Эпилог

Эпилог.

От рыжих волос пахло типографскою краской, пятнышко которой осталось на щеке, и Димитрий не удержался, дотянулся, стер.

- И все равно, - Лизавета упрямо мотнула головой. - Я не понимаю, что тебе не нравится? Вы хотите популярности, но при том совершенно не хотите открываться людям. Придумать сказку? Это, конечно, можно, только у тебя эту сказку целый департамент думает. Не подскажешь, получается?

Димитрий развел руками.

Когда она злилась, то становилась будто бы выше ростом.

- Так ведь... вчера отчитались, что материалы поданы.

- Поданы, - неожиданно спокойно согласилась Лизавета. - Материалы... ты их читал?

- Нет.

- А мне пришлось.

Она крутанула колечко на пальце, как делала всегда, нервничая. И стало быть, зря Димитрий поверил Войтеховскому с его уверениями, будто бы все сделано в лучшем виде.

- И как? - осторожно поинтересовался Навойский, на всякий случай отступая к двери.

Норов у невесты был... неспокойным.

- Как? - Лизавета нахмурилась. - И вправду хочешь знать, как? А вот так... Его императорское Величество бдит.

- В смысле?

- Про смысл у своих спрашивай. Я тебе цитаты даю. Бдит о народном благе денно и нощно. Особенно, полагаю, нощно. Ночами оно вообще как-то бдеть сподручней. Особенно о народном благе...

- Лизанька!

- А еще Его императорское Величество челом высок.

- Гм...

- Голос его грозен и вызывает в душе человеческой верноподданическое трепетание...

Димитрий закрыл глаза.

Да. Определенно. Этот опус следовало прочесть до того, как он ушел к Лизавете.

- А у наследника многообещающий взор, пронзающий душу до самой печени. И я тебе клянусь, что так оно и было написано, мол, до самой печени. Там еще есть длань, которая простирается над миром. И прекраснодушное очарование императрицы. Они у тебя вообще в школе учились? Это же... я понимаю, что вам нужно представить Императора народу, что хотелось сделать это как-то... более-менее патриотично, но не до такой же степени! А это еще... как там было... что-то про приступ горячей народной любви. Это у лихорадки приступы бывают. И у холеры... в общем, уточни у Одовецкой.

Она махнула и опустилась на скамью.

- Как хочешь, но это я в печать не пущу... это бред! И если ваши газеты его печатают смиренно, то не значит, что и я буду!

- Не будь.

- И не хочу... у меня, между прочим, репутация только складывается... два нумера всего вышло...

...и каждый дался немалой кровью.

А уж цензура и вовсе едва ль не открыто обвиняла Навойского в преступном попустительстве, но...

...к газете приглядывались.

Читали.

И сколь Димитрий знал, второй выпуск пришлось допечатывать.

- Ты попросил освободить полосу. Я выкинула материал, а взамен... - она махнула рукой.

- Извини.

- Не извиню.

- Извинишь, или я тетушке нажалуюсь.

- Это нечестно!

- Зато действенно... - Димитрий взял невесту за руку. Пальчики дрогнули. - Может, сама возьмешься? Помнится, со Стрежницким у тебя весьма душевно вышло... неизвестные герои Смуты...

Лизавета фыркнула и порозовела. Правда, сказала смущенно весьма:

- Он на меня до сих пор волком глядит, хотя я и фамилии не упоминала...

...будто кому-то она надобна.

- За погляд денег не берут, а что до фамилии, то... мои остолопы хотели как лучше, но, похоже, слегка перестарались... и все-таки писать придется. Сама понимаешь.

Газета, хоть и именовалась независимой, - чему, правда, не особо верили в свете, хотя и кивали, соглашаясь, мол, независимее некуда, - но существовала на казенные деньги, выделенные окольным путем. Всех этих казначейских хитростей Навойский и сам до конца не понимал, но, главное, работало.

Станки запущены.

Номера вышли и, пусть особой выгоды пока не принесли, однако перспективы открывались презамечательнейшие.

- Или вот про границу еще...

- А про публичные дома твои не пропустили, - пожаловалась Лизавета.

- Так тема-то... болезненная.

- То есть, если делать вид, что их не существует, то и проблема рассосется? - она вновь нахмурилась. - А ты знаешь, что за последние двадцать лет количество публичных домов увеличилось втрое? И что две трети их - это вовсе не те заведения, куда приличный человек заглядывает? И что не все несчастные попадают туда добровольно? И что порой городовые закрывают глаза на такие вот заведения, не бесплатно само собой...

Димитрий поднял руки, показывая, что сдается.

- Давай так... - Навойский знал и это. И многое иное.

О том, скажем, кому платят уже городовые.

И кто на самом деле владеет «Сенью ивы», заведением старым, если не сказать, почтенным, приносящим немалый доход и отнюдь не одной лишь торговлей телом. Впрочем, телом тоже торговали, мужским, женским, порой детским, а с ним - и чужими секретами.

Порой и вовсе тайнами государственными, причем не важно, какого именно государства. Были бы деньги.

У завсегдатаев были.

Еще мог бы поведать о так называемых закрытых клубах, принимавших гостей крайне неохотно...

...о том, что два таких клуба принесли немало головной боли Навойскому, ибо дела, в них творившиеся, не то, что непотребными, незаконными были. Однако же почтенные члены полагали, будто давно уже стоят над законом.

Было...

...много всякого. И Навойский не был уверен, что следует вытаскивать грязные эти тайны на свет божий. Правда? Правда, дело хорошее, только...

- Обмен. Ты пишешь про императора, императрицу... не обязательно за один раз. А я даю разрешение печатать про твои публичные дома.

- Не мои!

- Не твои, - покорно согласился Навойский.

И еще на шаг отступил к двери. Все ж невеста его, пусть и была существом на редкость упрямым, а по мнению высшего света и вовсе безголовым, раз уж год откладывала свадьбу, но отнюдь не глупым.

- Значит, - мрачно произнесла Лизавета, взвешивая на ладони мятый бумажный лист. - Ты это... нарочно?

- Что нарочно?

- С самого начала задумал? Когда отказали... цензоры... еще пасквилем обозвали... ты... мог бы... - бумажный шарик полетел в стену и Лизавета всхлипнула. - А я-то думала, что все по-честному, что...

Навойский замер.

Хрустальная слеза покатилась по бледной щечке, заставляя ощущать себя редкостной сволочью.

- А ты... меня... использовал... - к первой слезе добавилась вторая. - Я-то... всей душой... к тебе... я... я тебе платочек вышиваю. Шелковый.

- Сама?

Лизавета слегка потупилась. К этому времени Навойский знал, что с вышивкой, как и иными, исконно женского характеру искусствами у нее не больно-то ладилось. А вот хитрый взгляд из-под ресниц заметил, как и слезу, на них повисшую.

- Этими вот руками, - Лизавета и руку приподняла.

Бледную.

С пятном все той же въедливой типографской краски.

- Недосыпала... недоедала...

- За кем?

- Что?

- За кем не доедала?

Ответом был мрачный взгляд. И пальцы то ли погладившие кольцо, то ли примерившиеся, как бы половчей его стащить.

- Мир? - предложил Димитрий, пока кольцо и вправду не соскользнуло с пальца. Нет, само бы не должно, магия родовая отличается похвальною цепкостью, но все же... мало ли.

Лизавета вновь вздохнула и отвернулась.

- Я же не виноват, - он подошел, обнял упрямую свою невесту и поцеловал в макушку, - что ты отказывалась про них писать. А в чем Лешек провинился? В том, что наследником родился? Или вот Император... ты знала, что он побывал на Берегу слоновой кости? Или с китобоем ходил?

- Император?

- А еще два года прожил на Черном острове, с людоедами, его даже в племя приняли, потому как шаман сказал, будто бы он посланец солнца... он спускался в подводном колоколе.

- Врешь.

- Сама спроси, если не веришь...

- Он император, ему...

Не положено?

Димитрий знал, что ныне Императору многое не положено, может, оттого время от времени и случается с ним очередной приступ неизвестной заразы, заставляющей запереться в собственных покоях. И эта же болезнь поганого свойства обрушивается на семейство Керненских...

От Лизаветы пахло еще и хлебом.

Молоком.

Осенью, которая в этом году случилась на редкость рано. Золотыми кленовыми листьями. Первым дождем, что прибил пыль на мостовых Арсинора. Влажным камнем и железом, запах которого осенью становился особенно резким, хотя в городской черте давно уж не осталось кузнечных мастерских, равно как и кожевенных. Мастерских не осталось, а вот запах поди ж ты...

- Он человек, - сказал Димитрий. - Прежде всего. И мне не нравится, что из него делают этакое солнце. Солнцу не прощают ошибок. Его не любят, как любят другого человека. Оно вовсе чужое, чуждое, если ты понимаешь...

- А...

- И о ней надо будет написать. Осторожно, так, чтобы не опровергать слухи, но и не подтверждать их... вообще неплохо было бы сделать цикл статей о нелюдях. Таких, честных... более-менее... хватит нам бояться непонятного.

А вот это предложение Лизавету определенно заинтересовало. Димитрий уже научился читать выражения ее лица. И взгляд этот, слегка затуманенный, был хорошо ему знаком.

- А про...

- И про Лешека... он очень любит молоко, особенно с медом. Вообще сладкоежка страшный... и местами да, он страшен, потому что не совсем человек, хотя он и старается. Но с одной стороны древняя кровь, и с другой. Думаешь, ему легко с таким наследием? В детстве его и вовсе едва ли не проклятым полагали. Только моя матушка и могла на руки брать, остальные не то, чтобы боялись, скорее уж брезговали. Клятвы клятвами, тут ничего не попишешь, но сама понимаешь, душу клятвой не изменишь. И любить не заставишь. Он на самом деле добрый, только... это сложно.

Лизавета кивнула.

Сложно.

И... тяжкое это дело, родиться наследником Империи. А почему бы, собственно говоря, и не попробовать? Именно с этой точки зрения... наследник.

Ответственность.

Детство, которого не было.

Нет, многие не поймут. У крестьянских детей вон тоже детства нет, потому как с рождения каждый работать должен. А аристократы и вовсе решат, что потерянные годы вполне себе годная плата за абсолютную власть...

Тогда сделать акцент на ответственности?

На ноше, которая ляжет на плечи?

Дух единства, только ненавязчиво, потому как с этим духом треклятый отдел пропаганды, куда ее Димитрий все пытался заманить, но Лизавета сопротивлялась, крепко ей крови попортил. Вот пришло же кому-то в голову, а потом как в поговорке, заставь дурака молиться...

Но попробовать можно.

- Ладно, - согласилась она, закрывая глаза, потому как сложно возражать человеку, который, мало что обнимает тебя средь бела дня, хорошо, что не на глазах у людей, так еще и целует.

Шею.

Щекотно, и...

...и хорошо.

Просто хорошо.

Чудесно даже.

- Только... - она все же нашла в себе силы отстраниться и заглянуть в глаза Навойского. - О Дарье. О ней я не знаю, что писать... если обо всех, то и о невесте наследника тоже. Но... понимаешь, уже ходят слухи, что она едва ли не безумна...

- Не безумна.

- Мне придется с ней говорить. И я не уверена, что услышанное мне понравится... одно дело знать, просто знать. Из отчетов. Из рассказов твоих, и совсем другое, когда кто-то рассказывает... да и...

- И, - Димитрий коснулся кончика ее носа. - Это тебя смущает?

Смущает.

Злит.

Она до сих пор не простила. Поняла, вероятно, потому как обладала удивительной способностью понимать других людей, но вот прощение требует совсем иных душевных сил.

- Во-первых, писать о ней не обязательно. Официального объявления о помолвке не было...

- Но ведь они... кровь... смешали. По старому обряду.

- А кто знает? - Димитрий не удержался и поцеловал этот самый любопытный нос. - Ты и я? Император? Остальные пусть думают, что Дарья - временное увлечение. Так оно и безопасней.

- А во-вторых?

- Во-вторых, завтра она объявит о своем желании уехать в монастырь.

- Что?

- Это и вправду ее желание. Лешек отговаривал...

- Насовсем?

- Нет. Пока речь идет о полугоде... или годе. Ей нужно прийти в себя. От чужого воздействия избавиться непросто, даже если воздействие давнее, опосредованное, а порой и неосознанное. Она боится, Лиза, просто по-человечески боится.

- Чего?

- Того, что до сих пор не является собой. Что ее вообще не существует, как личности. Что Лешек сделал неверный выбор. И дело не в любви, а вновь же в том самом воздействии. Что таких совпадений не бывает. И что ей самой не нужен цесаревич, что это опять же не любовь, а...

Лизавета фыркнула.

Хмыкнула.

И отвернулась, скрывая взгляд.

- Я все равно не знаю, сумею ли...

- Никто не знает, - Димитрий отстранился. - Но это не значит, что нельзя попробовать.

И наверное, он был прав.

Только...

...на сердце все равно было не так. Неправильно. Лизавета тронула кольцо, и прикосновение к нему вдруг успокоение.

- Скажи, - она с трудом сдержала вздох. - А ты еще не передумал?

- Не дождешься.

- Тогда... - она прикусила губу. - Может... давай поженимся? Только тайно? Что? Дыру на первой полосе надо же чем-то заполнить...

...тихий смех был ей ответом.

...на берегу женщина в темном вдовьем платье кормила чаек. Она отламывала куски от мягкого багета, швыряя в воздух, и белая стая верещала, била крыльями, норовя подхватить все до крошки.

Пахло морем.

Йодом.

Песком, который потемнел от влаги. Впрочем, это обстоятельство не помешало мальчишке ковыряться в нем. Лет семи, он был одет с нарочитой простотой. Темные полотняные штаны пропитались влагой, на ботинки налип и песок, и водоросли, и вовсе что-то, совсем уж неразличимое. В руках мальчишка держал раковину.

- Мама, смотри, - он прижал ее к уху. - Правда, шумит?

- Шумит, - согласилась она, осторожно тронув влажную поверхность. На мальчика она смотрела с сомнением, которое отражалось и в его глазах. - Тебе... здесь нравится?

Тихий город.

Скучный.

Из тех, где все и всё обо всех знают, а когда случается хоть что-то, выходящее за пределы обычного существования, то запоминается оно надолго. Как тот день, когда фрау Марта застала своего мужа с двоюродной сестрицей и отнюдь не в родственной позе.

...или когда тот, вместо должного раскаяния, заявил, что к оной сестрице уходит, благо, негодяйка держала трактир и была вдовой...

...или...

...приезд этой вот вдовы-арсийки с сыном. Впрочем, в отличие от Марты, изгваздавшей двери трактира навозом, арсийка оказалась скучной. Сняла старый дом у вдовы Баух, наняла плотников и тех не местных, а после зажила сама по себе, что с точки зрения местных было совсем уж непорядочно.

Марта вон по слухам к ведьме пошла, чтобы пока еще законного супруга от разлучницы отвадила... а эта... гуляет чинно по городку. Порой заглядывает в тратторию, где всегда берет одно и то же. И пусть говорила она чисто, понятно, в отличие от племянника, который только начал постигать язык, но в этой правильности лишь ярче ощущалась ее инаковость.

Да и она чувствовала себя не слишком уверенно.

С другой стороны эта неуверенность сближала. И осторожно тронув светлые волосы мальчика, женщина поинтересовалась:

- Как тебе здесь? Нравится?

- Да... мама, - с легкой запинкой произнес он. - А мы здесь надолго?

- Не знаю пока, но... ты же знаешь, нам не стоит задерживаться на одном месте.

Он кивнул и выражение лица стало не по-детски серьезным.

- Один раз я сумела тебя отыскать. Второй... не уверена, что тебя оставят в живых. Поэтому... что ты думаешь про Аслендские острова? Они достаточно уединенны, вместе с тем там, говорят, красиво, хотя и холодно.

- Холода я не боюсь.

- Хорошо, - она коснулась губами холодной щеки. - Возможно, когда-нибудь потом... ты вернешься. Если захочешь.

Мальчишка пожал плечами.

Возвращаться?

Куда? И зачем? Напротив, здесь все было настолько другим, что он до сих пор поверить не мог собственному счастью. Мама его нашла.

В той семье, которую он всегда считал чужой. И не ошибался... нашла и забрала. Увезла. Сперва на горячий южный берег. Потом на другой, но тоже берег, и третий, и четвертый... берега сменяли друг друга, а он учился различать голоса моря.

И разве что-то могло быть лучше?

Корона?

К чему ему корона? У него и без того есть все, что нужно для счастья.

Конец