ГЛАВА 20

Через тонкие дощатые стены времянки слышалось звонкое многоголосье поющих птиц, и пробивающийся сверху, сквозь густые кроны, дневной свет хоть и не был очень ярким, но всё же достаточно освещал теперь уже отмытое от пыли и грязи помещение, посреди которого возвышался Хок, с должным удовлетворением созерцая результаты своего труда, расставив ноги на ширину плеч и уперев руки в бока.

Полы в комнате он вымыл трижды — так, чтобы по ним можно было ходить даже босиком. Запах влажной древесины приятно вился в воздухе, создавая ощущение свежести и чистоты.

Повернув голову к кровати, Хок наткнулся на пристальный взгляд Фло и широко улыбнулся. Пока он убирался, девушка несколько раз проваливалась в полудрёму, и сейчас по лёгкому румянцу на её щеках и ясности в глазах можно было предположить, что сон и лекарства пошли ей на пользу.

— Привет! — подмигнул Хок. — Как самочувствие?

Фло рассеянно пожала плечами и еще чуть хрипловато после сна ответила:

— Вроде нормально. Г олова уже не болит.

— Отлично. А я с уборкой закончил, так что можем идти мыться! — радостно заявил он.

Вьгащив из рюкзака комплект экспроприированной на станции чистой одежды для Фло, он перекинул его себе через плечо и, подойдя к девушке, подал ей обе руки:

— Давай, помогу подняться.

Фло с подозрением посмотрела сначала на протянутые к ней ладони, а затем на довольную физиономию Хока.

— Никуда я с тобой не пойду, — с опаской отодвинулась к стенке она.

— Нет, Цветочек, так не годится! Мы же договаривались! Тебе надо искупаться. Во-первых, волосы от крови отмыть, чтобы я мог рану обработать и сменить повязку, во-вторых, где я тебя только не валял…

Нагнувшись, Хок бесцеремонно подхватил Фло на руки, но та, задёргавшись в его объятиях, возмущённо взвизгнула:

— Хоккинс, отстань от меня! Я не против мытья, но отказываюсь это делать вместе с тобой!

— Цветочек, я свет еще не исправил. В душевой темно и тесно, — настоял он. — Не д. бог, поскользнёшься и опять головой ударишься. Что я делать буду?

— Я протестую! — вдруг выпалила Фло. — Это нарушение четвёртой поправки конституции о правах человека! — и Хок изумлённо остановился, уставившись на девушку, хлопающую губами, словно рыба, которую вытащили в сачке из воды.

— Чего? — насмешливо приподнял брови он.

— Каждый имеет право на личную неприкосновенность и без добровольного согласи: не может быть принуждён к каким-либо действиям!

— Ну, ты и загнула, Цветочек! — хмыкнул Хок. — Нет, мы с тобой однозначно разные книжки читали!

— Я требую немедленно поставить меня и на пол!

— Тре-ебуешь… — весело протянул Хок и лукаво прищурился: — А иначе что?

— Я буду кричать! — нервно выдала Цветочек, и мужчина прыснул со смеху.

— Цветочек, вообще-то я тебя мыть, а не насиловать собираюсь. Там темень — хоть глаза выколи! Я тебя даже видеть не буду.

— Хоккинс, ты что, издеваешься? Совсем ничего не понимаешь? Я не хочу, чтобы ты меня голую трогал! Я в состоянии позаботиться о себе сама!

— Что, даже спинку потереть не дашь? — невинно поинтересовался он. — А я бы на твоём месте не отказался.

Цветочек стала розовой, как помидорка, и так уморительно запыхтела, что Хок еле сдержал рвущийся из груди смех. Занеся девушку в санузел, он поставил её под лейкой и, сложив стопку одежды на умывальнике, снял с полки бутылочку с гелем, а затем всунул её Фло в руки.

— Я не буду закрывать дверь, чтобы ты хоть немного могла ориентироваться в пространстве. Обещаю не подглядывать, но если услышу грохот или крик — не обессудь…

— У меня уже не кружится голова, и слабость прошла, — оправдываясь, пробубнила Фло, а затем, сердито зыкнув на так и не покинувшего помещение Хока, возмущённо прошипела: — Ты уйдёшь когда-нибудь, Хоккинс? Я в туалет хочу!

— Это карма, Цветочек, — шепнул Хок. — Тебе не кажется, что мы поменялись местами?

— Мелко, Хоккинс, мстить женщине за то, что она по долгу службы два раза видела твой голый зад, — возмутилась Фло, и Хок, не выдержав, громко расхохотался.

— Я рядом, если что, — покидая туалетную комнату, обронил он и, не желая больше смущать девушку, пошёл к столу, чтобы немного перекусить, пока она будет мыться.

Разобрав банки с продуктами, он смешал тушёнку с консервированной кашей, подогрел смесь посильнее, чтобы к моменту возвращения Фло в комнату еда ещё не остыла, затем постелил девушке чистую постель, и с чувством хорошо исполненного долга присел на скамью, поглощая свою порцию завтрака.

Через неприкрытую дверь душевой доносился звук льющейся воды, и в какой-то момент Хок понял, что прислушиваясь к нему, начинает рисовать в своей голове совершенно непристойные картинки обнажённой Дэверо, гибкое тело которой омывают упругие струи. Каша мигом стала поперёк горла, а мысли из разряда непристойных плавно перетекли в развратные. Мгновенно отреагировав на них, мужская физиология крайне неделикатно напомнила Хоку, что женщины у него не было достаточно давно, и сидеть на скамье стало очень неудобно.

Если бы не травма Цветочка и опасения Хока, что девушка в любой момент может потерять сознание, он полез бы на крышу, чтобы пересмотреть солнечные панели и отремонтировать проводку — по крайней мере, так он мог хотя бы отвлечься и чем-то занять руки. Хотя с непередаваемым удовольствием он лучше бы обнимал ими Фло.

Непосредственная близость Дэверо и их вынужденное уединение начинало играть с Хоком злую шутку, каким-то образом программируя его мысли и чувства на уровень отношений, больше напоминающих семейные, нежели двух вынужденных товарищей по несчастью. Мозг больше не воспринимал Цветочка как нечто чужеродное и временное. Где-то на уровне бессознательного Хок уже примерил на неё статус подруги жизни, и в графе «принадлежность», не задумываясь, поставил жирную такую галочку: «Моя!»

И вот это «моя» вообще не вызывало никакого отторжения. Оно вдруг стало таким само собой разумеющимся, как то, что ветер дул, а солнце светило.

Именно поэтому Хок так реагировал на девушку! Ещё сам того не осознавая, он её себе присвоил! И плевать его подсознанию было на то, что Цветочек об этом думает, есть ли у неё кто-то и подходят ли они с Хоком друг другу. Конкретно эта женщина теперь была объектом и целью, преследуя которую, у него возникало только одно желание: заполучить её в своё полное и безраздельное обладание со всеми её достоинствами, комплексами и недостатками.

Если бы Хок не был таким циником, он сказал бы, что это любовь. Не с первого и даже не со второго, а чёрт его знает с какого взгляда! Потому что само по себе спокойное принятие какой-то женщины рядом с собой, как легальной и постоянной спутницы, для него было в новинку.

Даже с Агни подобных мыслей не возникало!

Ошарашенный подобным открытием, Хок изумлённо уставился в тёмный проём душевой, и когда понял, что больше не слышит звука льющейся там воды, сначала подскочил, словно расправленная пружина, а потом бросился вперёд, на ходу крикнув:

— Цветочек, ты в порядке?

— Господи, Хоккинс, зачем так орать? — сердито донеслось из-за стенки. — Так и заикой стать можно!

Остановившись на пороге, Хок проглотил застрявший в горле испуг и облегчённо выдохнул, обнаружив, что девушка не только успела вымыться, но и переодеться в чистую робу.

— Ты что делаешь? — напрягся он, проследив за тем, как Фло складывает в умывальнике свою грязную одежду.

Она шумно и сердито фыркнула, а затем ответила:

— Я теперь за каждый свой шаг перед тобой отчитываться должна? Мне всё это выстирать надо.

— Дай сюда! Я сам всё сделаю! — раздражённо рыкнул Хок, собираясь отобрать у неё шмотки.

На что в ответ получил неожиданный и болезненный тычок локтём и возмущённое:

— Отвали, ненормальный. Ты мне еще трусы не стирал!

Вот про трусы она зря сказала. В голову сразу полезла откровенная похабщина, с ней же в главной роли, и Хок, расплывшись в широкой улыбке, промурлыкал:

— Цветочек, уймись! Я не извращенец. У меня на кружевные трусики не встаёт.

— Я не ношу кружевного белья! — вдруг ощерилась, словно гарпия, девушка.

— На простое у меня тем более не встаёт, — невозмутимо заметил Хок, пытаясь выдрать из рук Фло одежду. — За исключением, когда оно надето на тебя. А если его вообще не будет — просто идеальный вариант!

Рваный вздох девушки в повисшей тишине прозвучал излишне громко, обостряя слух Хока и натягивая внутри какую-то невидимую дрожащую нить.

Сверху, с уже выключенной лейки душа, сорвалась капля воды, с глухим стуком ударяясь о деревянный пол, и вместе с ней куда-то вниз полетело тяжело бухающее сердце Хока.

Обвив рукой талию девушки, он настойчиво привлёк её к себе и провёл носом по скуле, шумно втягивая едва уловимый запах геля для душа и самой Фло.

— Как же хорошо ты пахнешь, Цветочек… — прошептал он, найдя губами её губы и захватывая их в плен своего поцелуя, медленно перерастающего из осторожного в глубокий и страстный.

Руки Фло ласково заскользили по спине мужчины, сама она неожиданно прижалась к его груди, и от понимания, что Цветочек натурально отвечает на его поцелуи, Хок изумлённо замер и обнял ладонями её лицо, пристально вглядываясь в сверкающие в полумраке аметистовые глаза.

Ей хватило нескольких секунд, чтобы опомниться и спрятать на самом их дне всего лишь мгновение назад отражавшиеся там чувства. А для надёжности она решила замаскировать их еще и нарочито грубым:

— Отстань от меня, Хоккинс!

Поздно. Потому что истинное положение вещей он уже понял и оттого в ответ лишь бесшабашно улыбался, глядя на её досадливо поджатые губы.

— Чёрт, как же жалко, что ты не разрешила потереть тебе спинку! — шепнул Хок на ушко Фло и, воспользовавшись её смущением, сначала завладел грязным бельём, а потом бодро скомандовал:

— Марш в постель!

Пропыхтев себе что-то под нос, как сердитый ёжик, Цветочек пошлёпала босыми ногами до кровати, завалившись на которую, тут же повернулась лицом к стенке.

Хок несколько секунд с усмешкой смотрел девушке в спину, а затем присел с ней рядом, опуская ладонь ей на плечо:

— Фло, — тихо позвал он. — Знаешь, никогда не думал, что скажу тебе это, но… Спасибо!

Она медленно повернулась, непонимающе хмуря брови и кусая нижнюю губу.

— За что?

— За то, что притащила меня сюда, — улыбнулся Хок. — Я ведь думал, что ничего хорошего на Аэртоне не найду.

Цветочек скептично хмыкнула и удивлённо уточнила:

— Интересно, и что же хорошее ты здесь нашёл?

Хок ласково убрал с её щеки прилипшие влажные пряди волос, и абсолютно серьёзно произнёс:

— Тебя. Я нашёл тебя.

— Я вообще-то не подарок, — ни с того ни с сего решила предаться самокритике девушка.

— Так и я не именинник, Цветочек, — мягко рассмеялся Хок, вдруг понимая, что рад, как мальчишка, и её нелепому признанию, и тому, что она не отбрасывает его ладонь, по-хозяйски поглаживающую ей щеку, и хрупкой невысказанное™ слов, витающей в воздухе подобно тонкой паутинке. — Ну-ка, давай, устраивайся поудобнее! Сначала будем есть, а потом принимать лекарства, — заявил он, легко подхватывая Фло на руки и усаживая на кровати.

— Я не голодная, — возразила девушка прежде, чем Хок успел протянуть ей тарелку с кашей.

— Поговори мне! Не голодная она! — включая полный игнор, он всунул ей в руки ложку и бескомпромиссно заявил: — Одно из двух: или ты ешь сама, или тебя кормлю я!

— Я сама! — ворчливо буркнула Фло, запихнула еду в рот и вяло возмутилась: — И чего ты ко мне пристал?

— Цветочек, я одного не пойму, почему любое моё проявление заботы воспринимается тобой как приставание? Во-первых, на лекарствах написано, что их надо принимать вместе с едой, а во-вторых, это нормально, когда сильный мужчина заботится о своей слабой женщине.

— Я не твоя женщина, — глухо выдавила из себя Фло.

— А это вообще временное и легкопоправимое положение, — зачерпывая зажатой в руке девушки ложкой кашу и направляя её к губам, невозмутимо парировал Хок. — Ешь давай, а то от тебя скоро одни глаза останутся.

— Ты бы определился, Хоккинс! — прожевав пищу, опустила взгляд в тарелку Цветочек. — То я для тебя слишком толстая, то сильно худая…

— Э! — Хок наклонился к лицу Фло так, чтобы смотреть ей прямо в глаза. — Давай-ка завязывай с привитыми тебе каким-то долбаным уродом комплексами неполноценности! Любящему мужчине по фигу — худая ты или толстая, достаточно ли полные у тебя губы, идеально ли выщипаны у тебя брови и растут ли волосы в интимных местах! Это полная херня, Цветочек! Любят вообще не за это!

— А за что любят? — внезапно вскинула голову девушка, вонзаясь в Хока пронзительным лиловым взглядом.

Хок рассеянно пожал плечами и, секунду помедлив, улыбнулся:

— Не знаю… Любят просто потому, что любят! За то, что в хмурую и дождливую погоду рядом с любимой становится светлее и теплей. За то, что одна её похвала заставляет чувствовать себя непобедимым и всесильным, а когда она плачет, почему-то хочется горько выть самому. За то, что одной её улыбки достаточно, чтобы излечить нанесённые кем-то душевные раны. За то, что с неё начинается день и ею заканчивается^ за счастье просыпаться по ночам, чувствуя тепло её дыхания на своей груди. Есть тысячи простых и на первый взгляд незначительных мелочей, Цветочек, из которых составляется такое важное и значимое слово «люблю»…

Какой-то тихий, на грани слышимости, звук привлёк его внимание, и, прервав свой монолог, Хок шумно вздохнул, заметив, как горькие слёзы, скатываясь по щекам Фло, капают в её тарелку с кашей.

— Цветочек, — потянулся к девушке он, отставляя еду и собираясь обнять.

— Не трогай меня, — смежив веки, словно дневной свет причинял ей боль, глухо выцедила Фло, поджав дрожащие губы. — Уйди, пожалуйста! За что мне это? Господи, и зачем я тебя только опять встретила?

Она рванулась из объятий Хока, в каком-то диком и безумном порыве вскакивая с кровати и бросаясь к душевой за оставленными там ботинками.

Поймав её на выходе в попытке задержать, он совершенно не понял, что с ней творится и почему его слова о любви вдруг разрушили атмосферу зарождающегося чуда, внезапно превратив Фло в куда-то несущуюся истеричку.

— Отпусти, — вырываясь и отбиваясь от Хока, шипела она. — Мне надо выйти отсюда! На воздух! Подальше от тебя!

— Да что с тобой такое? Никуда я тебя не отпущу в таком состоянии! — прорычал Хок, скручивая девушку достаточно крепко, но так, чтобы не причинить травму или боль.

Пытаясь уйти от захвата, она попробовала поднырнуть под его руки. И когда дёрнулась вниз, тонкая золотая цепочка на её шее в пылу борьбы зацепилась за пальцы Хока и разорвалась.

Что-то круглое, висевшее на ней под футболкой звонко ударилось об пол, несколько раз подскочило вверх, а затем поскакало вперёд.

Срикошетив от ножки стола, оно неожиданно покатилось в обратную сторону, и мгновенно среагировавший на происходящее Хок успел резко накрыть его ступнёй.

Фло выскользнула из его тисков, но вместо того, чтобы убежать, вдруг остановилась в шаге от Хока, с каким-то безысходным страхом наблюдая за тем, как мужчина медленно наклоняется и поднимает с пола упавшее кольцо.

На миг Хоку показалось, что золотой ободок с пятью сверкающими камешками, расположенными по кругу, прожёг ему ладонь до костей. Он узнал бы его из тысячи, даже если бы прошло еще несколько десятков лет! Не было никаких сомнений, что сейчас в руке у него лежало… обручальное кольцо его матери Элис Хоккинс — то самое, что он отдал своей Дохлятине перед тем, как потерять её навсегда.

— Откуда у тебя это? — прохрипел Хок, и тяжёлая волна накатывающей ярости внезапно обожгла позвоночник, словно хлыст. — Ты где это взяла? Отвечай!

Испуганно моргая, Фло замерла, тяжело дыша после недавней борьбы, и вдруг в лице её что-то поменялось, напитывая каждую чёрточку отчаянием и гневом.

— Ты сам мне его дал! Ты!!! — она пронзительно всхлипнула, жгучие слёзы градом покатились по её щекам, и сквозь накатывающую истерику девушка отчаянно закричала: — Ты не узнал меня! Ты клялся, что найдёшь меня даже в Тааре, а когда встретил — просто не узнал! Ты обещал, что вернёшься за мной, а сам бросил умирать в том подвале! Ты предатель, Бен! Предатель и обманщик! Ненавижу!

В голову словно выстрелили из крупнокалиберной винтовки, вынеся мозги, и Хок, остолбенев от шока, захлебнулся собственным вздохом.

О чём она говорит?! Мать её, что за хрень она несёт?!

— Ты лжёшь! Ты не можешь быть ею! У Лэнси карие глаза, она слепая как крот была, и очки носила, потому что ей нельзя было делать операцию!

— Это линзы, — рыдая, выкрикнула Фло. — Сиреневые нанолинзы! Я без них ничего не вижу, и у меня…

Хок словно оглох. Больше ничего не понимал и не слышал.

Временная асфиксия.

Как сердцем об асфальт!

Душа в хлам, мысли всмятку, и только шум оглушительно пульсирующей в висках крови.

— Сними! — жёстко хватая её за руку, прорычал Хок.

Лицо его исказилось в какой-то жуткой гримасе, и Фло стало страшно. Она отчаянно затрясла головой, а багровеющий от ярости мужчина заорал:

— Сними эти сраные линзы, я сказал! Немедленно!

Испуганно засунув руку в карман, она вытащила оттуда ту серебристую трубку, предназначения которой Хок не понял, когда рылся в её одежде, и поочерёдно поднесла её к глазам, нажимая маленькую кнопку на корпусе. Когда вспыхивающий на конце странного устройства мягкий белый свет погас, девушка подняла голову и посмотрела на Хока.

Радужки цвета сольвейта…

Близоруко щурящимися карими с янтарными прожилками внутри глазами Дохлятины на него смотрела тэйдор Дэверо.

Эти глаза Бену снились по ночам. Эти глаза были его вечной пыткой и единственным спасением. Эти глаза…

— Лэнси…

Хок сделал шаткий шаг вперёд, протягивая начинающую дрожать ладонь к девушке, глядящей на него с откровенным ужасом.

— Не надо, — отступая, замотала головой она.

В пронзительной бирюзе его глаз полыхнуло алчное нетерпение. Пальцы поймали ткань футболки Фло, разрывая её с чудовищно прозвучавшим в тишине треском, отдающим в мозг, словно разряд тока.

Цветочек вскрикнула, ещё плохо понимая, что происходит, а окончательно слетевший с тормозов Хок крутанул её, поворачивая спиной к себе, стягивая остатки изорванной одежды и лихорадочно сверкающим взглядом исследуя кожу спины.

Рохля Дохлятина шагу не могла сделать, чтобы не пораниться чем-то. Бен помнил все отметины на её теле: шрам под лопаткой, когда маленькая дурочка зацепилась за кусок арматуры; ожог на плече в виде сморщенной капли; тонкий след от глубокого пореза над локтём…

Зачарованно трогая каждый из них, Хок часто моргал, не веря ни в происходящее, ни собственным глазам.

— Чуть ниже коленки, — низко прохрипел он, обходя дрожащую и прикрывающую руками грудь Фло по кругу. — Там должен быть еще один! Тот, что я сам зашивал!

В этот миг он был похож на тронутого шизофреника, пугающего девушку до икоты.

Фло попятилась и, зацепившись о попавший под ноги ботинок, неуклюже рухнула на пол, отползая от медленно опускающегося перед ней на колени мужчины подальше.

Она отбивалась и кричала. Но Хок был сильнее. А еще словно одержим бесами, рвущими в клочья его израненную душу.

Сдирая с неё штаны, словно полоумный маньяк, он добрался трясущимися руками до ног, и когда увидел то, что искал, замер, тяжело дыша и сверкая полыхающими безумием глазами.

— Дохлятина… — опустив голову, Хок тяжело ткнулся ею в голые колени девушки, и вдруг, ласково погладив их ладонями, прижался горячими губами к белому рубцу собственноручно зашитого им кривого шрама. — Ты живая… Вселенная, ты живая! Господи, спасибо! — обдавая жарким шёпотом покрывшуюся мурашками кожу Фло, всхлипнул он.

Это было — как взрыв. Яркая вспышка. Обжигающей волной накатило острое удовольствие, и Фло судорожно сжала коленки, едва не теряя сознание от ощущения горячей пульсации внизу живота, а потом закричала, сотрясаясь в болезненно-сладких конвульсиях, рыдая и бессвязно что-то бормоча.

Никогда. Ни с кем. Вот так — просто от одного прикосновения.

— Ты что, кончила? — дыхание вылетало из горла Хока с протяжным свистом, и в лихорадочно сверкающих голубых глазах теперь читалось чистое безумие.

— Без меня? — гулко сглотнул он.

Фло жалко скривила мокрые от слёз губы, стыдливо пытаясь закрыться руками и отползти от него подальше.

— Куда? — голосом, как у прокуренного алкаша, прохрипел Хок, крепко удерживая девушку за ногу и подтягивая к себе.

Его жёсткое, горячее тело навалилось на её дрожащее словно глыба, соприкоснулось с обнажённой девичьей кожей, и каждую мышцу Хока будто разрядом тока пробило. Затрясло. Как конченого наркомана. Да он и был таким! Сидел на своей Дохлятине пожизненно, как на системе. Дня не было, чтобы не снилась, в мыслях не приходила, не мучила глазами своими беззащитными, не ранила воспоминаниями, а тут… Живая! Такая взрослая. Сладкая. Тёплая. Родная.

Бен впился губами в рот девушки. Словно клеймо поставил.

— Ты… это ты… Мой Кузнечик!

— Я не твоя! — она ударила его в грудь кулаками, глотая всхлипы и слёзы, скатывающиеся из таких родных, до судорог во всём теле, глаз. — Ты меня бросил! Променял на деньги и комфорт!.. Я вычеркнула тебя из своей жизни!

Каждое слово — как острый нож в сердце. И безжалостная память ранила сильнее пуль. Лэнси рыдала, а Хок слизывал её слезы, сжимал в тисках своих ладоней лицо и шептал, как сумасшедший:

— Я тебя нашёл… Господи, это действительно ты! Ты живая…

Нет никаких мыслей. Дурман. Безумие, набирающее обороты и грозящее перерасти в катастрофу.

Выдохи, словно одиночные выстрелы. Поцелуи — как глотки воздуха. Нечто жизненно необходимое, потому что без них — смерть и пустота, без них — агонизирующая в конвульсиях душа и остановка сердца. И Хока встряхивало, как от ударов кардиостимулятора, когда он ловил губами учащённый пульс, бьющийся на её тонкой шее.

Царапая её своей щетиной, и больно, и сладко он целовал её, словно хотел своими поцелуями стереть все шрамы на её теле, заменив своим запахом. А она впивалась в его плечи пальцами, оставляя синяки и царапины, уже не контролируя ни движения собственного тела, ни вырвавшегося на волю желания, ни голоса, теперь больше похожего на какой-то бесконечный вой, в котором все было: и отчаяние, и обида, и непередаваемое удовольствие, которого никогда и ни с кем она не испытывала. Не могла. Просто не могла. Подпустить к себе. Довериться. Снова открыть своё сердце.

Только его любила. Его одного ждала. Выжила, потому что верила — он придёт и заберёт её.

Время замерло. Мир будто взорвался и понёсся ко всем чертям, вместе с ускользающим за грань реальности рассудком Хока. Невесомые крылья счастья поднимали его куда-то в небеса вместе с обнажённой и настежь раскрытой для его воскресшей Лэнси душой.

Рваный пульс под шёлковой кожей… И на его ладонях её тепло, превращающее Хока в чокнутого фетишиста, боготворящего это тело, словно ангельскую святость.

Когда?! Когда она успела стать такой немыслимо прекрасной и желанной? Или это всё иллюзия — красота в глазах смотрящего? Неужели этот нежный хрупкий цветок и есть его тощая, нескладная Дохлятина? В голове шумело от мешанины чувств, словно он напился до абсолютно неадекватного состояния.

Расплывчатый, бесконечно любимый образ вдруг обрёл плоть и кровь! И Хок, вероятно, сошёл с ума, когда резким ударом ладони по своему плечу запустил механизм снятия костюма, чтобы всем телом, напряжённым, словно закрученная спираль, почувствовать живое тепло своей Лэнси.

Она что-то жалобно пробормотала, целуя его лицо мокрыми и солёными от слёз губами везде, где могла достать, а затем стремительно обвила руками и ногами, вжимаясь в него со всей силы, и одним этим каким-то трогательно-детским жестом напрочь срывая Хоку башку.

— Лэнси… — рывком проникая в так доверчиво раскрытое для него тело девушки, выдавил он из пересохшего горла. — Не отпущу… Моя…

В глазах будто белые вспышки молний полыхнули, и Хока понесло… Ничего в этой жизни больше не имело смысла, кроме его желания раствориться и забыться в нежности обнимающей его женщины.

Она нужна была Хоку. Как свет, как воздух, как сама жизнь. Только в её губах было его спасение! Только в омутах её родных глаз его счастье! И только двигаясь ей навстречу в каком-то полубезумном угаре, он вдруг понял, что снова становится собой — Бенджамином Хоккинсом, готовым зубами перегрызть глотку любому, кто попытается отнять у него его любимую девочку с глазами цвета сольвента.

Яростные и мощные толчки…

Бугрящиеся на его руках и шее жилы…

Акт близости — как отчаянная схватка, где нет проигравших и побеждённых — есть двое потерявшихся во времени и пространстве, для которых не важны условности.

Есть только миг обоюдного помешательства, после которого начинается отсчёт их совместного невозврата. Удушающая пустота, которую нужно заполнить дыханием друг друга, жадными прикосновениями и сумасшедшим грохотом сердец.

Гибкое тело под Хоком задрожало, выгнулось дугой, и, проваливаясь, как в омут, в затуманенный поволокой страсти взгляд Фло, он поймал губами её громкий крик, сплетая с бесконтрольно вырвавшимся своим.

Миг нирваны. Полная отключка сознания, словно Хока в этот момент больше не существовало. Тело занемело, и осталось только это ощущение непередаваемого наслаждения и умиротворяющего абсолютного единства, когда двое наконец стали одним целым.

Он и не представлял, что так бывает…

Дурман улетучивался из головы слишком медленно, не давая Хоку нормально соображать. Он перекатился на бок, освобождая девушку от тяжести своего веса, но отпустить так и не смог. Обнимал её до боли в мышцах, и руки его все еще дрожали.

— Это ты… — в слепом исступлении стискивая ладонь на затылке девушки и вжимая в свою грудь её голову, повторял Хок. — Мой маленький Кузнечик. Это ты…

Пальцы девушки робко и ласково погладили его губы, и Хок, перехватив их рукой, стал покрывать поцелуями.

— Почему ты теперь Фло? Что случилось с Лэнси? — тихо задал он нестерпимо мучающий его вопрос.

— С ней случился ты! — прошептала девушка. — Когда ты её бросил, ей пришлось умереть, чтобы научиться жить дальше.

Хок замер, не сумев сделать вдох — так больно стало в груди. Его Дохлятина, оказывается, научилась боям без правил. Понимала ли она, что сейчас ударила его ниже пояса, а затем воткнула ему в сердце нож и безжалостно там им поковырялась?

Поднявшись на локте, он посмотрел ей в глаза, и сипло выдал:

— Я не бросал тебя! Меня поймали и вернули домой, когда я рассчитывался в аптеке за твои лекарства.

Губы Фло предательски задрожали, обиженно складываясь как у маленькой, собирающейся реветь девочки.

— Бен, которого я знала, вернулся бы за мной во что бы то ни стало! — горько возразила она.

— Я и вернулся! — Хок сжал зубы до хруста. — Но поздно. Коротышка Клайд сказал, что тебя насмерть сбила машина.

— И ты легко поверил! — широко распахнула заполняющиеся слезами глаза Фло. — Потому что тебе это было удобно! Ты ведь даже не искал меня!

— Лэнси! — в отчаянном бессилии прорычал Хок.

— Не называй меня так, — умоляюще всхлипнула девушка.

— Почему?

— Потому что это очень больно! Я не хочу снова умирать из-за тебя!

— Это я умер! — сгребая Фло в свои объятия, припечатайся щекой к её щеке Хок. — Это меня не стало в тот день, когда я понял, что больше тебя не увижу! Я же все эти годы винил себя в твоей смерти! Я со звёздами разговаривал, думая, что ты смотришь на меня оттуда. Ты мне снилась каждую ночь…

Руки Фло вдруг крепко обвились вокруг шеи Хока, и, тычась мокрым носом в его шею, она сбивчиво и жалобно залепетала:

— Я так тебя ждала… Каждый день. Целый год. Но ты всё не приходил за мной… А мне так больно было…

— Расскажи! — сглатывая стоящий в горле ком, попросил Хок. — Расскажи мне…

Он гладил ладонями дрожащую спину девушки, повторяя как мантру: «Расскажи, Кузнечик! Я должен это знать!»

Ему сейчас было просто необходимо заполнить её рассказом огромный пробел в своей жизни — тот серый отрезок, который он прожил без неё словно в тумане, чтобы связать их разорванные судьбы снова в один крепкий узел.

И она заговорила.

Тихо и грустно. Выплетая перед мысленным взором Хока картинки прошлого, от которых у него волосы вставали дыбом, бессильно сжимались кулаки и дико болела душа.

— Я даже не поняла, что меня сбила машина. Наверное, хорошо, что я потеряла сознание сразу после удара, потому что когда я очнулась в больнице, то чувствовала только боль. Везде. Словно меня переехал асфальтоукладчик. У меня были переломаны почти все кости. Челюсть. Ноги. Руки. Рёбра. А ещё черепно-мозговая травма и смещение позвонков. Я не знаю, почему выжила. Но тогда я боролась со смертью только ради тебя. Каждый день, лёжа на вытяжке, я уговаривала себя, что вот сейчас санитарка выйдет за лекарствами, оставив меня одну, и в палату проберёшься ты. Вытащишь из меня те ужасные железные спицы, причиняющие невыносимую боль, и мы с тобой убежим.

Но бесконечные дни шли, а ты всё не шёл. Вместо тебя ко мне каждый день приходил офицер СПК, который прибыл на место аварии и сопровождал меня в больницу. Сначала он просто сидел у моей постели и рассказывал мне всякую чушь: о том, как провёл свой день, о своих сыновьях и жене, о доме и большой собаке, закапывающей кости на его заднем дворе.

Он меня раздражал. Потому что я верила, что ты не можешь ко мне попасть из-за него! А он всё приходил и приходил! Отвлекая своей болтовнёй от боли, принося дурацкие игрушки и… соки. Соки! Каждый день разные! Я ведь целый год только и могла, что пить из трубочки. Гейб Дэверо обещал купить мне ящик конфет, когда я поправлюсь, и подарить котёнка…

Фло рвано выдохнула и смахнула с ресниц повисшие слёзы.

— А в итоге он подарил мне намного больше — любящую семью. И стал отцом, которого у меня никогда не было.

В её голосе звучало столько тепла и любви, что Хок невольно испытал какую-то чёрную и иррациональную зависть к этому мужчине, хотя на самом деле должен был благодарить его за всё, что он сделал для Лэнси.

Неправильно и непорядочно, но Хок внезапно понял, что жутко ревнует и этого Гейба, и его жену, и сыновей за то, что они получили принадлежащее только ему! Они все были рядом с его Кузнечиком, в то время как он подыхал от тоски и боли, считая её мёртвой.

Если бы только можно было вернуть время назад! Он бы спал на полу возле её койки, как верный пёс. Рассказывал бы ей каждый вечер её любимую сказку, кормил бы и ухаживал лучше любой медсестры!

Почему? Почему у него всё это отобрали?

— Это он назвал тебя Фло? — сглатывая дерущую горло боль, просипел Хок.

Девушка моргнула, и в её мягкой усмешке засквозила грусть.

— Нет. Это моё настоящее имя. Фло — сокращённо от Флорэнсия. Просто маленькой я очень долго не выговаривала букву «р», и когда кому-то представлялась, то меняла её в своём имени на «л». Не знаю почему, но моя настоящая мама всегда ласково называла меня Лэнси. Мне так нравилось больше…

Хоку нравилось по-всякому. Без разницы: Фло, Лэнси, Флорэнсия, Цветочек или ещё как-нибудь — итог был один! Всё это был его маленький Кузнечик! Его солнечная девочка, от одного взгляда на которую в душе становилось тепло и легко.

— Почему ты не сказала им, что Лэнси тебе нравится больше? — осторожно поинтересовался у неё Хок.

— Сложно разговаривать с переломанной челюстью, — вздохнула она. — Сначала я физически не могла что-либо сказать Гейбу, а потом просто не захотела. Больше года я вообще молчала. Мне казалось, если я не буду разговаривать с офицером, его женой и их сыновьями, то им не будет так обидно, когда за мной придёшь ты и мы с тобой убежим. Я же не знала, что они меня удочерили спустя неделю после того, как я попала в больницу.

Папа рассказывал, что решил это сделать сразу, как только увидел меня на месте происшествия, такую несчастную, маленькую, худенькую и беззащитную…

— Они тебе понравились? — скрывая за небрежностью вопроса болезненный укол ревности, Хок сжал тонкие пальцы Фло, переплетая их со своими. — Ты поэтому передумала и стала с ними разговаривать?

— Нет, — закусила губу девушка. — Я заговорила с папой в тот день, когда поняла, что ты уже никогда за мной не придёшь.

Хок задержал дыхание, пытаясь унять тяжело бьющееся сердце, и с трудом вытолкнул из себя:

— Почему ты так решила?

В глазах Фло потух свет, словно кто-то его выключил^ она с горечью проговорила:

— Потому что я тебя видела.

— Где? — в ужасе, что мог пройти мимо и не заметить свою Дохлятину, просипел Хок.

— По головизору, — добила его девушка. — Гейб оплатил отдельную палату, когда меня перевели из реанимации, и позаботился, чтобы у меня там были все удобства. По головизору я в основном смотрела мультфильмы, но в тот день медсестра случайно включила новостной канал, по которому показывали открытие какого-то благотворительного фонда. Ты стоял рядом со своим отцом… Такой холёный. В дорогом костюме и с надменной улыбкой на лице… Это было больнее, чем когда меня сбил грузовик — понять, что ты выбрал не меня, нищую, бездомную замухрышку, а сверкающую глянцем жизнь, где такой, как я, просто не было места.

В груди словно что-то оборвалось, упало и со звоном рассыпалось на мелкие кусочки.

Хок помнил тот день. На собрание занудных снобов, привыкших хвастаться друг перед другом драгоценностями и размерами своих кошельков, его заставили пойти Марди и отец, шантажируя в случае неповиновения вернуть бесноватого отпрыска в клинику для психов, из которой он вышел всего несколько дней назад. Семья Хоккинсов должна была показать всему Аэртону своё благополучие и превосходство. Хок еле вытерпел несколько часов этого представления, а потом сбежал на крышу здания и просидел на ней до самого вечера.

— Это сейчас я понимаю, что ты не обязан был за мной возвращаться. Что бы ты делал с полудохлой искалеченной девчонкой? — снова заговорила Фло, и Хок стиснул её в объятиях и яростно зашипел:

— Ни хрена ты не понимаешь! Почему ты вдаббвз не нашла меня хотя бы для того, чтобы плюнуть в морду и сказать, что я подонок?

— Я приходила на подпольные гонки, чтобы на тебя посмотреть. Ты меня даже не заметил.

— Что?! — опешил Хок.

— Вышел из своего глайка, обнял какую-то раскрашенную девицу и прошёл мимо.

От шока собраться с мыслями было невыносимо трудно. Да как такое вообще возможно?! Она ходила рядом, смотрела на него, а он даже не догадывался, что это его Лэнси?

— И сколько раз ты меня видела до того, как мы с тобой встретились в моём доме?

Фло отвела взгляд и тихо обронила:

— Много. Я собирала все статьи, что мне попадались о тебе и твоей семье. Вырезала фото из газет. Покупала билеты на гонки…

— О, господи… — взялся за голову Хок и недоумённо покачал головой. — Почему? Почему ты меня ни разу не окликнула? Ты на следственном эксперименте хотя бы могла сказать, кто ты?

— Это когда? — обиженно вскинулась девушка. — Когда ты попросил меня подержать твой член или подтереть тебе задницу?

Кажется, впервые за последние девять лет Хоку стало стыдно. Лакс! Лакс! Лакс!

— Как ты вообще оказалась в моём доме во время следствия? Опять просто увидеть хотела? — мрачно уточнил он.

— Нет. Я напросилась в бригаду охраны в тот день, потому что собиралась тебе сказать, что нашла и спрятала твой флэтпад.

Воздух камнем застрял где-то в лёгких Хока, и он на миг закрыл глаза, пытаясь осмыслить услышанное. Честная и правильная Фло, дочь начальника СПК и сестра копов спрятала важную улику?! Да нет, не так! Она совершила преступление, скрывая от всех его флэтпад!

— Зачем? Зачем ты это сделала?

Пожевав губу, девушка уткнулась взглядом куда-то в подбородок Хока и безысходно произнесла:

— Помочь тебе хотела. Когда жена твоего отца позвонила в службу контроля, я была на дежурстве. Женщина истерила, требуя выезда бригады СПК. По её словам, пока она находилась на каком-то светском рауте, кто-то взломал охранную систему особняка и пробрался внутрь.

Она утверждала, что сделать это мог только ты, потому что накануне вечером поссорился с отцом из-за того, что он отказался дать тебе денег. Ещё она кричала, будто муж не отвечает на её звонки и она боится, чтобы ты его в отместку не избил, потому что Бенджамин Хоккинс — псих и наркоман.

Я видела, как ты водишь глайк. Наркоманы не участвуют в подпольных гонках, каждый раз выходя из соревнований победителями. А на тебя делали самые большие ставки на тотализаторе. Поэтому я ей и не поверила.

Попасть в дом твоего отца бригаде, приехавшей на вызов, оказалось не так просто. Пришлось взрывать ворота, а потом еще и вырезать двери. А пока все бегали и суетились, я воспользовалась ситуацией.

Знаешь, привычка всегда смотреть под ноги в поисках валяющейся на земле кредитки или какой-то полезной мелочи у меня почему-то не исчезла до сих пор. Несмотря на то, что я больше не бродяжничаю и не голодаю.

Я его сразу заметила в кустах роз возле дорожки, как только мы вошли на территорию особняка. Почему-то даже сомнений не возникло, что этот флэтпад твой. Только ты мог себе такой купить! От него словно твоей энергетикой фонило. Когда я его себе в карман прятала, думала, что если тебя попытаются привлечь к ответственности за взлом охранной системы дома, то без гаджета ничего не докажут.

А потом тебя обнаружили рядом с телом убитого отца и… началось.

Весь внутренний двор особняка окружили, вызвали экспертов и стали осматривать территорию.

Я испугалась. Если бы у меня нашли твой флэтпад… Не так важно, что было бы со мной, но моя выходка могла стоить увольнения отцу, братьям и маме.

А ты всегда говорил мне, что если что-то хочешь спрятать, то прячь в том, что нельзя поднять и вынести. Вот я и… спрятала. В твоём доме. Забросила гаджет в щель между стеной и декоративной металлической панелью в коридоре.

Хок резко выдохнул. Запустил пальцы себе в чёлку и больно её дёрнул.

Он был в шоке. До сих пор не верил, что не спит и всё это ему не снится. Его маленький отважный Кузнечик, рискуя собой, пытался его защитить! Даже зная, что он виноват!

— Так вот зачем ты напросилась на мой допрос! Хотела сказать мне, где спрятан флэтпад?

— Там должен был быть твой адвокат, — поморщилась Фло. — Я подумала, что если гаджет важен для твоей защиты, вы с защитником придумаете, каким образом обнародовать эту улику, не вмешивая в дело меня.

Важен ли был флэтпад? Хок над этим не задумывался. Наверное, да. Ведь тогда он несколько раз звонил отцу, который не отвечал только потому, что в это время, вероятно, уже был мёртв. Но важнее для Хока сейчас было другое, и, крепко сжав хрупкие плечи Фло, он тихо проговорил:

— Ты же не верила… Никогда не верила, что я убил своего отца! Тогда зачем? Зачем ты потащила меня на Аэртон? Что хотела доказать?

— Что ты Бенджамин Хоккинс, — срывающимся шёпотом произнесла девушка.

— Почему?

— Потому что если его не существует, то и меня в его жизни никогда не было! — с рвущим душу отчаянием выкрикнула она. — Меня просто не было!

— Дурочка! Моя маленькая дурочка, — целуя её мокрое от слёз лицо, повторял Хок. — Ты была в моей жизни, есть и будешь! Всегда! Пока я живу и дышу!

— О, господи, что это? — вдруг замерла она, отстраняясь и опуская голову.

Хок не сразу понял, куда она осмотрит. А потом перевёл взгляд и гулко сглотнул.

День пошёл на убыль, и из-за буйной растительности сельвы, плохо пропускающей лучи заходящего солнца, комнату начал быстро окутывать мрак, в серой густоте которого теперь отчётливо была видна светящаяся на груди Хока буква.

— Я набил её, когда узнал, что ты умерла.

Я ведь обещал, что отыщу тебя даже на том свете, — сипло пробормотал он.

Тёплая капля, сорвавшаяся со щеки Фло, шлёпнулась прямо в самый центр сияющей татуировки, едва не остановив Хоку сердце.

— Кузнечик, не надо…

Весь мир катился к чертям собачим, когда она плакала. Потому что весь этот мир не стоил её слёз.

Всхлипнув, она наклонилась, а потом стала нежно целовать вытатуированный у него на груди знак, и Хока шарахало от её прикосновений, словно она дотрагивалась до кожи не губами, а оголёнными проводами, по которым шёл электрический ток.

— А я линзы поставила такого цвета, как глаза у Торри, — вдруг жалобно призналась она. — Думала, ты поймёшь…

Сграбастав девушку в свои объятия и исступлённо целуя её лицо, шею, плечи, Хок горячечно шептал: «Я дурак, Кузнечик! Я такой дурак!» А она гладила его спину ладонями, подставляла поцелуям солёные губы, и её рваные вздохи-всхлипы казались ему неземной музыкой.

Теперь Хок знал, как звучит страсть. И он осознанно тонул в водовороте этого звука, падая в его объятия и купаясь в палитре эмоций, окрашивающих его серый мир в радужные цвета.

Сплетаясь друг с другом руками и ногами, они лежали на дощатом полу, не чувствуя холода, не испытывая неудобства, глотая слёзы и беззвучные слова, произнести которые не было сил.

Сумерки сгущались над сельвой. И темноту, окутавшую временное пристанище Хока и Фло, теперь рассеивала только светящаяся на груди мужчины буква, как вечное обещание мифического Ликара найти свою любимую Торри даже в беспросветных чертогах смерти.