Глава 36
Глава 36
Лизавета просыпалась.
И засыпала.
Она открывала глаза, видела над собою лица, но удержаться средь них не могла. Сон тянул ее, и она падала-падала, только затем, чтобы вновь очнуться и открыть глаза.
Тетушка с вязанием.
Спицы касаются друг друга и щелкают едва слышно. И тянется нить от розового клубочка, переплетается узором. Шапка будет? Шарф? Не важно.
Сестры.
Сидят на постели и ругаются, но шепотом, прилично. Шарф несвязанный делят? Или что-то важное? А ведь Ульянка не о шарфах думать должна. Ей пора к учебе готовится, повторить хотя бы основное, чтобы...
...князь Навойский. Хмурый такой. Сразу просыпаться стало страшно. И захотелось успокоить в то же время: какие бы заботы не терзали его, все пройдет. Тетушка так говорила и... права была.
Пройдет.
Все.
Снова пустота.
Голоса.
- Почему она не приходит в себя? - это вновь Димитрий. И сердится, сердится. Право слово, нельзя же постоянно быть жизнью недовольным? Это дурно на пищеварении сказывается, все о том твердят.
- Не знаю, - от Одовецкой пахнет полынью.
И она красивая.
Куда красивей Лизаветы. А еще родовита, богата и вообще...
- Физически она совершенно здорова. Душа ее тоже на месте, только... что-то не ладится. А целовать пробовали?
Это она Навойскому советует? Вот уж удружила... с такими подругами и врагов не надо. Где это видано, чтобы умирающих против воли целовали?
- Ее душа слишком долго была вовне, - этот голос Лизавете не знаком. Он мягкий и теплый, как матушкина лисья шуба. И Лизавета щурится, вспоминая, как некогда с сестрами пряталась под этой шубой. На печи.
Горячо.
Огонь шумит, печь потрескивает. Сестры копошатся, шепчутся о чем-то...
Возвращаться надо, только неохота.
- Ей непросто будет привыкнуть к телу наново.
- Но она не уйдет?
А Навойский беспокоен. Чего он так переживает? Никуда Лизавета не уйдет. Как идти, если ей и шевелиться-то лень.
- Здесь я не волен. Я могу, конечно, привязать душу к телу, но это... не лучший выход. Она сама должна решить.
Что?
Лизавета не хочет.
Ей тепло и уютно. И она вновь проваливается в сон.
- Рыжая, - Навойский рядом. Разве позволительно, чтобы мужчина в девичью постель залез, да еще и с ногами. Лизавета надеялась, что он хотя бы сапоги снял. С сапогами оно как-то вовсе уж... неправильно. - Рыжая, открой глаза.
Она бы с радостью, хотя бы для того, чтобы высказаться. У него, может, страсть сердечная или как там в книгах пишут, а у Лизаветы репутация, пускай и старой девы, но это ж еще не повод в постель вот так забираться. Хотя... с Навойским как-то оно спокойней.
И сон отпускает.
Почти.
- Не откроешь, я тебя поцелую.
Угрожает?
Невежливо-то как... и вообще... неужели ее, Лизавету, нельзя поцеловать вот просто так, чтобы без угроз и замужа, в который она, может, и сходила бы, если бы с князем, но это же очевидно, что говорил он тогда без полного понимания ситуации. А если с полным, то получается, что замуж Лизавете за князя никак нельзя.
Но он все же поцеловал.
Наглец какой.
А сил проснуться и высказать все не осталось.
- Я, конечно, мало что понимаю... - Таровицкая ходила по комнате. Лизавета не видела ее, но каблучки постукивали, особенно, если по паркету. Вот когда она на ковер наступала, тогда получалось глуше, тяжелей. - Но вот все-таки пора бы тебе и честь знать... Аглая говорит, что дело исключительно в твоем желании, а еще уверена, что ты нас слышишь.
Не всегда.
Но Таровицкую Лизавета слушала. И даже представила ее себе, такую вот хрупкую и распрекрасную... отчего-то стало неприятно. Сама-то Лизавета, небось, в постелях далека от прекрасной. Лежит себе и чахнет. А ну как Навойский увидит разницу?
Всенепременно увидит.
- У меня... как-то так получилось, что подруг не было... откуда им взяться? Нет, в детстве с дворней играла, но потом... какая дружба, когда один над другим стоит? Чушь, а не... меня в пансион отправили на год, но я домой запросилась. Там тоска такая, что не рассказать. Да и другие... говорили, что это я в провинциях своих одичала, только... пусть так. Не хотела я становиться щебечущим ничтожеством... у меня маменька знаешь какая? Маг... огневик... она и воевала... и на Былинском шляхе стояла, когда войска Вышняты откатывались. Там люди били друг друга, не разбирая, друг или враг... рассказывать о том не любит, да и папенька ее воевать не пускает. Правда, она его не больно-то спрашивает. Когда ругаются, то страх просто, но любят друг друга. По-настоящему любят. И потому я тоже хочу, чтобы меня любили... и завидую.
Кому?
А что Таровицкую полюбят, у Лизаветы ни малейших сомнений нет. Она же... она вон какая, что солнце ожившее. И не только потому, что красива.
- Я и сюда поехала с надеждой... а тут одни пустобрехи... пара нормальных мужиков, но одного Авдотья прибрала... я к нему и соваться побоюсь, чтоб пулю в лоб не получить. Второй за тобою надышаться не способен. А ты носом крутишь.
Лизавета не крутит.
Она просто лежит себе. Тихонечко. Под одеялом. Потому что... потому что даже под ним вдруг становится холодно. И холод этот заставляет дрожать.
- Что? Я не то сказать хотела... я просто... мы, наверное, не подруги еще... так пока, приятельницы, хотя все будет, если выживешь.
Холод сидел в пальцах. Он и пробирался выше, захватывая Лизаветино тело. Вот уже и пальцев этих она не ощущает, и ног самих, только сердце заколотилось бешено.
- Лиза? - в голосе Таровицкой испуг слышится. - Аглая! Тут что-то не так! Аглая...
А кричит-то она так, что и холод замирает.
- С нею что-то... губы посинели.
- Остывает! - руки Одовецкой ложатся на грудь и давят, давят. - Тело отказывает...
У кого?
Зачем?
Или у Лизаветы? Неправда! Она... она не хочет возвращаться в заснеженный мертвый мир, не хочет примерять волчью шкуру. Или уходить дальше, в рай ли, которого Лизавета точно не заслужила - мстящим не положен рай, в пекло ли... в пекло хочется еще меньше, но там во всяком случае тепло должно быть. Авось Лизавета и согреется.
Нет.
Жить.
Она хочет жить.
Здесь и сейчас. С Навойским ли, с дюжиною ли кошек и вязанием, которому тетушка обучит с превеликой охотой, но главное, что жить. Была бы жизнь, и Лизавета разберется.
- Сила в нее уходит, что в прорву, - пожаловалась Одовецкая, а Лизавета ощутила не только прикосновение, но и запах ее, травянисто-терпкий, аптечный. - Помоги... если лед, то огонь нужен.
- Огня я вам дам с превеликой охотой, - Таровицкая пахла камином.
Раскаленным металлом решетки.
Дровами.
Смолой и самую малость пеплом. Сила ее, горячая, закружила, завьюжила. Заплясали внутри Лизаветы злые огненные мошки, и ноги вернулись, и пальцы занемевшие.
Еще немного и она сумеет глаза открыть.
...не ради Навойского... он смирится. Все теряют и все смиряются.
...и не ради тетушки с сестрами. Они больше не будут нуждаться.
...не для Аглаи или Таровицкой... у этих двоих куда больше общего, чем они думают.
Для себя самой.
Надо сделать вдох. Всего-навсего один лишь вдох... и выдох... и вновь вдох, несмотря на то, что огонь жжется. И Лизавета, кажется, того и гляди захлебнется им. Ничего, выдюжит... сумеет... она будет дышать.
- Вот так, ровнее... сумеешь еще?
Огня на той стороне нет, он - дитя нынешнего мира, и капризное, не всякий угодит. Лизавету вот кусает, будто собака, которая к кости свежей примеряется.
- Конечно... а дома из меня целитель так себе был...
- Он и сейчас так себе. Но это у всех огневиков. Исцеление прежде всего операции с тонкими структурами, а вы стихийно...
- Не умничай.
- Извини.
Дышать становилось легче, а руки наливались неприятной тяжестью, будто изнутри их чем-то набили, мокрым и мягким. И ноги такие же. В глазах жжется, во рту сухо и уют сонный отступает.
- Значит, ты остаешься?
Зато Лизавета почти видит.
Тень, рыжими искрами облепленная, это Таровицкая. От ее рук протянулись огненные хлысты, которые опутали другую тень и, оплетенные тонкими нитями - небось, целительские заклятья - устремились к Лизавете.
- Похоже на то... мне при дворе предложили место, но я в Императорский госпиталь заявку подала, там интересней будет.
- А я... в гвардию, - призналась Таровицкая. А Лизавета лишь укоризненно покачала головой. Куда ей в гвардию-то? Она себя в зеркале видела? Там же ж одна половина другую на дуэлях поубивает, а Таровицкая оставшихся пришибет за дурость. Это не служба будет, а одна сплошная диверсия. - Папенька, правда, злился крепко...
- И правильно делал.
- Тоже думаешь, что мне там не место? - а вот когда огневик злится, огонь белеет и становится злее. - Что надо найти мужа, нарожать детей и уже пусть они в гвардию...
- Я думаю, что тебе там нелегко будет.
- Знаю. Но ведь служат женщины! Моя мать... и не только она... огневики на границе нужны. И...
- И это твоя жизнь, - Одовецкая убрала руки. - Кажется, стабилизировалась. Но все равно, не нравится мне это. Не говори Навойскому, но... есть правило, что чем дольше человек вот так... на грани, тем меньше шансов, что он вернется. Захочет вернуться.
- Не скажу.
Таровицкая все еще горела.
- Я... - она отошла, кажется, к окну. Или это просто светлое пятно на темном? Надо бы глаза открыть, ведь у Лизаветы почти уже получилось. Только зря они силу убрали. - Я придумала одну штуку... я... мамину фамилию возьму.
- А лицо тоже другое?
- Именно. Если... если волосы обрезать и перекрасить, скажем, на темный цвет. Немного подправить линию бровей... это не сложно, есть косметические заклятья длительного действия...
- Здоровья они тебе не прибавят.
- Понимаю.
От Одовецкой по-прежнему пахнет аптекою. А Лизавета сумела-таки глаз открыть, правда, один и многого это не дало, поскольку смотреть им было слишком светло и больно, но Лизавета смотрела.
- Знаешь, быть может, я и ошибаюсь, но... тут на меня смотрят, как на этакий цветочек, которому в оранжерее самое место. Почему-то вот Авдотье никто не рискнет сказать, что не бабское это дело с револьверами носиться...
- Потому что никто этим револьвером по носу получить не желает.
Одовецкая виделась расплывчатым зеленым пятном.
- Если бы тоже каждого шутника огнем угощала, и тебя бы не тронули... - Одовецкая забралась на подоконник. - Если решишь что-то менять, то надо будет здесь поработать. Надбровные дуги сделаем потяжелее, тогда глаза будут казаться запавшими. И переносицу чуть пошире. Щеки... пухлости добавить?
- Поможешь, стало быть?
И второй глаз открылся. Света стало еще больше, аж зубы заломило от избытка его.
- Уж лучше я, чем пойдешь к какому недоучке. Бабушка говорит, что нынешние целители - это ужас тихий. Что уровень образования упал ниже некуда и... а подбородок квадратным сделаем. Никто не посмеет спорить с женщиной, у которой подбородок квадратный. Ты хотя бы в мужчину преображаться не станешь?
- Зачем? - искренне удивилась Таровицкая.
Свет собирался пятнами на потолке. Белыми. Желтыми. Главное, пятен было много и они суетились, толкались.
- Откуда я знаю? Мало ли... шею... трогать не будем. Слишком опасно. Да и дальше... просто одежду помешковатей.
- Знаю.
- И если вдруг что не так, то ко мне, ясно?
- Ясно.
Пятна исчезли, а потолок остался. Белый. С лепниной, правда, какой-то размытой слегка, то ли цветочки, то ли ангелочки. И Лизавета разглядывала их, а еще краем глаза окно с Таровицкой, которая на подоконнике сидела и ножкой помахивала.
И Одовецкая тоже сидела.
И тоже ножкой помахивала.
И до того мирными они гляделись, до того родными, что Лизавета не выдержала и расплакалась.
...уже потом, когда ее заметили...
...после вздохов и объятий.
...после горькой воды, сдобренной травами, и сладкого молока, от которого Лизавету потянуло в сон, но спать ей не позволили. После ванны и растираний, вновь же травяных и с резким запахом, ей позволено было сесть. И она даже сидела почти сама, обложенная подушками, нелепая в беспомощности этой.
И тетушка плакала.
Сестры тоже плакали.
И Руслана с ними... а вот Навойский не плакал. И когда он появился, все-то затихли, замерли. Надо же, тетушка на него смотрит с какою надеждой... неужели успел проговориться о плане своем коварном? Поспешил найти союзника... тетушка костьми ляжет, но не позволит Лизавете упустить столь выгодную партию. Только ведь Навойский не партия.
Он человек.
И как все люди может ошибиться, а Лизавета не хочет становиться его ошибкой, потому что... потому что будет больно, а она устала от боли.
- Не стану спрашивать, о чем ты думала, - сказал Навойский.
И в комнате вдруг стало пусто.
- Я не думала.
- В это охотно поверю.
- Сердишься?
Он плохо выглядит. Похудел. Вон, костюм, уже не тот потрепанный нехороший, который он в чиновничьем обличье носил, складками собрался. И рубашка несвежая. И под глазами мешки, а в волосах седина появилась. Это неправильно, он ведь не старый.
- Сержусь, - сказал Димитрий, присаживаясь рядом. За руку взял. Погладил осторожно, будто бы рука эта хрустальная. - Еще как сержусь. Мне стоило тебя сразу отослать... когда понял, что здесь творится. А я, дурак, играть полез. Заигрался.
- Не ты один.
- Нас это не извиняет, - он коснулся пальцев губами. - Холодные какие... ты знаешь, что тебе пока спать нельзя? Одной во всяком случае.
- Не знаю.
- Вот теперь знаешь.
И ботинки скинул, залез в постель, велев:
- Подвинься.
- Ты собрался... спать? Здесь?!
Навойский кивнул и сгреб Лизавету в охапку, сказал на ухо:
- Я сказал твоей тетке, что ты моя невеста...
...теперь только бежать... в том числе от тетки. И лучше, если за границу.
- По-моему, она обрадовалась...
...еще бы...
...правда, за границей Лизавету не ждут.
- И ноги у тебя тоже холодные... когда я тебя нашел, то решил, что ты умерла... среди мертвых и нашел... когда купол сняли и... все закончилось. Я... я искал. А ты у стеночки, с теми, кого... знаешь, я не хочу вновь пережить то же, что и тогда...
А вот у него ладони горячие.
- Мне щекотно!
- Сиди смирно... я тогда сам умер. Я так и решил, что дело доведу... найду тех, кто... а потом пулю себе... и все... глядишь, на том свете и встретились бы.
- Ты...
- Дурак, да? Это Одовецкая сказала, что ты дышишь, а Святозар про душу... и что ее вернуть надо, только как, он не знает... он умеет призывать мертвецов. И свяга отказалась. Сказала, что туда, где ты, ей ходу нет. Если бы чистая кровь, она бы попробовала, но полукровке тропа не откроется. А потом душа вернулась. Я видел. Ты открыла глаза. Ты улыбнулась. Ты сказала мне... и провалилась в сон.
- Сколько я...
- Спала? Да уже месяц почитай...
Месяц? Так не бывает, чтобы месяц, чтобы...
- Я уже тебя целовал и целовал, а ты не просыпалась.
- Плохо старался, - буркнула Лизавета.
- Хорошо старался! Но приличия мешали...
Что-то сейчас они ему не больно-то мешают. Обнял еще, завернув в одеяло, что в кулек. И хоть ты плачь, хоть ты смейся, но...
И вправду легче.
Сердце бьется ровнее, и на душе спокойно-преспокойно, будто эти самые объятья способны защитить Лизавету от целого мира. А если самой подвинуться ближе, хотя двигаться все-таки тяжело, и голову на плече пристроить, то и того лучше...
- Я с Ламановой говорил... она сама за платье возьмется.
- Какое?
- Свадебное.
- Я еще не согласилась, между прочим!
- Куда ж ты теперь денешься? Кошку я тоже присмотрел. Полосатую. Или ты другую хотела?
Кошку?
Почему бы и нет, если полосатую. Да и какая разница, полоски на ней или там узоры цветочные, главное, чтобы мягкая и мурлыкала.
- Что тут... много погибло?
- Много, - Димитрий помрачнел разом. - Мы... ждали удара. И защиту готовили. И все же надеялись, что не бал... сама понимаешь, дебютанток не спрячешь. Девочек семеро. Еще одна останется калекой, и тут даже не знаешь, что хуже. Из магов многие... твой Вольтеровский до последнего барьер держал, защищая девчонок и жену...
- Она...
- Перепугалась только, но живая.
Почему-то это показалось Лизавете несправедливым.
- Ходатайствует, чтобы сына вернули ко двору и еще наградили.
- За что?!
- За дела отцовские. Его... в смысле Вольтеровского действительно наградят. Благодаря ему многие живыми остались, а с сыном... поглядим, что там за чудо, - и князь Навойский нехорошо так улыбнулся. Сразу отчего-то вспомнилось, что в большинстве своем люди полагали его человеком жестоким. - Если вдруг, то мне всякого рода люди нужны...
Лизавета вздохнула.
Девочек жаль.
И не девочек. Всех, кто погиб, защищая...
- Напишешь? - спросил Димитрий.
- О чем?
- О Вольтеровский... только честно если. Или вот поручик Святский еще... на редкость безголовый парень был, а туда же, когда балкон рушиться стал, он камни силой скрепил, чтобы люди смогли уйти. Не на всех хватило, однако держал, пока мог. А его в спину и огнем... почти ничего от тела не осталось. Княгиня Северцева... у нас многие ее крепко недолюбливали. Умудрилась под фижмами...
- Фижмами?
- У княгиги собственные представления о красоте. Были. Она принесла два револьвера... семерых забрала с собой. Револьверы оказались... особенными. Ей голову снесли... так напишешь?
- О бое?
- О людях. Вязельские... древний почтенный род, гордились весьма, а нынешний глава среди дебютанток спрятался. Он все выбрать не мог, к кому примкнуть, потому и ждал. За трусость его, конечно, не похвалят, но...
Напишет.
Об этом и еще о другом, потому как погибли не только боевики, которых сражаться готовили, но и люди совершенно случайные, которые и вправду шли на бал.
- А еще газетой заниматься надо...
- Какой?
- Обыкновенной... - Дмитрий потерся носом о шею. - Правдивой. Чтобы об империи. И вообще обо всем... хорошем и не очень. Ты же хотела писать? Вот и пиши. В свою газету оно как-то сподручней...
...может, оно и так, но что люди скажут?
С другой стороны, они все равно что-нибудь да скажут, и навряд ли доброе, стало быть, стоит ли думать про людей? Тем более... она ведь сама... хочет.
И газету.
И кошку.
И семью тоже, чтобы...
...Лизавета закрыла глаза. Завтра она поговорит с Навойским серьезно, он ведь должен понимать, что у них нет будущего. Но это завтра. А сегодня можно и помечтать, представив, как оно будет. И даже не о газете, хотя Навойскому кажется, что держать газету просто. Это же работы столько, что и думать не хочется. А раз не хочется, то и не будет.
Лизавета о другом.
...о доме, чтобы светлый и с теплыми полами, по которым можно ходить босиком. В нем бы пахло деревом и еще травами.
Солнце.
Паркет.
Пианино... она играть не умеет, но в каждом приличном доме должно быть пианино. Или, на худой конец, рояль. Лучше, белый. На него вазу с цветами поставить можно, для пущей красоты.
Она представит и эту вазу, - тетушка скажет, что это сущее варварство, полировку рояльную вазами портить, - и букет полевых цветов. Вязаные салфеточки, пускай безнадежно провинциальные, но милые.
Кошку на подоконнике.
Себя.
И Навойского. В мечтах ему быть можно. С газетой вот и в домашнем простом костюме, даже в тапочках на босу ногу. Она представит и завтрак... или обед?
Ужин?
Не важно, главное, что вдвоем и... они бы говорили. Может, про театр. Или вот про перемены на южных границах, которые сулят то ли войну, то ли наоборот даже, потому как новый паша поглядывает на запад благосклонно, а вот советники его...
...про людей.
Разных.
И про себя тоже...
Она заснула, провалившись в этот мягкий уютный до невозможности сон, в котором все было настолько правильно, что выбираться из него не хотелось. А проснувшись, уже ближе к полудню, долго сидела перед зеркалом, не столько собственное отражение разглядывая - а было оно не слишком хорошо - сколько улыбаясь каким-то своим потаенным мыслям.
В конце концов, если просто попробовать.
И у старых дев есть махонький шанс на счастье...