажется сущим авантюризмом, - сказал тот, впрочем, крови жалеть не стал. После перехватил запястье платком.

- Поспешать надо, - Нодриков, как обычно, был напрочь лишен сомнений, единственное, что его беспокоило - и не только его - страх не успеть. - А то ж если рванет... плохо будет.

- Шапка защитит...

- Защитит ли, - сомнение Верховского передалось и Дьюреву, если тот, обычно молчаливый, позволил себе высказаться. - Все же мы слишком мало знаем о ее возможностях. И не случится ли так, что мы их несколько... переоцениваем?

Этот вопрос занимал и Димитрия.

Он молча пустил кровь и встал в центр круга, потянув за собой Егорку.

- Любопытный выбор, - Межеватый никогда и ничего не говорил прямо, и эта его манера изрядно злила коллег. - Впрочем... если вы полагаете...

- Полагаю.

Выбора у них все одно нет. Сила - это, конечно, хорошо, особенно, если совокупная, но вот структурировать ее кто будет? У Егорки хотя бы с одной бомбой вышло, значит, исключительно теоретически, он и другие способен. Мелькнула мыслишка, что и этот круг мог быть частью чужого плана, но Димитрий перехватил Егоркино запястье и сказал:

- Сперва поклянешься кровью.

Егорка кивнул.

И поклялся.

А потом в круг вступил Горов, замыкая кровью вязь рун, и сила зазвенела. У каждого она была своя. Верховский звучал тонко, зло, надрывно, а тот же Нодриков гудел, что земля, которая вот-вот раскроется трещиной, и тогда мало не покажется.

Вихри.

И искры.

Разные стихии, нити неровные, которые приходилось сплетать в один толстый канат. И даже сплетенные, они норовили разбежаться, разлететься, растянув и суть Димитрия.

Шалишь.

Ему не впервой было стоять в круге, и потому сознание не уплыло. Напротив, оно, обостренное, позволило заметить и некоторую бледность Аксенова, и закушенную губу Горового. И Егорку, что покраснел от натуги, застывши истуканом.

Создаваемое им заклятье было... необычным?

Пожалуй.

Еще и красивым. Именно в круге Димитрий получал удивительнейшую способность не только слышать, но и видеть магию.

Чудо.

Не иначе.

И чудо, что у него, этого мальчишки, хватило сил не сбиться, не сорваться под напором чужой силы, а работать...

...заклятье поднималось.

Сперва куполом.

И под ним стало холодно. До того холодно, что в бороде Аксенова появились сосульки, а дыхание Верховского опадало сонмом снежинок.

Купол ширился.

Рос.

Поднимался.

Уходил туда, куда вел его Димитрий, ориентируясь по нити кровной связи.

Дальше.

И еще.

Скорее, ибо время, отведенное им, уходило, а с ним появлялось неприятное беспокойство, что все-то Димитрий сделал правильно, но...

...не так.

Венец Мономахов и вправду мало изучен. Кто ж сие позволит? Но силы его хватит защитит высочайшее семейство не только от взрыва... будь в тот, роковой час, венец на голове Его императорского Величества, ни у кого и мысли не возникло бы о бунте...

Так зачем бомбы?

И...

...нить купола со звоном оборвалась, но заклятье не развеялось, как Димитрий опасался, а, достигнувши метки, развернулось полной силой.

Люди замерзнут.

Не до смерти, но... ничего, там, наверху, целителей хватает. А стало быть, помогут... и лучшее уж легкое обморожение с простудой, чем могила почетная.

Егорка беззвучно рухнул на пол, и Димитрию пришлось сесть рядом, ибо наклониться было выше его сил. Он потрогал шею.

Живой, мелкий засранец... отлично... живой...

- Какой безусловно талантливый молодой человек, - заметил Межеватый, вытирая кровавую юшку. - Полагаю, наше пополнение?

- Откуда взялся? - Верховский протянул Аксенову белоснежный платок с монограммой. И сам приложил к уху, привычно перехватывая темную кровяную змейку на полпути к воротничку.

- Ай, будто вы не знаете, откуда такие вот... с позволения сказать, таланты берутся. Небось, в заговор влез... ничего... сами не без греха, - Аксенов платок принял.

Он о заговорах знал многое, самому случалось участие принимать.

- Главное, чтобы одумался человек вовремя. Здесь, как мне кажется, он успел... но господа, прошу простить меня великодушнейше, однако возраст сказывается. А потому позволю оставить за собой первую камеру. Я и одеяло туда принес.

- Одеяло? - Верховецкий сменил один платок другим.

- Из верблюжьей шерсти. Весьма рекомендую. А что вы хотите? Заговоры заговорами, а ревматизму все одно, кто там на троне сидит...

- Я в третьей, - сказал Нодриков.

- Тоже с одеялом? - Верховецкий бровку приподнял, выражая удивление.

- Да нет... с коньячком... мне оно получше будет. Если что, то поделиться могу...

- С превеликим удовольствием...

А Димитрий встал, сперва на четвереньки, потом на ноги. Он бы тоже куда устроился, что с одеялом, что с коньячком, но чутье подсказывало - рано говорить о завершении дела. А стало быть, его место наверху.

- Что с юношей делать? - поинтересовался Аксенов, отвешивая указанному юноше пинка.

- Положите... куда-нибудь. И закройте...

Дмитрий вытер нос.

Крови не было. Хорошо.

Хоть что-то сегодня да хорошо...

- Вы бы, милейший, - Верховецкий соизволил обратить внимание на того, кого явно полагал недостойным ни чинов, ни званий, - себя поберегли...

- Верно, - Нодриков достал из кармана фляжку, хлебнул, плечами повел и протянул Димитрию. - А то угробитесь в конец, а нам потом к новому начальнику привыкай.

Коньяк был с травами, щедро приправленный силой, он огнем прокатился по телу, снимая и слабость, и немоту. А и хорошо...

- Как-нибудь, - Димитрий глотнул снова. - Привыкнете.

- И с этим делом аккуратней, - Нодриков мягко отнял флягу. - Семейные рецепты - вещь, безусловно, хорошая, но исключительно для дел малых...

Флягу он передал Аксенову, который не стал чиниться.

- А посему все же постарайтесь поаккуратней там...

Димитрий постарается.

...вот только до бальной залы дойти не получилось. Бой захлестнул еще на галерее. Ничего. Так даже лучше. На галерее сдерживаться нужды нет, а у него нервы и вообще... поднакопилось. Гнев на людях срывать нехорошо? Так то смотря на каких.

Только...

Сердцу тревожно было.

Рыжая. Успела ли уйти? Или снова влезла куда... ничего, Стрежницкий присмотрит. Он не дурак, понимает, за кем смотреть надо...

Огненный вал, рожденный и гневом, и страхом, прокатился по мраморному полу, стирая наемничьи щиты. Кто-то заголосил, а кто-то молча кинул ответку... бой - это хорошо.

Правильно.

А правильный бой и того лучше.

Лизавета вздрогнула и поежилась.

Похолодало?

Или это ее от нервов знобит? Тетушка, помнится, сказывала, что в годы девические очень нервною была и от малейшего волнения дрожать принималась. А вот Лизавета за собою этакой напасти не замечала. А теперь вот... ощущеньице неприятнейшее, будто из окна сквозит.

И не из одного.

И поземка расползается по мраморному полу, но, белесую, ее не видать. Белое на белом поди-ка разгляди.

- Как-то здесь... дует? - с удивлением произнесла Ангелина Платоновна, веер складывая и поежилась. - Ощутимо, я бы сказала. Вам не кажется?

- Не уверена...

Лизавета огляделась.

Общество пребывало... в смятении? Нет, в верноподданическом восторге, само собой, ибо иначе пред высочайшими лицами невозможно, но и в смятении. Вот украдкой подула на бледные ручки бледная же девица в легком, на грани дозволенного, платье.

Вот ее маменька хлопнула себя по плечу.

Кто-то заозирался, верно, силясь понять, откуда идет этот самый холод.

- Так должно быть? - Вольтеровский удостоил Лизавету высочайшим вниманием.

- Н-не уверена.

Вряд ли Их императорские Величества желали заморозить гостей. Может... с охлаждающими заклятьями что-то да приключилось? Ошибка там в расчетах... без заклятий никуда, этакая толпа народу да в помещении, пусть и столь огромном, как парадная зала, все равно задыхаться станет. И техники работали.

Должны были.

Но вот... холодало.

И кажется, стены инеем покрылись, причем отнюдь не призрачным. Вот старушка в старомодном наряде трогает стену пальчиком, а после сует его под нос моложавому господину. И жалуется... определенно, жалуется, уж больно выражение лица характерное.

...у выходов появляются люди в лакейской форме.

А колонна ощетинивается ледяными иглами. И вот уже с Лизаветиных губ срываются клубы пара.

- Извините, - она оборачивается на тусклый голос, принадлежащий же неяркому господину в темно-синем одеянии. Его костюм столь прост, что кажется едва ли не бедным. - Вы Дарью помните?

- Помню.

У него красивое лицо.

Да, пожалуй, невероятно красивое. На такое можно глядеть, как...

...на икону?

Лизавета моргнула, избавляясь от наваждения. Вот уж чего за ней и вправду никогда не случалось, так это любования посторонними типами. И лицо... обыкновенное. Черты правильные, пожалуй, но и только.

- Не поможете мне ее найти? - поинтересовался молодой человек и поклонился, представляясь. - Михаил.

- Лизавета.

- Я знаю, - он одарил Лизавету улыбкой, от которой мороз по коже продрал. - Дарья о вас много рассказывала. Но здесь становится неуютно, правда? Так вы мне поможете...

- Простите, но...

Ангелина Платоновна глядела мимо.

И не только она.

- Не всем дана устойчивость от ментального воздействия, - сказал Михаил, помахав ладонью перед застывшим лицом Ангелины Платоновны. - Вернее, если быть справедливым, дана она как раз-то всем, однако... это похоже на тело. Чем больше тренируешься, тем лучше результат. Вот вы, Лизавета, явно не пренебрегали тренировками, добавим к тому родовые способности... впрочем, боюсь, вам это тоже не поможет. Руку.

И Лизавета подчинилась.

- Куда мы идем? - нет, она вроде бы могла не идти.

Если сосредоточиться.

Очень-очень сосредоточиться... сильно... так, что просто-напросто ни о чем другом не думать, кроме, пожалуй, вот этого лица.

- Не стоит, дорогая. Я много сильнее вас, а подобное упрямство может дорого обойтись. Я-то своего все одно добьюсь, а вот вы... нехорошо, если станете, к примеру, слабоумной. Князь не одобрит.

И подмигнул.

А у Лизаветы появилось желание укусить этого прелюбезного кавалера.

- Не отрицаете? Чудесно... признаться, он оказался довольно пронырлив, а это заслуживает внимания. И оно будет оказано.

- Куда мы идем? - повторила Лизавета вопрос.

Люди расступались.

И отворачивались. Лица их делались пусты, равнодушны...

- Покушаться на Императора.

- Зачем?

- Как зачем? Из мести. Поверьте, дорогая, нет ничего страшнее мести маленького человека... обиженного маленького человека... вы ведь так хотели справедливости. Ах, простите, не заметил, что вы замерзли...

На ледяные плечи упал пиджак.

Тяжелый.

- Спокойнее. Там в кармане бомба. В двух карманах, - уточнил Михаил. - Извините, но... у меня особо выбора нет. Вас знают. Сами виноваты. Если бы вы так не стремились влезть в это дело, мне бы и в голову не пришло вас использовать.

- Меня... не подпустят.

- К самому трону, конечно, нет. Но нам к самому и не нужно. Нам достаточно будет, если вы станете у подножия...

- А вы...

- А я, дорогая моя, - холодные губы коснулись Лизаветиной щеки. - У меня есть другие дела. Мне выжить надо, чтобы потом появиться и не допустить новой Смуты... полагаю, в подобных обстоятельствах меня примут с превеликим удовольствием.

Лизавета ощутила тычок в спину и сделала шаг.

Потом второй.

И...

Она не станет. Она... она развернется и уйдет, пусть с бомбой, которую, как она подозревала, ей не позволят снять, но уйдет... из зала.

Вот только шла она прямо к трону.

Медленно.

И все вокруг тоже стало вдруг медленным. Вот обернулась Одовецкая, о чем-то беседовавшая с молодым человеком крайне болезненной наружности. Вот резко, но все одно медленно, крутанулась Таровицкая, расправляя руки, и бледное сияние охватило пальцы.

А толстячок, стоящий за ее спиной, рот приоткрыл, будто в крике.

Не слушать их.

...у нее есть шанс.

...всего-то один.

Сопротивляться она не может? Не так? Не в мире этому? Зато если в другом, который всегда рядом...

Закрыть глаза, иначе у Лизаветы ничего не получится.

Вспомнить, чему Едэйне Заячья лапа учила.

Бьет бубен.

Дрожит земля. Мир здесь. Мир слышит. Мир боится. Он готов помочь Лизавете, но как? Белая поземка ластится к ногам. Холод? Это хорошо. Надо просто впустить его в себя.

Холода нет нужды бояться.

И Едэйне не только говорила, показывала, ступая по хрусткому насту босиком. Лизавета помнит, как и сама... страх свой первый, недоверие. И хруст. И лед, от которого пальцы, смазанные гусиным жиром, занемели.

И то, как провалилась она в ставший вдруг горячим снег.

...бубен.

Путь.

Рисованное кровью солнышко катится по небосводу, тревожа оленью упряжку. И вот уже летят они, несут на рогах мир... и Лизавету тоже.

Здесь все иначе.

Зыбко.

Сюда нет пути обыкновенным людям. Вот они. Остались вовне. Лизавета видит их. И Одовецкую, за чьей спиной, кровью привязанные, души выстроились. Ишь, злые какие, тянут руки, норовят ухватиться, если не за плечи, то хотя бы за краешек самый наряду.

Душ много.

И сил у них изрядно. Рано или поздно доберутся, тем паче право имеют на кровную месть. Откуда Лизавете известно? Она видит.

Как видит и кровь под ногами Одовецкой.

И пламя у Таровицкой.

Опасная стихия. Чуть ослабишь пригляд, и полетит, поднимется, сметая все.

Вздох.

Летят олени.

И из-под земли доносится слаженный волчий вой. Надо остановиться. И Лизавета застывает. Как все просто, только... мир крутится-вертится, того и гляди рассыплется на куски. И становится на грань, уже не мир, но огромный бубен в умелых руках. Тонкие пальцы касаются кожи, и сердце стучит-стучит.

Скинуть чужой камзол.

Сунуть руку в карман.

Нащупать что-то холодное, подернутое изморозью. Надо же, стеклянный шарик, навроде тех, которые делают детишкам на радость. Только внутри не фигурки, но муть темная, переливается тяжко, бултыхается, и чуется, вырвалась бы она на волю, но сил не хватит.

Лизавета вздохнула.

А дальше что?

Куда идти.

Или...

Она, сунув пальцы в рот, свистнула, и снег взметнулся, вылепляя фигуру огромного оленя. Рога его застили небо, спина была широка, что стол, а глаза - черны. И из черноты на Лизавету взирало нечто...

Иное?

Пожалуй.

Стоит олень. Глядит. Усмехается, будто спросить желает, мол, хватит ли у тебя, девица, духу сесть на спину мою? Прокатиться по рисованному небу и, добравшись до края мира, отпустить зло? А после вернуться.

Ты же знаешь, что не многие возвращаются.

И что шаман, ступивший на призрачную дорогу, всегда рискует. Оттого и сидят у тела ученики с ученицами, бьют в бубен, поют песни заунывные, путь душе прокладывая. Оттого и заплетают семь кос, в каждую - по ребру белой рыбы пряча. А на губы семь камней кладут, чтобы не пробралась чужая душа, не нырнула в освободившееся тело.

А ты вот так решила.

Сама.

И ни крови в тебе нет. Ни силы особой. Дурость одна.

- Прости, - сказала Лизавета оленю, и тот наклонил увенчанную золотой короной голову, будто приглашая Лизавету сесть. - Прости, но выхода другого нет... там бы все умерли, понимаешь? А потом... снова кровь и опять кровь.

Отец говорил, что кровь - не вода, много ее земля не выпьет.

Вот и выходит...

Плохо выходит.

Она забралась на оленью спину, села, ухватилась за жесткий волос, сдавила пятками бока. И только подумалось, что платья жаль. Красивое. А олень с легкостью оттолкнулся и понес Лизавету прочь от мира. Вернет ли обратно?

Как знать.

Нет у нее алых бусин в дар.

И кишок волчьих, из которых можно сплести упряжь. Нет резных колокольчиков из кости индрик-зверя. Нет бубна и даже простеньких медных браслетов.

Но...

...даже если она не вернется, это будет хорошей платой.

Мир будет жить.

Лизавета же... она попробует.