Глава 37
Глава 37
...Ее императорское Величество открыли глаза.
Тело было привычно слабым, но вместе с тем удивительно легким. Она попыталась сесть, коснувшись чего-то, что осыпалось прахом.
Золото?
Золото покрывало пол панцирем полновесных монет. Золотые цепочки змейками опутали руки. Золотые браслеты сковали запястья, правда, ненадолго, стоило коснуться и вновь же стали прахом. Золото уходило.
Умирало, отдав силы той, кому они были нужнее.
Веревия покачала головой: вот, стало быть, как... и кто догадался? А ей бы самой подумать, что ранний оборот ни к чему хорошему не приведет. Но нет, опять понадеялась, что родовых сил хватит.
Босая нога коснулась пола, и вновь золотые монеты истаяли.
Надо будет убраться, вымести прах.
Императрица шла осторожно. Человеческое тело было слишком хрупким. Веревия изнывала от желания обратиться, вернуться к истинной своей сути. Это ведь легко? Теперь, когда тело свежее, не застывшее пока. Стоит лишь пожелать, и нелепые палочки, на которых люди с трудом удерживаются на весу, станут надежным и крепким хвостом. Тонкая кожа покроется чешуей, а глаза... глаза, перед которыми все плывет, станут видеть нормально.
И разве стоит оно? Носить, терпеть неудобный этот облик. Чего ради?
- Брысь, - сказала императрица мыслям и провела ладонью по коротким волосам. Острые иголочки кольнули руку. Ничего, и года не пройдет, как волосы отрастут до плеч, а там еще пару лет и ляжет на голову знакомая тяжесть.
И вовсе это тело не неудобное.
Непривычное.
Неприспособленное к земле. Но так люди под нее и не лезут.
Она поискала взглядом одежду, но... та тоже обратилась прахом. Вот ведь... и что делать? Сидеть? Ждать, пока кто додумается ее проведать? Так холодно как-то, а возвращаться в подобном виде... сраму не оберешься. Правда, стыд - людская придумка, ну так с ними Веревии еще жить не один год.
- Именно, - сказала она, коснувшись ладонью стены.
Камень обиженно молчал. Что, выпила силы? Ей нужны были... линька - дело серьезное. И сам Великий Полоз ее не избежал. Мало кто знает, что раз в сотню лет он опускается под землю и замирает на год... целый год у них был, чтобы сбежать и спрятаться.
Камень все же откликнулся. Слабо. Робко.
Пускай.
Веревия толкнула дверь и та просто упала. Железные засовы истлели, а вот дерево уцелело. И то верно, над живым у нее сил нет.
Оказавшись в коридоре, она вновь прижала руку к стене. Ничего.
Это ж насколько плохо ей было, если она столько выпила?
Явный отклик она ощутила уже после третьего поворота. А вот и жила, слабенькая, замершая в испуге. Нет, ее Веревия трогать не станет, ей будет мало, но ту, которая дальше свилась змеею, позовет. Потянет из нее серебряную нить.
Сперва нить, а после...
Для кого бы другого одеяние это из ожившего вдруг серебра показалось неудобным, тяжелым, а вот на Ее императорское Величество тяжести этой не ощутило.
Александр ждал на ступенях.
Сидел.
Держал в руках полупрозрачные туфельки и заговоренную флягу с горячим чаем.
- С возвращением, - сказал он, протягивая туфельки.
- С возвращением, - эхом отозвалась Веревия. Голос ее звучал непривычно глухо, и она закашлялась, вытерла губы ладонью. - Прости...
- Все хорошо?
А у него седины прибавилось. И морщин тоже. Она коснулась лба, отодвинула прядку волос.
- Да... как сказать. Могло быть и хуже.
- А могло и лучше?
- Не уверен...
Туфельки были легкими, атласными, украшенными россыпью мелких алмазов. И камни вспыхнули, стоило коснуться их. Потемнели. Налились светом.
- Ты золото принес?
- Одовецкая подсказала... - Александр коснулся серебряного платья, и то потянулось за царской рукой, будто выпрашивая ласку. - Я боялся, что ты не вернешься... звал, звал, а ты...
- Я не слышала.
- Знаю.
- Я вернулась.
- И это хорошо...
- В казне осталось хоть что-нибудь?
- Камни. Камней у нас много, да и... возьмем займ, если что. На пару годочков.
Она присела рядом на ледяную ступеньку, взяла флягу и глотнула нестерпимо сладкого чая. Зажмурилась.
- Лешек?
- Жив. И цел. Анна твоя тоже... Керненского задели, но уже идет на поправку. Я ему, дураку этакому, говорил, что военных у меня хватает, а грамотного советника пойди-ка поищи, но как же в стороне, когда жена в самое пекло лезет. Может, ей орден дать?
- И орден тоже, - Ее императорское Величество улыбнулись. И спросили. - Ты принес, что просила?
Александр протянул простую аптекарскую склянку, наполненную водой. Он уже видел, как это бывает. Вот жена, в которой ныне еще было слишком много нечеловеческого, чтобы рискнуть показаться людям, берет пузырек в руки.
Подносит к губам, будто собираясь сделать глоток.
Вздыхает.
И вздох ее заставляет воду полыхнуть алым.
Белым.
Синим.
Она обретает какой-то едва уловимый глазом жемчужный отблеск.
- И кому?
...он помнил вкус этой воды, горьковатый, навязчивый, прилипший к языку надолго. И казалось, он уже никогда не избавится от этой горечи.
Помнил боль.
Тело, которое будто раскалывалось на куски, чтобы они вновь срослись, сцепились. Помнил ласковый шепот... надо потерпеть и станет лучше. Надо... подождать, потому что и живая вода не способна сотворить чудо во мгновение ока.
И вправду после стало легче.
Он изменился.
Нет, никто, самый лучший целитель, не уловил бы перемен, но... Александр стал меньше уставать. Отступили головные боли, мучавшие его с юных лет, несмотря на усилия Одовецкой. И сердце заработало спокойней, ровнее.
Он легче переносил голод.
И жажду.
Он почти не ощущал боли. И получил способность неделями обходиться без сна. Он меньше уставал. Он... жил.
И знал, что проживет еще долго.
- Ей хочется детей, - Ее императорское Величество осторожно закрыли пузырек. - Однако ваши целители оказались бессильны. Возможно, мне удастся помочь.
Александр кивнул.
Живая вода, дар земли, за который многие готовы были бы... что? Убить? Умереть?
Перевернуть мир?
Пузырек исчез в складках серебристого наряда.
- Лешек?
- Пока в смятении. Я его понимаю и... не знаю. Пусть решает сам.
Веревия склонила голову. В голосе мужа звучало редкое для него раздражение.
- Что? Мне эта девица не нравится. И вашим, и нашим... и там ей жалко, тут у нее вдруг любовь. И камни эти... вдруг она не любовь все-таки? Я бы ее сослал куда-нибудь, но Лешек обидится. Я бы вот обиделся, если бы родители тебя сослали.
- А они...
- Мать, возможно, постаралась бы сделать вид, что ничего-то особенного не происходит. Но тебя бы мучила, переделывая в человека. А вот отец, он никогда не умел притворяться. Сослал бы... и тебя, и меня... и возможно, вовсе бы отрекся. Хотя почему... мы, если разобраться, тоже не совсем и люди.
Он поцеловал раскрытую белую ладонь, на которой еще проступал узор чешуи.
- Так что, пусть Лешек сам думает... в конце концов, ему с ней жить.
И Веревия кивнула.
В этой пещере горели свечи. Обыкновенные, восковые, из старых дворцовых запасов, удивительным образом почти иссякших, несмотря на то, что согласно регламенту, пополнялись они с завидной регулярностью. Расходные книги, правда, пребывали в полном порядке, но Лешек не сомневался, что порядок этот - исключительно внешний.
- Вот, все распрекраснейше, - кланяясь, говорила старушка благообразного виду, только глаза ее посверкивали в полутьме. - Давече выдано с полдюжины лакею Гришке...
Она перечисляла, загибая пальцы, причитая, что расход велик, а приход, наоборот даже. Фрейлины, пусть и в покоях их давно свет горит электрический, все одно свечи требуют, как оно заведено. И служанки их, и девки комнатные, и кто только...
- Понимаю, - Лешек выгреб из короба последнюю дюжину. Свечи были неровные, какие-то липкие и явно далеки от первого классу. - Вам тяжело приходится...
Старушка закивала, запричитала с новой силой.
Голосок ее звенел.
И гляделась она обыкновенною старушкой, безобидною и даже жалкой. Если не знать... Лешек предпочел бы не знать.
- Не переживайте, - сказал он, коснувшись морщинистой руки, и старушка замолчала, замерла, уставившись круглыми глазами. - Все еще наладится...
...она кивнула.
Почувствовала?
Не должно бы... ладонь была мокрая, вспотевшая со страху. И значит, поры открыты. Яд попадет в кровь, а там... смерть будет долгой, мучительной, но жалости Лешек не испытывал. Она ведь тоже не жалела тех девочек, которых продавала охотно, благо, знала, кто из дворцовых будет интересен тому, особому, покупателю.
Что ж, доказательств у него нет, но смерти они и не нужны.
Лешек вытер пальцы об одежду. Нет, яд давно распался, повинуясь воле змеевой, но было просто неприятно. А свечи... со свечами надо разобраться. Вот же... и тут воруют.
Совсем страх потеряли.
Он спускался быстрым шагом. И тьма привычно вздрагивала, отзывалась дремлющая сила, тянулась, будто примеряясь наново, хватит ли у Лешека сил теперь с нею справиться.
Хватит.
- Не шали, - говорил он, грозя пальцем, и сила отползала, расплывалась озером, в котором, сам того не ведая, тонул и дворец, и весь Арсинор.
Затягивались раны.
Кровь на камнях площадей давно уже отмыли. Убрали и помосты, и бочки. Заткнули крикунов, что верещали про конец света и дурные приметы. Отслужили молебны в церквях.
Выплатили компенсации семьям погибших.
И про то написали в газетах, всю вину свалив на смутьянов.
Было... муторно.
И Лешек, погладив ластящуюся жилу, вздохнул. И сила вздохнула в ответ. Она видела и не такое, она могла бы рассказать о многом, ибо помнила куда более смутные, действительно кровавые годы. Но Лешек больше не хотел слушать о крови.
Он толкнул дверь, которая гляделась не дверью, а каменной стеной, частью которой, собственно говоря, и была. Небось кто другой, обыкновенной крови, прошел бы мимо, не заметивши. Изнутри пахнуло тленом и цветочным застоявшимся духом.
Надо будет букеты убрать.
И вообще сущая это дурость, если разобраться, приходить сюда с цветами. Все одно не видит, а он... он расставил свечи взамен сгоревших. Поснимал нагар и оплывший воск, который свисал с подсвечников мягкими языками. Он зажег их, одну за другой, и проследил, чтобы огонь набрал силу.
Здесь, внизу, было мало воздуха и много магии, которая мешала свечам. И горели-то они неровно, неспокойно, то и дело приседали огоньки, будто норовя спрятаться в воске. Но потом поднимались, вытягиваясь рыжими нитями.
Свечи отражались в хрустальных гранях гроба.
И Лешек тоже отражался.
Некрасиво.
Лицо вытянутое, какое-то совсем уж уродливое. Щеки расплылись, губы расползлись, а подбородок напротив махонький, узенький. Шея вот предлинная торчит из круглых плеч, сразу под которыми живот шаром вывалился.
- Хорош, нечего сказать, - голос у Лешека в пещере и то получался некрасивым, будто приглушенным. - На ярмарке, слышал, такой возок ставят, с зеркалами, которые отлиты криво. И выходят люди, что толстыми, что худыми. Смешно.
Она не ответила.
Да и с чего бы... Лешек коснулся руки, убеждаясь, что та по-прежнему каменная, ледяная. Пальчики белые, ноготки розовые. Шрамик махонький у самой ладони. Поцарапалась, верно, в детстве до крови.
- Про тебя спрашивали... пока ты числишься в без вести пропавших. Семья деньги обещает тому, кто найти способен, не верят, что ты умерла.
Лицо, что маска, слишком уж правильное, слишком красивое, и Лешек любуется. Он распрекрасно успел изучить его.
И родимое пятнышко над губой.
И еще один шрамик, почти спрятавшийся в брови. И саму бровь... мягкие робкие краски, которые все никак не желают уходить.
- Мне жаль, что пришлось им лгать, - Лешек прошелся по пещере, собирая сухие цветы, запах которых еще держался, будто и вправду в камень впитавших. - Я... я бы сказал, честно, но тогда они бы потребовали тебя вернуть. А как я без тебя? Никак... вот то-то и оно. Я тот камень сперва выкинуть хотел. Не люблю вранья. Много чего не люблю. Пенки вот на молоке, хотя само молочко очень даже... и еще когда туфли натирают. Почему-то маменькин любимый мастер упрямо полагает, что у меня нога на размер меньше. И ведь всякий-то раз мерки снимает. Или не в размере дело? Главное, он даже тапочки, которые б не натирали, пошить не способен. А матушке жаловаться... как-то оно несолидно ябедничать.
Лешек сложил букеты у выхода.
Взялся за метлу, правда, сперва поплевал водой из бутылки. Вода успела не только отстояться, но и застояться, отчего во рту появился на редкость тошнотворный привкус.
- Вот же ж... о чем я? А, о лжи... и поверь, я бы в другом каком случае тебя бы вернул. Отдал бы родителям, а их сослал бы куда подальше... в смысле, в имение, а не то, что ты подумала. Приказал бы не возвращаться, а то и замуж тебя выдал бы. На всякий случай.
Метла касалась пола с мерзопакостным скребущим звуком. И Лешек чихнул. Пыльно, однако... хоть ты позови кого. Но кого? Потом слухи пойдут... его и так, как Митька предсказывал, в народе Кровавым прозвали, будто бы он в смуте виновен.
- Но мне вот отчего-то тошно... как подумаю, что отдать тебя, прямо... - он руку поскреб. - В первый раз, когда папенька предложил, я едва не обернулся, хотя не должен был бы. Все ж змеевой крови во мне немного... хорошо, что мы с ним вдвоем сидели. Слухи мне без надобности. Вот совсем без надобности.
Она молчала.
Лежала.
И молчала. Лишь губы кривились в улыбке, то ли виноватой, то ли издевательской. Слышит ли? Лешек надеялся, что слышит. Правда, и боялся этого тоже.
- Папенька говорит, что в таком случае я должен тебя вернуть. Поговорить. Разобраться. А мне страшно, - он взялся за метлу и прижал рукоять ко лбу. - Я знаю, что поступил дурно, что... права не имел тебя поить, но ты бы умерла. А я не хотел тебя убивать. Знаешь, он сказал, что мы привязчивые, мой дурной кузен... если бы просто пришел... рассказал... мы бы нашли способ помочь. А так... что получилось, то получилось. С другой стороны, всех хорошо почистили... по тому списку, который ты отдала.
Он отставил метлу.
И сел рядом, благо, хрусталь спешно вырастил некое подобие лавки.
- Кого побойчее, тех еще в зале положили, эти бились насмерть. Во дворец гвардию притащили, наемников... собирались ударить в спину, даром, что наши предупрежденные, но все равно без крови не вышло.
На кожу бледную отсветы ложатся. И свечи танцуют, выгибаются огоньки лебедями, мнится в танце теней нечто этакое, почти непотребное.
- А вот те, которые вроде бы и не при делах... купец Войтеховский... даром, что миллионщик, все прошение подавал, чтобы в титульные выйти, да только одних миллионов мало, тем паче, держал он их при себе и особо в дела государственные не вкладывался. Ему и отказывали. Так решил, что если поможет наемников приветить, то и зачтется ему при новом-то государе... эти правда, в городе должны были панику поднять. Но наши успели их перехватить... давече Войтеховский крепко занемог. Говорят, лихорадка... целители не способны помочь. Печень отказывает и с почками неладно...
Глаза у Дарьи закрыты.
А все одно Лешек не способен отделаться от ощущения, что она следит за ним.
- Еще Пономарев... мелкий дворянчик, из тех, от которых шуму куда больше, чем пользы. Все кричал про права и вольности древние. Собрал таких же... и кинул в бой. Эти полегли, а сам Пономарев, стало быть, не причастен. Теперь кричит, что он, дескать, герой, императора спас, собой заслонивши. Ордена требует и милостей. Орден мы ему вручили. Пускай. Вот только, видать, переволновался крепко человек, если после вручения слег... еще Тупицын, он попросту тайны государственные бриттам сдавал... не за деньги, нет. Идейный. Полагал идею абсолютной монархии себя изжившей. Очень надеялся на парламент и место при нем... помер третьего дня. Говорят, сердце остановилось. Некролог ему в газете печатали. Дюже душевно получилось...
...их было не сказать, чтобы и много. Лешек всех помнил.
Еще одного купца, желавшего лишь поживиться на подпольной торговле оружием. И вовсе не купца, но человека мастерового, крепко на весь мир обиженного, если обустроил он тайную фабрику, где посадил студентов-недоучек амулеты делать.
Их было немного, верно.
Лешек всех запомнил, благо, на память он никогда-то не жаловался. А запомнив, к иным сам в гости наведался, другим подарок отправил. Третьи... на третьих и без Лешека умельцы нашлись. Того же Сапоцкого, решившего склады сотоварищей пограбить под шумок, на тех складах и закопали.
Что поделаешь, у любого дела свои издержки.
- Суды скоро начнутся... то есть, одни уже идут, но будет больше. Митька уверен, что народ должен знать правду. Он порой такой наивный, даром что службу знает крепко... но что-то в его мыслях есть. Знать должен. И правду. Только правильную.
Лешек погладил каменную щеку.
- И с тобой я не знаю, что делать... понимаешь, отпустить тебя я не отпущу. Это уже понятно. А дальше как? Держать в камне? Это не то, чтобы вовсе невозможно, но... я понимаю пределы человеческих сил. И не хочу, чтобы ты утратила разум. Здесь, верно, тоскливо. Я прихожу, когда могу, но сама понимаешь...
Понимает ли?
И не прокляла ли тот день, когда решила довериться, полагая, что после погибнет? Смерть, если подумать, это легко, закрыл глаза и ушел.
А вот заточение в камне...
Третий месяц пошел.
Осень на дворе и листья с кленов падают. Маменькины розы и те запечалились. Птицы вот улетают... и вообще тоскливо. Солнце почти не греет. Небо выцветшее. На душе серым-серо, а ведь даже дожди еще не начались.
Но ему погано, а ей, не способной шехолнуться? Запертой в собственном теле?
- Ненавидишь? - тихо спросил Лешек и, не дождавшись ответа, коснулся щеки. - Нам с тобою нелегко придется... я думал, что верну тебя... поселю где-нибудь... сделаю своей. Не женой, нет... сестру мятежника в жены - это как-то чересчур. Да и камень мешает...
От нее по-прежнему пахло молочным нефритом. И это некогда изрядно выводило Лешека из равновесия. А после ничего, привык.
- А потом понял, что не будет в этом смысла ни малейшего. Я не хочу примерять мономахову шапку, чтобы тебя вернуть. Но и простить... не за обман. За это я давно уже... все мы кому-то да врем, близким чаще, чем далеким. Однако те девочки, которые погибли... их кровь на тебе.
Лешек вытянулся, запрокинул голову, касаясь кромки гроба и продолжил.
- С другой стороны и на мне самом столько крови, что как выдюжить. Я не имею права тебя обвинять. Но и простить пока не способен. Подожди немного, ладно? Еще месяц... дожди начнутся. Осень, она такая... матушка говорит, что дожди смывают все. Даже чужую кровь. И тогда... я тебя верну, и мы попробуем снова.
Свечи задрожали.
И опали.
Правда, не погасли, нет, скорее уж напомнили, что Лешек задержался в престранном этом месте.
- А пока... - он положил на хрусталь ладони. - Я тебя усыплю, ладно? Когда спишь, время быстрей идет, по себе знаю. Поэтому... пусть тебе приснится что-то да хорошее...
...например, дождь на окне.
И треклятые розы, запах которых, наконец, отвяжется от Лешека.