Глава 33

Глава 33

Лешек смотрел на двоюродного братца, который стоял прямо, хотя из глаз его текли кровавые слезы.

- Знаешь, - просипел Мишка. - Я не думал, что будет настолько... больно. Дерьмово, да?

- Наверное.

Бой там, наверху, стих. И настало время целителей, отделяющих раненых от раненых. В извечной своей любви к живому они не станут делать различий, но...

...список есть.

И Анна Павловна, коль уж уцелеет, всенепременно пройдется, касаясь некоторых бледною ручкой своей...

...не всех можно казнить, но те, кто устроил резню, должны уйти. И если не Анна Павловна, то... Лешек сам позаботится.

- Все равно... - Мишка закрыл глаза, но кровавые слезы катились по лицу. - Я... надеялся... что хватит... на обмен... сотня душ... сотня... не думай, что мне доставляло удовольствие убивать. Я... мне было жаль... будь иной вариант...

- Был. Ты мог бы просто прийти...

- Не мог... сперва... мне говорили, что меня спрятали, чтобы уберечь... как же... наследник... кому нужен конкурент? И я верил... всем им верил... позволил себя... изуродовать. На Дашку не держи зла... она бестолковая и меня жалела. А на деле подлости в ней нет... дурость - вот есть и изрядно. И еще трусовата, конечно, но это...

- Сам разберусь.

- Разберись, - Мишка поднял руку. Двигался он медленно, то ли опасаясь, что от резкого движения драгоценный венец упадет, то ли просто сил не было. - Но не обижай. Пожалуйста... сошли куда, если уж на то пошло... и братьев моих... Егорка умный, засранец, ему бы учиться, но младшенький... матушка в нем души не чает... и ей скажи, что мне жаль. Я... дурак был... корона, власть... на хрена она нужна? Если б не корона и власть... если бы... глядишь, хорошая бы пара получилась... купчиха и мелкий помещик. Как думаешь?

- Думаю, что тебе бы не тратить силы, - Лешек поднял один из негодных камней, покрутил и кинул в ларец, подобными каменьями доверху наполненный. - Глядишь, и живым останешься.

- Чтобы на плаху?

- Кто ж тебя на плаху сошлет? Слишком много объяснять придется. Нет, удавят потихоньку и все дела.

- Спасибо за откровенность.

Кровь пошла из уха, и Мишка закрыл глаза, скривился.

- Больно.

- Тогда сними.

- Нет... я должен... ее вернуть... иначе все зря. Понимаешь? Заговор этот дурацкий... смешно, они там ждут, что сейчас я поднимусь с этой шапкой и заставлю всех склониться передо мной... к слову... передай Егорке... и остальным... бомбы бы не взорвались... не взорвались бы... мне просто надо было, чтобы... чтобы все думали, что оно по-настоящему.

Кровь пропитывала рубашку.

И запах ее, сладковато-горький, отчего-то цветочный, заставлял Лешека морщиться. От тех, которых он принес в жертву книге и, как выяснилось, зря, пахло иначе.

- Чтобы... на краю... ты не представляешь, до чего сложно найти кого-то, кто сможет не просто пойти, но вернуться... я... ее... долго... так долго... угасший род... слишком много их угасло... Дымовы некогда славились своей способностью возвращать... души... только... они боялись... сперва надеялся на свягу... но она... слишком... другая... могла унести не туда, ей разницы нет, к живым или мертвым... а Гнёздина... обыкновенная девочка с необыкновенной кровью... баронесса.

От смеха у Мишки кровь горлом пошла, но он лишь сплюнул под ноги.

- Я... наблюдал за ней... за всеми... тот пустырь... она сумела переступить через себя... сумела достучаться до мира, только... сама не поняла, как оно произошло. Все-таки... надо что-то делать с этими... уходящими знаниями... многое потерялось и еще больше потеряется, если...

- Сделаем.

- Хорошо... никому не верь... из тебя выйдет отличный Император, правда, не обижайся, если после сегодняшнего Кровавым прозовут.

- Ничего, - Лешек кривовато усмехнулся. - Как-нибудь да переживу...

- Куда ж ты денешься... заметь, твою... матушку... я не тронул... мог бы... те, кто пришел... в архивах родов много интересного... раньше мир принадлежал не только людям... и иные отнюдь не своей волей его уступили... есть способы... но... я решил, что с Великим Полозом мне не с руки ссоры затевать... да и зачем...

- Помолчал бы ты уже, смертничек?

- В гробу намолчусь, - Мишка вытер кровь рукавом. - Думаешь... успеют? Она ушла... рыжая... это огонь... раньше... их предки... могли из волос вязать нити, по которым спускались в мир мертвых... и там... уже там...

Он запнулся, застыл и Лешек, даже подумал было, что сердце безумного его родственничка вот-вот остановится, но нет, сдюжило, застучало ровно и быстро.

- Больше... не с кем... все от меня чего-то ждали... титулов... земель... представляешь, порой ругаться начинали, деля то, что им не принадлежит... или друг под друга заговоры плести... заговоры в заговоре... смех один.

Смех.

Горький.

Что там, наверху, творится? Справляются ли? В Керненских Лешек уверен. И в Таровицких. И... но все одно без пострадавших не обойдется, вопрос лишь в том, кто пострадал и насколько серьезно.

Кровавый, стало быть...

Митька скажет, что репутацию такую грех не использовать. Используем-с... в хозяйстве все пригодится, даже дерьмовая репутация.

- А просто чтобы... по-человечески... я с Хеленой. Запомни... Дубовая улица, седьмой дом... она... я занимался, как целители велели... заставлял ее вставать. Водил. Купал. Я... заботился о ней. Только... она все одно слабой будет. И растерянной... и не позволь ей глупость совершить. Обещаешь?

- Если выйдет, то не позволю.

Лешек старался не давать несбыточных обещаний.

- Хор-рошо... ты... никому не верь... и не думай... я давно понял... если бы не я, они бы другой способ... другой план... придумали бы... нашли бы, как ударить... а я...

Он все-таки захлебнулся кровью, уже густой, почти черной.

А потом осел на пол.

И шапка с ним. Она при падении не слетела, но наползла на лицо, впилась в него грязным обтрепанным мехом, присосалась накрепко. И Лешек, лишь тронув золотой купол, украшенный золотым же крестом, руку убрал.

Жертва была принесена.

И жертва была принята.

Оставалось надеяться, что все не зря...

...а Митьке поставить на вид, что у него за контора... и сам он... вона, какой-то проходимец про зазнобу рыжую ведает больше, чем Митька с его сотоварищами.

Главное, чтоб и вправду вернулась, где бы она не оказалась.

Лешек дождался, пока шапка насытится и, отвалившись, съедет в стороночку. Подняв ее, потяжелевшую, он вернул шапку на каменный постамент и, покачав головой, сказал:

- Что ж ты так-то? Могла бы и в живых оставить. Неужто мало тебе было?

За плечом будто вздохнул кто-то, с укоризной: мол, зря ты так, змеев внук. Неужели не понимаешь, что не всякая жила - золотая, и не вся кровь годится, чтобы путь открыть.

Да и равновесие хранить надобно.

Откудова ушло, там ныне и прибыло. И сие справедливо есть.

Пусть так.

Лешек склонился над телом, раздумывая, тут его оставить или выволочь из сокровищницы? Впрочем, стоило коснуться, как тело вовсе рассыпалось пылью, а та легла на камень, чтобы в камень и уйти.

Вот оно как...

Может, и к лучшему.

Поднимался он с тяжелым сердцем, и было искушение шаг замедлить, постоять еще немного в тиши подземелий, а то и вовсе к матушке заглянуть, проверить, как она... линька до сроку - дело нехорошее. У Лешека самого время подходит, вон, на спине шкура чесаться стала, а это найвернейшая примета.

И если он вдруг... задержится.

...есть еще камень с личиной. Отец найдет, кому всучить, а Лешек... заслужил отдых в тишине. У него, между прочим, душа болит, любовью обманутая.

Нет.

Он заставил себя идти быстрее.

А по лестнице вовсе бегом поднимался, и уже наверху, встретивши гвардейца в темно-зеленой форме, выдохнул. Стало быть, отец и в городе управиться успел, и во дворце порядок навел.

Лешека пытались остановить трижды.

Еще несколько раз просвечивали камнями, опасаясь, что он - это вовсе не он, а некто, нагло царевичеву личину сперший.

- Вы уж извините, - молоденький маг в мятом платье смахнул пот. - Столько умельцев вдруг отыскалось... и у всех причины.

В бальной зале было пусто.

Почти.

У стены вытянулись вереницей тела. Их складывали аккуратно, теперь уж вправду не делая различий ни по чину, ни по возрасту, ни... пока тела не прикрывали, и потому смотреть на них было горько.

- Сколько? - тихо спросил Лешек, и подошедшая Анна Павловна погладила его по плечу, утешая. А у него появилось преогромное желание сгрести ее в охапку да и уткнуться лбом в живот.

Чтобы как в детстве.

Чтобы не страшно.

- Здесь - больше двух сотен... большей частью те, кто хотел воевать...

А и она ранена, пусть и держится прямо, но Лешека не обманешь.

- Подите-ка к целителю.

- Лешенька, - Анна Павловна глядела с укоризной. - Заняты они. Знаешь, сколько пострадавших? Там огневик в оркестровую яму залетел. А вон, поглянь...

Она указала куда-то вглубь залы.

- Ветряное копье балкончики обвалило. А на них одни девицы... наши-то с большего прикрывали, но сам понимаешь, в подобной суматохе...

...девочка, застывшая на полу, смотрела с немалым удивлением. Будто поверить не могла, что бал, к которому она так готовилась, вдруг обернулся этаким страхом.

Лешек присел и закрыл ей глаза.

- Эти-то почти всех своих перед атакой вывели. Наши тоже сумели, не всех, но тоже изрядно- Анна Павловна стояла тут же, прижимая платочек к носу. - Не обращай внимания. Это обыкновенное переутомление. Пройдет.

- Раненые...

- Одовецкие ими занялись... ты поговори с Властимирой. Слишком много в ней силы, чтобы позволить ее впустую тратить. У монастырей свои целители найдутся.

Вдоль стены шел старик.

Странно шел, хромая на обе ноги. Он то и дело останавливался, поводил руками, будто разгоняя невидимое нечто, порой нагибался, причудливо изламываясь всем телом, и касался пола ладонями.

- Бужев, стало быть, - Анна Павловна глядела преравнодушно. - Он крепко помог, когда эти... чары бросили... на девочек... живыми щитами закрылись, сволочи... а наши побоялись бить. Я, говоря по правде, подумала, что уже все... Вышняту задели... а Бужев вышел. Рукой махнул и заговоры их рассыпались. Другую поднял... вон там, видишь, совсем в стороне... кто попытался дедушку обидеть.

Лешек хмыкнул.

Да, некоторых дедушек обижать не след.

Авдотья сидела, держа за руку человека, который не был мертв, но и живым его назвать язык не поворачивался. Она слышала, как медленно, тяжело бьется сердце и думала, что, наверняка, если она руку отпустит, то сердце остановится.

И может, к лучшему?

Папенька этой ее любви не одобрит.

Тетка... плевать на тетку и на кузину тоже. А вот папенька, он не одобрит. Лезут же в голову глупости всякие... и может, это не любовь. Авдотья ведь никогда не влюблялась, чтобы как в книгах, до томности, до коленей слабеющих.

И в обморок ее падать не тянуло.

Не терзало престранное желание писать стихи или хотя бы в прозе, но чтобы ему, иносказательно признаваясь в собственных чувствах. Письма, само собой, ждал бы камин... все сжигают.

Развлечение такое.

Там, на границе, заняться-то особо нечем. Охота... засады... стреляют вот иногда, но разве ж одно диво? Из развлечений - комедианты заезжие, дамский литературный клуб, в котором больше обсуждают чужую личную жизнь, нежели зачитанные томики романов. А если до них доходит черед, то опять же... о любви.

О чем еще мечтать девушке?

Вот и Авдотья...

Увидела.

Влюбилась. То есть, понарошку, конечно. Как можно влюбиться в человека, которого знать не знаешь, а только видела пару раз и то за обедом. Может, он дома в скатерть сморкается или вообще волосы на косточки завивает, как поручик Швербин, который всем врет, что кудрявый от природы. Только никто уже ему давно не верит. Да и в кудрях его в последний-то год лысина просвечивать стала.

Авдотья тронула светлые волосы.

Так просто.

Убедить себя, что нет никакой любви. Уговорить. Разжать пальцы. И оборвать ту ниточку, которая держит Стрежницкого в этом мире. Он и сам-то спасибо скажет. Она чуяла, до чего мучительно ему жить. И папенька опять же не раз и не два приговаривал, будто бы Стрежницкий совсем уж притомился в мире этом. Так разве не милосерднее отпустить?

Тем более, она не целительница.

И вообще никоим образом... и только может, что за руку держать, зажимать платочком рану в боку, на которой ни один наговор не держится, да надеяться...

На что?

На то, что ее найдут целители?

И рана затянется?

Стрежницкий откроет глаза, увидит ее, Авдотью, и разом, как в книге, осознает, до чего не прав был, себе в любви отказывает. Сердце его разнесчастное воспламенеет или что там ему положено? А он разразится речью, в которой...

Ерунда.

...жили долго и счастливо.

Нет, могло бы получиться. Авдотья ведь не так и глупа. И сумела бы выстроить семью, заодно и папенька, глядишь, в совесть вошел бы, сделал бы своей вдове предложение, а то который год романом тайным маются, хотя оба знают, что нет на границе ничего-то тайного.

Дышит.

Она провела пальцем по губам.

Поцеловать?

Она... признаться, однажды она поцеловала одного поручика, из новеньких, который еще не знал, чья она дочь. Было мокро, слюняво и вообще неприятно, особенно когда поручик, верно, решивший, что нравы на границе повольней столичных будут, ручонками в корсаж полез. И тут же оскорбился, по ручонкам этим получивши.

Грозиться начал...

...потом долго избегал Авдотьи, глядя издали печально.

Да, неудачно получилось.

Но Стрежницкий не в том состоянии, чтобы руки распускать. Да и... почему-то казалось, что подобными глупостями он страдать не будет.

...а папенька все одно не одобрит.

И...

...и сама она понимает, насколько нелепо вела себя, предлагая. Теперь он умрет, и Авдотья даже не извинится. Впрочем, если и выживет вдруг - мало ли, порой и не такие чудеса случаются - она все равно не извинится. Не привычная.

Она наклонилась.

Коснулась губами губ.

Сухие.

И теплые. Значит, пока не мертвый...

- А что это ты делаешь? - раздался сиплый голос Одовецкой. - Если искусственное дыхание, то не так надобно.

- Целуюсь.

- Ты его сперва бы в сознание привела, что ли...

Одовецкая выглядела почти нормально, разве что платье с одной стороны обгорело, с другой истлело, кажется, а чулки и вовсе дырами пошли.

- Я бы и привела...

- Помочь?

- А ты сумеешь? - нельзя поддаваться надежде. Будь все так просто.

- Попробую во всяком случае, только... сил во мне уже... поделишься?

Авдотья протянула руку.

Поделится.

И подумает.

Позволит себе помечтать о глупом. В конце концов, она же девица, а кому как не девицам о глупостях мечтать. Вот возьмет Одовецкая, пошевелит пальчиками, выплетая из нитей жизни узор расчудесный. И Богдан очнется.

Увидит.

Влюбится.

В кого?

Авдотья нахмурилась, исподлобья покосившись на целительницу, которая склонилась над телом. А в нее, пожалуй, влюбиться можно. И что с того, что Одовецкая тоща и бледна? Это нынче, если тетушке дражайшей верить, как раз-то в моде, не то, что Авдотьины формы пышные. И черты лица у нее правильные.

Возвышенность в них должная имеется.

Пальчики тоненькие.

Револьвера, небось, в руках не держала. Самое оно, трепетная дева. Авдотья же... вот точно, глупость. И силы утекают-утекают, что вода... и пускай, она держаться не станет.

И держать не будет.

Насильно мил не будешь и вообще... только бы выжил. А там... там можно и притвориться, что не было ни разговора того, ни... ничего вовсе не было, кроме случайной вот встречи.

- Плохо, - сказала Одовецкая, вытирая пот. - Крови потерял много. И... знаешь, он, по-моему, возвращаться не хочет. Тяну, тяну, а он все равно не хочет. Почему?

- Потому что дурак. И дубина строеросовая, - устало произнесла Авдотья. И наклонившись, дернула Стрежницкого за ухо. - Слышишь ты, там? Я тебе говорю... сам не вернешься, так я за тобой пойду и...

Она наклонилась к самому этому уху, понимая, что выглядит преглупо и вообще девицам трепетным полагается вести себя совершенно иначе. Но она, пусть и девица, однако в трепетности излишней замечена не была.

- ...я запрещаю, слышишь?

- Знаешь, - Одовецкая стягивала края раны, которая теперь выглядела нестрашной. Этакая махонькая дырка в боку. - Мне казалось, с мужчинами надо иначе обращаться.

- Как иначе? - Авдотья стиснула ледяные пальцы.

- Не знаю. В монастыре у нас их особо не было и вообще... нехорошая магия.

- Разрушительная, - согласились с Одовецкой, и Авдотья повернулась, чтобы разглядеть говорившего.

Старик.

В потрепанной, местами прожженной рясе, из-под которой выглядывает отвратного вида власяница. Монах? Во дворце? Впрочем... во дворце, как оказалось, хватало всяческого люду, чего уж монаху удивляться. Стоит, руки сцепил. Одна сухая, вывернутая какая-то, торчит из рукава опаленною курячьей лапой, только пальцы подергиваются. Другая белая, молодая.

Волосы седы.

Лицо с одной стороны ожогом поуродовано.

- Позволите? - монах неловко опустился на колени. - Его убивает не железо, но заклятье, на нем лежавшее...

- Я не чувствую заклятий, - нахмурилась Одовецкая.

- Потому что это не та магия, которую легко почувствовать. Да и вы, уж простите старика, слишком светлы, чтобы увидеть тьму.

Авдотья вот таких разговоров очень не любила. Сразу начинала себя дурой чувствовать, причем кромешною. И монашек этот... откуда взялся?

- Светлая... конечно... - губы Одовецкой дернулись в кривой усмешке. - Если бы вы...

- Те мертвецы не твои, девочка, - он заглянул в глаза, и Аглая не выдержала взгляда, отвернулась. - И даже они это поняли. И ты поймешь. Со временем. А тут уж мне позволь, пока силы остались.

Что он сделал, Авдотья так и не поняла.

Показалось, что старик сложил пальцы щепотью и воткнул в самую рану. Стрежницкий только дернулся и застонал слабенько.

- Сиди, - велела Одовецкая и ручку на Авдотьино плечо положила. Ишь ты, вроде бы целительница, сама хрупкая, что первоцвет, а рука такая, что не сразу и стряхнешь. - Так надо.

Надо, значит, надо.

Авдотья не дура, понимает, что порой оно со стороны страшно глядеть. Вон, как тогда... целителей мало, на всех не хватает, а раненые ждать не будут, пока черед дойдет.

И шили наживо.

И кости пилили. И прижигали. И вонь стояла над лазаретом такая, что мухи дохли... надо... потерпит. Главное, чтобы помогло. Старик хмурится, и из глаза его слепого катятся по щеке желтые капли гною. Но странное дело, это не вызывает отвращения.

Вздох.

И пальцы выходят из груди. Тянут что-то, а что - не разглядеть. Вот взмахнул рученькой, перехватывая, стиснул. И будто треснуло где-то там, далеко-далеко хрупкое стеклышко, а Стрежницкий закашлялся, завозился, пытаясь подняться.

- Куда! - всполошилась Одовецкая. - Лежать!

Авдотья же глядела на старика.

И лицо его казалось знакомым... до того знакомым...

- Не надо, девонька, - он покачал головой. - Чего было, того уж не вернуть.

Нет, его она не видела, но вот этот характерный нос и брови с изломом. И еще подбородок...

- Ты лучше за женихом своим поглядывай, - старик улыбнулся.

Светло.

Ясно.

Так, что Авдотья разом поверила: теперь-то все у нее сладится. С женихом ли, с дюжиною ли кошек и вышивальным станком, но всенепременно... да и кто сказал, что одно другому помеха?

Она повернулась к Стрежницкому и тихо сказала:

- Только попробуй опять... куда-нибудь вляпаться... я ж тебя... я с тобой... не знаю, что сделаю.

А он тихо сжал ее пальцы.

И... и наверное, это тоже что-то да значило.