Глава 24

Пытаясь сориентироваться, откуда звуки, я приподнимаю голову…

Твою ж мать! Это что… наших бьют?!

Или… не-эт – похоже, это наши бьют!

Барахтаюсь в шезлонге в попытке выбраться и злюсь, что не вышло с первого раза – зад перевесил. Ещё рывок – ура! – получилось! И в этот момент из дома с воплем вылетает мама, бросает на меня дикий взгляд и, не останавливаясь, гаркает:

– Шурка, какого хера ты тут растопырилась, когда твою сестру убивают! – и несётся в своей развратной сорочке вниз по лестнице, сверкая прелестями и голося на весь пляж: – Доченька, я здесь!

Я мчусь следом, не отстаю. Правда, насчёт «убивают» мама явно преувеличивает, потому как то, что я вижу, выглядит иначе. В этот самый момент Стешка пытается оттащить Инессу, которая метелит зонтиком здоровенную и очень горластую бабищу, а между ними нервно скачет мой недавний знакомец Дрочелли. Вот ему-то больше всего и достаётся от обеих воительниц.

Краем глаза замечаю, что параллельно с нами ещё кто-то бежит, но не отвлекаюсь и не сбавляю темпа.

– Кольоне! Фача ди куло! Идиота! Кретино! – горланит тётка, уворачиваясь от Инескиного зонтика и лупит по затылку своего защитника. – Бафангу чуч! Имбечилло!

И ещё много других, не менее эмоциональных ругательств изрыгает её грязный рот в то время, как Германовна бьётся молча, сосредоточенно и очень метко. Хрясь – по кудрявой тёткиной шевелюре! Хрясь – Дрочелли по лысине!

– Да п-перестаньте, Инесса Германовна! – звонко взывает Стешка, стараясь выдрать из её рук зонтик.

– Фика! Порко пуццолана! – визжит тучная итальянка, когда двое крепких парней, обогнавших нас буквально на пару метров, оттаскивают её с поля боя и уговаривают: «Maмма, мамма…»

А, так это её сынки?! Но мы уже тоже на месте. Мама бросается обнимать Стешку, при этом ещё успевает пнуть под зад Дрочелли. Мне же остаётся Германовна. К счастью, никаких видимых повреждений на наших боевых девчонках нет, но Инесса явно не в себе.

– Инесса Германовна, – я осторожно касаюсь её руки, – что здесь случилось?

– Туристов пиздить надрочилась! – рявкает она.

Без шляпки, с растрёпанными волосами и раскрасневшимся лицом, она тяжело дышит и, щурясь, ищет глазами свою противницу. Но ту уже уволокли на безопасное расстояние, и оттуда она продолжает сыпать проклятиями.

– Что там орёт эта жирная корова? – визгливо и истерично спрашивает мама.

– Кричит, что н-недовольна нами, – скромно поясняет Стешка.

– Порка путтана! Проститута! – разлетаются по берегу недовольства.

И мама не остаётся в долгу:

– Сама проститутка страшная! Только покажись мне ещё!

А рядом на своём непонятном наречии о чём-то распинается Дрочелли – он-то почему ещё здесь? Но Инесса вдруг запускает тонкие пальцы в кудри на его груди, жмётся к нему теснее и, хищно улыбаясь, шипит по-английски:

– Если в нашем присутствии ты ещё раз выползешь со своей курицей на этот пляж, я обеспечу тебе полные портки морских ежей. Ты меня понял, Дрочелли? – и тычет остриём зонтика ему в пах.

Пузан дёргается, бормоча что-то неразборчивое (наверняка матерится), но суть, похоже, улавливает и, отпрыгнув от Инессы, торопливо трусит вслед за своими. Так значит, это была супруга нашего итальяшки? И, похоже, она приревновала своего бегемотика к Инессе. А сейчас, после такого тесного контакта, её точно удар хватит. Впрочем, на судьбу этой тётки плевать.

А уж когда выяснилась вся правда, мне и самой захотелось её удавить. Оказывается, эта бабища приревновала мужа не к Инессе, а к нашей Стефании. Именно к ней приклеился этот проклятый педофил Дрочелли, пока она снимала на камеру океан и плавающую в нём Инессу. Трогать не трогал, но крутился очень близко, исполняя ритуальные пляски и источая масляные взгляды, улыбки и приворотные комплименты.

И вдруг откуда ни возьмись налетела его ревнивая баба и сбила с ног нашу Стешку. Меня аж колбасит – вот же тварь! Малышка даже понять ничего не успела. Но реакция у моей сестрёнки отменная, поэтому камеру она спасла (эта дурёха готова спасать своё сокровище даже ценой собственной жизни), но сама приземлилась не очень удачно – попу отбила. Хорошо хоть песок смягчил падение. А взбесившаяся ревнивая дура хотела ещё и пнуть лежащую Стешку, но на её беду океан вынес на берег Инессу. Ну и началось побоище! А неудачливый Дрочелли пытался разнять женщин, но получил от обеих. Ох, мало!

Охренеть! Первый день отдыха, а мы уже прославились на весь отель. Нет, народу на пляже ещё немного, но те, кто на первой линии, вполне могли насладиться зрелищем из своих вилл – ор же стоял несусветный.

Зато у наших защитников, похоже, бананы в ушах и акуна матата в полный рост. Мудаки, а не мужики!

Время – восемь утра, а мы вздрюченные и злые, как овчарки, возвращаемся на виллу.

– И откуда только берутся такие тупые и злые люди? – бурчит Стешка себе под нос.

– Из злой пизды, естественно! – выдаёт Инесса.

– Факт! – поддерживаю я и кошусь на маму.

Она по-прежнему в неглиже, под которым – ничего. И ничего! Добрые места можно и не прятать.

– Зайка ты моя сладенькая, – причитает мама, обнимая Стефанию. – Сейчас мы тебе йодовую сеточку сделаем…

– Мам, да х-хватит, что ты, как с маленькой?

– А ты у меня и есть маленькая. Кто ж тебя ещё пожалеет, кроме мамочки? На твоего кабана, что ль, надеяться? Он же, убивать будут – не услышит!

– Не в бровь, а в глаз, Анастаси! – неожиданно поддерживает Инесса.

И я с ними солидарна, но не хочу расстраивать младшенькую.

– Так ведь рано ещё, п-почти все спят, – протестует Стешка. – Да и кто мог знать…

– Мать! – тут же нашлась наша мать. – Я ведь даже проснулась, потому что материнское сердце почуяло.

– Спасибо, мамуль, – Стешка с сомнением косится на трепетное материнское сердце. – Но ты бы лучше его п-прикрыла.

А на террасе… тада-ам! – нас встречает Георгиос… ну в о-о-очень выдающихся плавках. Такие я только у Горского видела, а для неподготовленных зрителей – это шок.

– Акуна матата! – радостно выдаёт Жоржик, таращась на мамину ночнушку. А мама – на его трусы.

И мне даже осуждать её сложно. Глаза сами выкатываются, дабы убедиться, что это не мираж.

Чтобы не сглазить Жоржика, я поглядываю на Стешку, порозовевшая сестрёнка сосредоточенно изучает пальмовые листья, а с ответным приветствием за всех отдувается Инесса:

– Спрячь хобот, опездух, и иди досыпай! Потом с Генычем к моим похоронам подтянетесь.