Глава 38
Глава 38
...в доме на Выборгской улице горел свет.
В последние недели он горел здесь всегда, и ночью, что еще можно было бы объяснить излишнею пугливостью хозяйки, только-только в себя пришедшей, и днем.
Горели новомодные электрические лампы, которых горничные, говоря по правде, страшились, потому как вдруг да треснет колба какая, и тогда всенепременно свет, в ней заключенный, расплескается. Горели свечи, что сальные, поплоше, которые ставили и в покоях поредевшей прислуги, что хорошие, восковые. От огня в доме становилось жарко, но хозяйка его, будто не замечая этой жары, куталась в пуховые платки и окна открывать запрещала.
Что взять-то с сумасшедшей?
А что девица не в себе, знали все. И престарелый Архип Эдуардович, приобретенный хозяином с домом вместе, и его сынок, Эдуард Архипович, в голове которого было изрядно седины и, что важнее, понимания. Он-то и шикал на бестолковых девок, когда они, позабывши о работе, принимались сплетничать.
- Ишь, языкастые, - грозил он им. Девки смущались, строили глазки, намекая, что вовсе не против выслушать упреки так сказать в обстановке более приватной.
Оно-то, конечно, Эдуард Архипович сменял пятый десяток, но собою хорош.
С бачками стрижеными.
При бородке и часах серебряных, на цепочке, покойным хозяином подаренных. А что вдовец, так оно в жизни всякое случается. Главное, сына-то учиться отправил, стало быть, не будет недоросль мешаться в делах отцовских. Там же, как другие дети пойдут, то и вовсе старшенького потеснить можно будет.
Эти нехитрые мысли читались просто и вызывали у Эдуарда Архиповича немалое раздражение аккурат этою своею простотой, которая и вправду порой хуже воровства.
- Так ведь и вправду блаженная, - Марьяшка, взятая в дом по рекомендациям и за умение обходиться с тонкими газейскими вышивками, стрельнула глазками и потупилась, в скромницу играя. Выходило у нее не ахти, уж больно норовиста она была для прислуги. - Чего теперь с нами будет?
Другие девки, Марьяшке и завидовавшие, и вместе с тем признававшие, что она всем хороша - фигуриста, смуглява да еще и руками быстра - загомонили.
- Цыц, курицы, - Эдуард огладил усы, которые каждое утро расчесывал специальным гребешком, воском намазанным. - Ничего не будет. Как жили, так и жить станем...
- А...
- Духовую грамоту, небось, при вас читали, - он обвел девиц - всего-то трое, а галдят, что твой курятник - взглядом. - На содержание дома деньги положены? Положены. Дом в собственность перешел? Перешел.
...и не только дом.
Девице Бурмаковой достались и драгоценности, список которых прилагался к духовой и был, сколь Эдуард Архипович успел заприметить, велик. Несколько поместий. Выезд. И счета в банке, которых, мниться, хватит на безбедное существование.
- Так... так-то оно так, - Марьяшка, почувствовав тень сомнения, - а от них и сам Эдуард Архипович, чего уж греха таить не избавился - подобралась. Руки в боки уперла, ноженьку выставила, голову набок наклонила, чтоб смоляная коса на другую сторону упала. Ишь ты, совсем страх потеряли, прислуге волосы надлежит зачесывать гладко, да украшательства ненужного избегать. А эта... - Но с блаженной чего взять? Сегодня деньги есть, а завтречка фьють и пусто.
- Фьють, - согласился с Марьяшкой тихий голос.
И девицы замерли, уставились на хозяйку, которой на кухне делать было совершенно нечего.
Ишь ты.
Тоненькая.
Исхудавшая едва ль не до прозрачности. И без того диво, как на ногах-то держится... оно-то и понятно, сколько годочков она была вроде и человеком, а вроде и нет.
Ходила.
Сидела.
Улыбалась вот этою своею улыбочкой, от которой душа прям в пятки падает. Хозяин к ней с дюжину целителей приводил... и не только целителей.
Монахов еще.
Старушек, про которых говорили, что блаженные они. Да без толку. Целители разводили руками, монахи молились и благовония жгли, весь дом провоняли. Старушки бормотали что-то там, яйца катали по волосам и жгли шерсть черных кошек.
Не помогало.
Да и как поможет, когда тело - это тело, а души в нем нетушки... но, выходит, вернулась. И глядит вот строго, хмуро.
- Почему в доме беспорядок? - поинтересовалась она, обращаясь к Эдуарду Архиповичу, который под взглядом серых глаз смутился разом. - Пыль не вытерта. Каминные решетки гарью заросли. И я уже не говорю про паркет. Еще немного и ноги к нему прилипать станут
Эдуард Архипович с немалым удовлетворением вздохнул.
Сомнения?
Были, как тому не быть. Когда человек не один год не в себе, то где ж поверить в чудо-то? Очнулась? Заговорила? Оно-то хорошо, конечно, но... все одно беспокойно. Однако раз уж на пыль с каминными решетками внимание обратила, то, стало быть, вправду здоровая.
Хозяйство, оно вообще бабскую душу исцеляет.
Маришка, верно, смекнула, что с хозяюшки станется выставить ее прочь, пискнула и, подхвативши веничек из перьев гусиных - поистрепавшийся, погрызенный даже, а все лучше, чем никакой - бросилась с кухни. И прочие за ней.
Эдуард Архипович остался.
За бороденку себя ущипнул. Поклонился.
- Желаете еще чего?
- Желаю, - ответила хозяйка. - Молока. Сладкого. И еще... вы не знаете, где взять приличную кухарку? Простите, но то, что вы готовите... несколько... несъедобно.
Она улыбнулась робко, виновато. И Эдуард Архипович почувствовал себя виноватым. Батюшка всенепременно сумел бы уговорит Петрачевскую, убедил бы не искать нового дома... нет же, вбила себе в голову дурную, будто бы этот проклят. И помощницу за собой сманила.
И горничных.
И даже конюха, который, впрочем, занимался не столько конюшнями, сколько садом.
- Я... постараюсь.
Ему благосклонно кивнули и добавили:
- И свечей еще купите, а то вдруг закончатся.
Свечей? Да с превеликою радостью. На свечи денег хозяйственных хватит с остатком, на который, право слово, многие зарятся, но Эдуард Архипович не той породы, чтобы разворовывать. Небось, род его честно служил.
И служить будет.
А свечи... коль охота барышне с ними сидеть, то пускай себе. Слыхал он, что у иных и куда как большие странности случаются. Сказывали, одна вот свиней в доме держать вздумала... от свиней, небось, ущербу куда как поболе, а противоогневые заклятья он той неделей обновил.
- Знаете... - она остановилась на пороге, замерла, прижав руку к губам. - Возможно... у нас будут гости... я не уверена, но все-таки... проследите, чтобы комнаты приготовили.
Она поднялась наверх, чувствуя спиной внимательный взгляд. И сумела выдержать его, сумела не расплакаться без причины, как ныне это случалось частенько. Вцепилась в хвосты шали вязаной, затягивая их на груди. Но теплее не стало.
Она знала, что еще долго будет мерзнуть, возможно, до самого конца жизни, но сама способность испытывать холод напоминала, что она жива.
Снова.
Она остановилась у подножия лестницы, показавшейся еще больше и выше прежнего. Ноги болели. Руки были слабы, неспособны удержать и ложку. И ей было неловко за эту вот слабость, которая по уверениям целителя была вполне себе естественна.
Надо просто подождать.
Позволить телу восстановиться.
Недостаток двигательной активности... ваша болезнь...
...болезнь.
Она тронула широкие перила и грустно усмехнулась. И здесь пыль. А вот и скол, который бы заделать воском... царапина. И еще одна, длинная, извилистая, будто волос, прилипший к дубовым перилам.
К перилам, которых она не помнила.
Как не помнила лестницы. Слегка потускневшего ковра. Гобеленов и той вот сабельной пары, украшавшей коридор.
Гнутых ручек.
Зеркал, в которых отражалось одно и то же бледное некрасивое лицо. Она с каким-то мучительным наслаждением разглядывала его вновь и вновь.
Фарфоровая кожа. Полупрозрачные морщинки в уголках глаз. Веки потяжелевшие. Сами глаза и те тусклые, неживые.
Губы.
Седина в волосах, ранняя, но прикрыть ее она и не пытается. Она идет, и дом скрадывает звуки. И в этой тишине ей слышится упрек.
Почему так получилось?
Глупо.
Нелепо.
И... неправильно. Она желала смерти? Желала. Себе. И ему тоже. И вот он умер, взял и просто умер, так ей сказали, а не было причин не верить. И стало быть, она может порадоваться, но радости нет. В душе пустота, рана зияющая, которую она и прикрывает узорчатой шалью.
Если бы...
...если бы они просто поговорили. Хотя бы раз... без насмешки и издевки, без гнева и затаенной обиды. Без... без того всепоглощающего желания ответить ударом на удар.
Неужели это было так сложно?
Или... она стала умнее?
Смешно надеяться.
Она не без труда добралась до окна, остановилась, опершись на столик, едва не опрокинув его, слишком хрупкий, ненадежный даже с виду. Больно... почему так больно? Ведь всего-то и надо, что выбросить из головы эту сволочь...
Сволочь и есть.
То, что он сделал... разве можно простить такое? Разве... почему тогда хочется плакать? Или прав целитель, это все от нервов и надо просто принимать успокоительный настой. Правда, от него клонит в сон, а во снах она возвращается в тот беспокойный ненастоящий мир.
Ждет волчью стаю.
Зовет.
И когда та спускается, начинает вглядываться в зверей, пытаясь понять, где же, кто же из них... она точно знает, что кто-то... он не умер, не ушел на суд Божий, оставшись навек запертым в том, чужом мире, обряженный в волчью шкуру, обреченный бегать по твердому небу.
...безумие.
Она присела.
Взяла лист бумаги... недописанное письмо. Всего-то два слова: «Дорогая матушка». А дальше что? Ваша дочь жива? И была жива все эти годы? Во всяком случае, относительно...
Обрадуется ли мама?
Или напротив, поморщиться, поняв, что старшая непослушная дочь вновь пытается вернуться в семью. А она пытается? Или... просто ищет хоть кого-то, за кого можно зацепиться в этой жизни, раз уж ее заставили вернуться.
Впрочем... матушка, помнится, крайне не одобряла женщин, которые честному замужеству предпочитали отношения, мягко говоря, свободные. С другой стороны, она-то никогда не позволила бы добру пропадать зря. И если узнает, сколько оставили Хелене, то явится незамедлительно.
Но нужно ли это самой Хелене?
Она попыталась представить матушку, пусть постаревшую, но сохранившую должную матроне монументальность. Круглое лицо ее с ниточкой полупрозрачных усиков. Адамантовые серьги, подарок отца, весьма ценимый матушкою...
...бусы в три ряда.
Цветная орелеевская шаль за три тысячи рублей. Ею матушка особенно гордилась и примеряла только в гости. Или когда гостей ждала.
Вспомнился зычный голос и привычка лаять прислугу с верхнего этажа прямо.
Батюшка.
Братья и сестры... захотят ли принять ее в семью? Или станут говорить, что от этакого позора бежать надобно, желательно в монастырь, что только так прилично. А состояние отдать следует. Не монастырю, само собой.
И рука выронила перо.
Оно и держалось-то так, условно весьма, поскольку заледеневшие пальцы никак не хотели возвращать былую подвижность.
Нет, матушке она напишет, но... позже, когда окончательно освоится в этом неудобном мире. И быть может даже освоится со своею болью, притерпится к ней, а то и вовсе навек утопит в настое, благо, его еще целая бутыль осталась.
Она... просто посидит.
И вспомнит.
Почему-то его лицо ей представить было еще легче, чем матушкино. Резной горделивый профиль и махонькое родимое пятнышко у левого глаза.
Ресницы пушистые.
Тяжелый подбородок.
Губы, которые кривились, стоило ему завидеть Хелену. Цепкий взгляд. Потом уже она частенько улавливала этот самый взгляд спиною или даже...
...он не должен был умирать.
И ей не следовало.
И тогда бы...
- Прошу прощения, - этот голос вывел из задумчивости. - К вам с визитом. Принять просят...
Эдуард Архипович с поклоном протянул серебряный поднос, на котором белел клочок бумаги. Визитная карточка. Точно. Она помнит, что эти карточки очень-очень нужны, но вот беда, позабыла, зачем. Она, кажется, многое успела позабыть о мире.
- Еще как просят, - женский бодрый голос заставил вздрогнуть и карточка, которую почти получилось зацепить неловкими пальцами, выпала на поднос. - Прямо-таки требуют.
Эдуард Архипович нахмурился.
Воспитанным гостям надлежало визитки оставлять внизу вместе с приглашением или гостевым билетом, чтобы хозяева смогли увидеть и обдумать, надобен ли им этакий визитер. Но рыжая девица вида пренаглого - только рыжие могут с этаким видим держаться - вместо того, чтобы дожидаться возвращения Эдуарда Архиповича внизу, поднялась в кабинет.
Огляделась.
Шляпку свою крохотную бросила на столик, отправила следом коротенькие перчатки на замочке и произнесла:
- Вы знаете, я боялась, что вы мне все-таки примерещились.
- Что вы себе позволяете?
Раз уж хозяйка молчала, Эдуард Архипович принял нелегкое решение выпроводить гостью самостоятельно, и даже двинулся на нее с видом суровым, в котором человек с мирностью характера дворецкого незнакомый мог бы увидеть угрозу.
- Это вы, как мне кажется, позволяете себе чересчур много, - тихо произнес неприметный господин в сером чиновничьем мундирчике. Он огляделся, мазнул пальцем по пыльному подоконнику и велел: - Подите прочь.
- Я полицию...
В руке господина появилась золотистая бляха столь характерного вида, что Эдуард Архипович замолчал. Уйти? Следовало бы. И папеньку предупредить об этаком интересе конторы, с которую люди обыкновенные старались дел не иметь. Но как же хозяйка?
Бросить ее тут?
Одну.
- Никто ей вреда не причинит, - сказала рыжая, тряхнув кудрями. - Напротив, мне кажется, ей нужна помощь...
- К ней ходит целитель.
- Пусть ходит, - рыжая взяла тонкую белую ручку, сжала, прислушалась. - И еще один заглянет, которому лично я верю, просто на всякий случай. Как ты?
- Я... не знаю, - голос у хозяйки был растерянный.
А еще она улыбнулась.
Не так как прежде, когда от этой улыбки даже Эдуард Архипович вздрагивал и ежился, но обыкновенно, по-человечески. Робко так.
И с надеждой.
- Идите, Эдуард Архипович, - хозяйка обратила на него свой взгляд. - И пусть принесут чаю. Чай-то в доме остался?
- Обижаете.
- И к булочнику пусть кто сбегает... тут что-то с домом... разладилось, - она тихонечко вздохнула. - А я уже и не знаю, как это все назад... сладить. И вообще не знаю... и...
- Митенька, не сиди столбом, - рыжая повернулась к чиновнику. - Сходи за булочками, а то и вправду есть охота... и ты сам нынче без обеду. А во дворец когда еще вернемся.
Как ни странно, господин рыжую послушал.
Вышел.
И Эдуарда Архиповича в коридоре за локоток прихватил. Огляделся и велел:
- Посылай кого за булками, а мы с тобою побеседуем... скажи, что тут было.
Что было?
Кто бы знал, что было, но... Эдуард Архипович расскажет. И про хозяина с хозяйкою. Про то, как любил он ее, дышать надышаться не мог. И она его... просто душа радовалась глядючи. А после приключилась беда, то ли проклял кто, то ли сглазил, но хозяйка на себя руки наложить попыталась. Вытянуть-то ее вытянули, да только не до конца, выходит...
...с чиновником говорить было просто.
Он слушал превнимательно, под руки не лез и даже самолично смахнул с кухонного стола крошки. Он и чашки на подносе расставить помог, и булки, Марьяшкой принесенные, разложил красиво. И головой кивал, и поддакивал, отчего говорилось только легче.
А после пил крепкий чай.
Жевал маковый калачик и вместе с Эдуардом Архиповичем вздыхал по чужим загубленным жизням. Показалось, искренне.
- Я вас помню, - Хелена опустилась в кресло, которое предупреждающе заскрипело и под этим малым весом. - Здесь вы другая.
- И вы.
- Зачем вы пришли?
- Проведать. Я... мне самой сказали, что я долго не возвращалась, - рыжая потрогала губы, будто проверяя, на месте ли они. - И я помню, как... неуютно мне было в этом мире. Все казалось, что слишком он тяжелый... и даже мысли появлялись. Всякие.
Хелена кивнула.
Мысли и вправду появлялись. Всякие. Взять, к примеру, нож для бумаг и по запястью провести, выпустить красную кровь, не убивая себя - к чему пытаться вновь, если единожды не вышло, - но просто проверить, есть ли она.
- А я там пробыла всего-то ничего. Вы - куда дольше. К тому же... - рыжая отвела взгляд. - Мне показалось, что... его смерть для вас что-то да значила?
- Значила.
Соглашаться с кем-то легко, куда легче, нежели самой принимать решения.
- И что вы, возможно, совсем даже ей будете не рады.
- Буду. Не рада.
- Мне бы не хотелось, чтобы горе заставило вас совершить какую-нибудь глупость.
- Какую?
- Не знаю. Глупости, они трудно предсказуемы. Мне сказали, что вы не покидали дома... как в себя пришли, так и не покидали. Почему?
Смена темы была неприятна. Но рыжая теперь глядела прямо, выжидающе, и это раздражало. Появилось непонятное желание немедля выставить незваную гостью.
- А хотите прогуляться? - рыжая поднялась и протянула руку. - Сегодня погода преотменнейшая...
- А чай?
- Подождет.
Прогуляться Хелена не хотела.
Совсем.
Но почему-то позволила себя взять под руку. Тело ее, еще слабое, непослушное, тянулось к рыжей, будто чувствуя чужую силу.
...собственные почти иссякли. И целитель, когда Хелена спросила его про дар - пусть невеликий, но все одно ее собственный - стыдливо отвернулся. Стало быть, надеяться на полное восстановление нечего. С другой стороны, новость вызвала лишь слабое огорчение.
У нее вообще стало сложно с чувствами.
- Осень уже... скоро дожди зарядят. Дождей я терпеть не могу... вообще-то, если вдруг ты забыла, меня Лизаветой звать... можно Лизой. Лизонькой вот лучше не надо, отчего-то раздражает, - она шла неспешно, рыжая Лизавета, от которой тянуло теплом. А его так не хватало в доме. - Когда дожди, то вечно тоска накатывает. Слышала, при университете кафедру новую открывают? Прикладной некромантии... церковь уже выступила с обличающей речью, а потом выяснилось, что управлять будет монах...
Она говорила и говорила.
Об университете.
И каком-то монахе. Прениях. Договорах.
Слухах, что Его императорское Высочество скоро объявят о помолвке и вовсе не с Таровицкой, которая, не иначе от огорчения, в спешке покинула двор. А вот Одовецкая осталась и теперь при лечебнице для бедных служит. То есть, не совсем, чтобы служит, потому как целительница, а их на службу не ставят, но другого слова не подобрать...
Кто такая Одовецкая?
Или Таровицкая?
Или еще какая-то Авдотья, которая от жениха сбежала, как только он на ноги встал. И так сбежала, что едва скандал не получился. Точнее получился бы, когда бы жених ее не догнал и... в общем, там, похоже, любовь, хотя при дворце злословят, что из всех вариантов Пружанская выбрала наихудший.
Странные чужие люди, до которых Хелене и дела-то нет.
...а конкурс завершился, несмотря ни на что.
Лизавета даже писала о том.
Кто победил?
Марфа Залесская... правда, поговаривают, что выбрали ее неспроста, а чтобы устроить какой-то там то ли брак, то ли договор. Залесские-то половину Севера под рукою держат, опять же, у тятеньки Марфиного плавильни и еще флот собственный торговый, едва ли не в половину государственного. А на Севере земель неосвоенных тьма, и Залесского ныне в министры прочат.
Но это все не важно.
Во всяком случае, не так важно, как прохладный красный лист клена. Хелена увидела его на дорожке и остановилась.
Наклонилась.
Подняла.
Покрутила в пальцах, удивляясь тому, что влажен он. Она тронула пятнышки грязи, прилипшей к листу. Провела мизинцем по краю, казавшемуся острым.
Мягкий.
А Лизавета замолчала, вздохнув.
- Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Но я не знаю, как сделать так, чтобы... если о тебе узнают, то многие захотят сделать так, чтобы ты исчезла.
- Умерла?
Лист ластился к ладоням.
Трава была мокрой, но все еще зеленой. Из нее торчали сухие стебельки, которые покалывали пальцы. По дорожке полз муравей.
- Детей у вас не было, но... иногда надежней, чтобы...
- Человека не стало.
Детей не было.
Она об этом не думала раньше. А сейчас вдруг стало больно. Могли бы быть... сын, похожий на... или вот дочка. Дочке он бы обрадовался даже больше, но... не было.
Не было?
Что-то нехорошо кольнуло душу.
Не было ли? Или... если не было, то почему ей так неспокойно. Неправильно. Так... тянет вдруг бежать. Искать? Кого и где? И она даже знает, где, будто шепчет кто-то на ухо. От менталиста и после смерти не избавиться. Зато... если так... если все действительно так, значит, Хелене есть, ради чего жить?
Только...
...осторожно.
Очень-очень осторожно, потому как Лизавета, пусть и помогла, но доверять ей не след. Остальным тем паче. Нельзя, чтобы они заподозрили...
- И что ты предлагаешь? - Хелена позволила листу упасть на дорожку. - Мне уехать? Куда?
- Не уверена, что это поможет, - Лизавета листья собирала в красно-желтый букет. - А предлагаю... дать клятву. Людей, которые знают, что произошло, мало. О тебе... и того меньше.
Клятву?
Отчего бы и нет.
...и уехать... она попробует.
На воды.
Больным крайне полезно отдыхать на водах. А она аккурат нездорова. И мысль эта показалась вдруг донельзя удачной. Хелена живо вообразила себе морской берег, пусть осенний и стылый, но тем лучше. Отдыхающие разъедутся, курортный город утратит летний лоск, зато появится настоящее его лицо.
А море...
Море вздохнет с облегчением, избавившись от купальных кабинок и прехорошеньких, кукольных будто, лодчонок. Оно будет играть водорослями, выплевывать на берег тяжелые камни, среди которых нет-нет да и сыщется кусок янтаря.
Картина показалась до того привлекательной, что Хелена едва сдержала желание немедля вернуться в дом. Она сегодня же прикажет паковать чемоданы и...
...тот городок аккурат близ моря расположен.
- Ты будешь молчать. Я... тоже стану молчать, - Лизавета теперь смотрела без усмешки, и под взглядом ее делалось неловко. - Тебе выправят документы на другое имя... скажем, вдовы.
Вдовы?
Почему бы и нет.
На стылом морском берегу вдовам самое место. И быть может, Хелена до того проникнется тишиною зимнего - а на зиму она тоже останется - моря, что прикупит небольшой дом.
Вдова.
Смешно.
И грустно.
А главное же слово на редкость подходящее.
Вдова.
Она повторила его про себя снова. И еще раз. И убедившись, что при повторении слово не утратило и толики своей неприметной прелести, согласилась. Вдова - это хорошо...
...но порой весьма и весьма удобно.