Глава 34
Глава 34
...он всегда был несговорчивым, упрямым, невозможный этот старик. Точнее, теперь-то старик, но княгиня Одовецкая помнила его совсем другим.
...давай сбежим. Сегодня же. Верхами пойдем, а там не догонят. В Алтафьеве обвенчаемся, там у меня батюшка знакомый есть. Не откажет.
И дыхание горячее пальцы обжигает.
И надобно что-то ответить. Сердце рвется туда, на свободу, чтобы с ним и до конца дней своих, но разве можно его слушать?
У нее, в конце концов, долг.
И обязательства.
И не только перед родителями, которые надеются на Властимиру, но перед самим родом. Она, последняя в нем, не имеет права позволить себе такую роскошь, как любовь. Вот только как сказать, как не обидеть, не оттолкнуть...
...не получилось.
С огневиками всегда сложно, гордые, злые, как пламя. И в ту ночь они наговорили друг другу много лишнего. Сожалел ли он? Вспомнил ли хоть раз...
Она вот сожалела.
И... и никогда в том не признается.
- Только попробуй мне умереть, - она говорит это, старательно не глядя в изрезанное морщинами лицо.
Время.
Сколько его потратили зря. Сколько...
...они ведь встречались, позже, во дворце, когда она почти оправилась, когда научилась притворяться холодной и равнодушной, смотреть на прочих свысока, скрывая за этою маской страх перед людьми. И от него отгородилась, начав оттаивать разве что там, в поместье.
Дома.
Она и вернулась-то...
...ради дочери.
И еще потому, что хотела, наконец, обрести покой. Избавиться от постоянного страха, который жил внутри, прорываясь по ночам. И ей почти удалось.
...здравствуй... как дела... сливы в этом году уродились преотменнейшие... настойка с перцем... и сердце свое совсем запустил. Когда к целителю последний раз обращался?
Встречи.
Разговоры.
Чай на веранде открытой. И старые ели, которые поскрипывали на ветру, сплетничая о своем, о вечном. Никто не заговаривал о прошлом. У него где-то там имелась жена, родившая сына, а у нее - бывший муж, еще пока живой и потому пугающий.
Дети.
И безумный шанс повторить то, что однажды не срослось.
...вновь не вышло.
И опять обида.
А следом смута. И война. И он себя не берег. Никогда не берег. Норов и огневики не умеют, горят и сгорают, но хотя бы зелья принимал исправно, да и оберег, сплетенный ею некогда, носил. Он не признается, упрямый и гордый, но Властимира знает - носил.
Потому и жив еще.
И проживет.
Она дернула за ворот рубахи, подцепила тонкую волосяную нить.
...если бы тогда, однажды вечером, когда стрекочут кузнечики и воздух звенит от комарья, он сказал бы ей, что все еще любит... если бы позвал... ладно, даже не замуж, но просто в дом... она бы согласилась.
Не позвал.
И ладно.
И... главное, что цел до сих пор, как и этот оберег, сплетенный из собственных Властимиры колец, заговоренный ее кровью. Прав был поганец Затокин, полагая, что Одовецкие знают куда больше, нежели прочие. Древняя кровь.
Древняя сила.
И знания тоже древние...
...запретные. Не потому как во вред, но просто... опасно душу свою на части делить.
Жива еще.
Бьется искоркой малой и надо лишь помочь, поднести к губам, выдохнуть...
- А ты стала еще красивей, - он очнулся и заговорил, бестолковый упрямый мужчина. - Так не бывает.
- А ты остался все таким же упрямым, - она давно разучилась плакать, а потому просто смахнула каплю с ресниц. - И жить ты будешь... и объяснишься... и ты, и сынок твой, а вздумает опять финтить, я его выпорю.
- Сам... выпорол... - дышал он с трудом.
И губы посинели.
И кто ж в его-то годах выкладывается так? Ран открытых нет, но тело... износилось, постарело.
Перегорело.
Не тогда ли, не той ли ночью, когда она, на свою беду, выбрала остаться?
- Это хорошо... но я еще добавлю, - Одовецкая поднесла оберег к губам и просто выдохнула. Вот так... у нее еще хватит души. С кем ею делиться, как не с тем, кому она и вправду нужна.
Аглая взрослая.
Сильная.
И путь у нее свой. И не гоже на нем мешаться, а...
- Что ты творишь? - Довгарт нахмурился.
- Ничего, - она вернула оберег, прижала к коже. - Сейчас станет легче. И не надо на меня так смотреть. Я твоих взглядов не боюсь.
- А чего боишься?
- Уже... наверное, ничего...
...ее страх.
Ее проклятье. Умер. Ушел. Его не стало. И первое время она не позволяла себе поверить в такое-то счастье. Тогда она часто просыпалась по ночам, несмотря на успокоительные настои. Лежала. Вслушивалась в темноту, не раздадутся ли знакомые шаги.
Не скрипнет ли дверь.
Не...
...он не позволял себе приблизиться, но и того, как смотрел, хватало, чтобы этот подспудный страх ожил.
- Я... - с его губ отходила нехорошая синева. - Должен признаться... это я... твоего мужа... бывшего... убил.
- Ты?
- Сесть поможешь?
- Лежи пока, - она погладила руку.
Морщинистая.
Но пальцы сильные. И кожа темная, обветренная. И шрам вот этот, ладонь пересекающий, она помнит преотлично. Сама тогда затягивала края широкой раны, но неумело еще, вот и остался шрам.
- Что тут... творится?
- Уже ничего... - Одовецкая огляделась.
Военные.
Целители.
И военные целители. Подобие порядка. Раненым помогают, кого-то вяжут, чтобы препроводить вниз, кого-то допрашивают, но спокойно, без суеты.
До них тоже черед дойдет, но после.
- Понятно... я... сперва... мне сказали, что ты после родов рассудком повредилась. Что бывает. Перегорела, вот и... я хотел видеть, приезжал, но не позволили. Дом под колпаком. Защита такая... я ломать побоялся, дурак.
- Почему дурак?
- Потому что понять бы мог, что неспроста... они мне, мол, покой нужен. Лечение. Я и поверил. Целители же... с-скоты... извини, их бы тоже... но только до него руки дотянулись. Потом... сказали, что ты совсем плоха... что... а тут слухи вдруг про развод.
Слухи ходили всякие и разные.
И Одовецкая знала, что большей частью самого неприглядного свойства. Но аккурат на слухи ей было плевать.
- Я тебя найти пытался...
- Не только ты, - она вздохнула и все же помогла этому невозможному человеку сесть. И ведь только-только полегчало, выровнялся ритм сердечный, а туда же... у него ведь не только с сердцем плохо. Печень откровенно увеличена. В желчном камни, а желудок в язвах.
Как можно запустить себя до такой-то степени.
- Я понял... ты вновь исчезла.
- Мне... помогли... матушка Никанора. Оказывается, она приходилась Николаю теткой. Она... посоветовала меня, когда Сашеньке целитель понадобился. Сказала, что и я исцелюсь, если в тишине и одиночестве, что монастырская лечебница - это хорошо, но не то, что мне надо.
Ему было легко рассказывать. И пожалуй, если им еще дано будет времени, - Господь, говорят, милостив, - Властимира расскажет.
О монастыре.
О лечебнице. И о царевиче, который был бледным больным ребенком. Никто не верил, что он выживет... и не выжил бы, но...
...ей самой тогда казалось, что жизни ее пришел конец и, стало быть, нет смысла трястись над душой. Поделиться? Глядишь, и поможет, глядишь, и позволит мальчику прожить день.
И два.
И еще с неделю.
Знал ли кто-то? Матушка, пожалуй, догадывалась. Она, верно, поняла что-то еще там, в лечебнице, потому и отослала Властимиру, пока та не раздала остатки своей глупой души всем, кому иначе не помочь. Она и обратилась к семье...
...расскажет о море.
Берегах.
О неспешной жизни, которая будто бы растянулась одним-единственным бесконечным днем. О том, что время все-таки лечит, и ей, пусть не сразу, но легче стало.
Александру тоже.
А там...
- Когда ты объявилась вновь, я испугался, честно говоря, - он вдруг обнял, прижал к себе. - Такая холодная. Равнодушная. Вся... в приличиях. Да я рядом с тобой икнуть лишний раз боялся, чтобы ненароком...
- Неправда!
- Правда, - и смеется, в глаза глядя.
Вокруг дымно.
И кровью пахнет, хотя целителей кровью не напугать. Кто-то где-то стонет, кто-то плачет, а он смеется.
- Я боялся, что ты опять исчезнешь...
- И наорал на меня.
- Со страху. Простишь?
- Давно...
- За сына... побоялся, что он, как я, поломанным останется... мы ж однолюбы...
Волосы седые.
И в глазах тоска, которую не убрать, не излечить. Смотреться в них, что в зеркало, только и зеркала давно уже не говорили правды.
- Кто ж знал, что и у него там любви не было. Он мне потом высказался, да...
Хоть бы отвернулся или же притворился умирающим. С умирающих вовсе никакого спросу, все-то им простится. И ему бы простилось.
- Мы и с ним повздорили... норов у меня... и у него, да...
А в груди ноет.
И слабость вдруг появилась, особенно в руках. Перед глазами поплыло, повело... так оно бывает, когда душу вновь делишь. В старых книгах предупреждали.
И обряд этот...
Не совсем, чтобы обряд. Нет нужды ни в свечах, ни в крови, только желание само и готовность уйти к Господу, если вдруг окажется, что души осталось слишком мало. Потому-то и запретили его.
Легко растратить.
Поддавшись ли жалости, испугавшись ли или по иной какой причине, но... душа восстанавливается. Это Одовецкая точно знает. И она давно уже не тратила свою, стало быть...
...просто возраст.
Усталость.
Скольким она уже помогла сегодня? Вот и тянет прилечь.
- А там и смута.
...опереться на плечо, которое подставляют. Прислониться, укрыться жаром чужого пламени. Главное, не думать, как бы оно все сложилось, если бы...
- Я в Арсиноре бывал... по делам... там и встретил одного человечка, который дюже золото любил. Он нашим многое продал, - Довгарт кашлянул, будто в горле ему заняло. - Вот я и полюбопытствовал... не глянет ли случайно в Архивы-то... судебные дела хранятся. Копию он мне принес. Я как почитал...
Суд, стало быть.
Там... плохо сейчас вспоминалось, что именно там было, но ничего этакого, что могло бы разрушить репутацию Затокина. Она бы не отказалась, что ей эту репутацию жалеть, но... сил тогда не хватало. Развели? И ладно, и...
- Я ж не такой и глупый, - с упреком произнес Довгарт. - Отчего не написала? Не позвала? Разве ж не пришел бы?
- Не знаю.
- Пришел бы. Прилетел бы. Ссора ссорой, но когда беда...
Затокин был бедой? Пожалуй.
- Я... тогда... будто потерялась, - и в груди ком тяжелый застрял, давит на сердце. Нехороший симптом, и кликнуть бы Аглаю, только страшно: оборвешь нить разговора, после не починишь. Потому и кривится Велимира, с болью сама справляясь.
Бывало и прежде.
Душа, она тоже кровит. И надобно лишь покой, тишина, а тут люди ходят. Хрустит камень под сапогами. Кто-то громко команды раздает, но диво дивное, ни словечка не доносится.
- Будто во сне оказалась... дурном таком... и стыдно было, что он... что со мною... как кому-то сказать...
...если даже родители предпочли не слышать и не знать?
А этот хмурится, подбородок прижимает, будто готовый забодать... кого? Призраков из прошлого? Но... хорошо, что не написала, он бы и вправду прилетел.
Убил бы Затокина.
И сам бы пошел на каторгу.
- Я после поискал. Нашел из прислуги вашей... много интересного рассказали. Сам дурень, надо было сразу им денег дать, а то тоже... пели, мол, барышня головой повредилась, никого не узнает... верил. Ничего... смута нас свела. Я не искал той встречи. Был приказ - зачистить одно поместьице, где хозяева разбоем промышляли. Вроде приличное семейство... с обсерваторией даже, да... по мирному времени хозяин звезды считал, статейки писал какие-то в Королевское общество, печатался даже. А война пришла...
...глаза хочется закрыть и уснуть, но нельзя. Не стоит поддаваться.
- ...и взялся помогать, переправлять людей за границу. Не за даром, само собой... есть у тебя золотишко там или камушки, или на худой конец книги родовые? Поможет верный человек, переведет на ту сторону. Заодно и письмецо напишет поверенному, и получишь ты за свои ценности компенсацию в Ганзейском торговом доме. За вычетом малого процента, само собой. За услуги... то есть, не сказать, чтобы совсем малого, но многие полагали, будто оно того стоит.
Сказка.
Да, пожалуй, что сказки так рассказывают, неспешно и напевно.
- И все бы ничего, война, каждый выживает, как умеет... только вот пришло письмецо к одному человечку, что нет его семьи на Бриттских островах. Среди уехавших никто про Апраскиных слыхом не слыхивал, как и про Заречных, и про многих других...
- Он...
- Их там в поместье и разделывали. Хозяин свиней держал, а свиньи, чтоб ты знала, на мясе неплохо прибавляют... прости, не стоило мне такого рассказывать.
- Стоило, - отвращение прогоняет сон. - И Затокин...
- Он уезжать не собирался. Зачем? И смутьянам целители хорошие нужны. Народу-то они клич кинули, чтобы магов бить, но самим к чему помирать? Нет, он себе там жить устроился... то ли с кем-то, то ли при кому-то, за кем пригляд нужен был. Я б его, может, и не тронул... все ж целитель. Вы... вас не велено было обижать. Я... просто тряхнуть хотел, а он вдруг сам заговорил. Рассказывать стал...
- Что?
- Глупости всякие. Про то, что ты на самом деле безумна и оттого ведешь себя недостойно... про любовников каких-то... у хорошего мужа жена на сторону не ходит.
Одовецкая фыркнула.
- Злым он был человеком, уж прости. Гадостным. И уверенным, что никто-то ему ничего не сделает. Так мне и сказал, мол, дар его столь ценен, что все остальное простится. Стало быть, стоит он выше прочих... о благе радеет... и вот-вот совершит открытие... уж не знаю, что он там открывать собирался, но меня злость такая взяла. Ко всему... мои люди из простых, наука им до одного, уж прости, места. В доме они погуляли, после и в обсерваторию сунулись, нашли там... много всякой дряни. А этот орать начал, мол, что ему эксперимент испортят... а там дети. Понимаешь? Всякие, от совсем маленьких до постарше... родителей, стало быть, под нож, а детишек этому... для блага науки. Он, когда я его вешал, визжал, что многих спасет. Малая кровь, мол, большую остановит. Так что... уж прости. Я ни хрена в науке не понимаю, но знаю, что детей мучить нельзя...
- Поэтому вы и молчали, да? - Аглаины руки легли на виски. - Бабушка, тебе лечь надо! И не спорь.
Спорить сил не было.
Хотелось, но... не было.
Просто вдруг усталость навалилась и сразу, а ком в груди разросся. Сердце и не выдержало. Конечно. Не в душе дело, вовсе не в душе... сердце это.
Оно всех подводит.
До крайности ненадежный орган.