Глава 38

Вадим

И вроде хорошее дело творим, а настроение препаршивое. Хорошо, что я снова Дед Мороз – стоя с каменной мордой, держу себе мешок и, обливаясь потом, периодически поглаживаю курчавые и бритые чёрные затылки. Стешка улыбается сквозь слёзы и чирикает с детворой на английском, смеётся, песенки поёт. Геныч гудит, как пароход, нарочито радостным басом, перескакивая с русского на французский, и хотя никто его не понимает, дети висят на нём, как груши. У Жоры на все вопросы малышни – один гордый ответ, но он тоже популярен и веселится, как подорванный. И только я как статуй примороженный.

Здесь, на острове, как никогда, понимаешь смысл фразы: «Одному суп без круп, другому – брюлик мелковат», и собственные печали и проблемы кажутся слишком мелкими и не достойными сочувствия. Но местные дети искренне верят в то, что у них акуна матата, и это удивляет, восхищает и ломает привычные настройки.

Наших даров хватило всего на пару ближайших деревень, и теперь, в душевном раздрае, мы возвращаемся в свой отель. Мне очень хотелось, чтобы Сашка поехала с нами, но теперь я даже рад, что мы не стали её будить. Конечно, образ холодной стервы ей удаётся отлично, но я ещё помню, что в душе моя Аленька – очень ранимая и хрупкая девочка. Наверное, даже самая ранимая из трёх сестёр. И всё же держится, как кремень.

Ближе к отелю настроение в наших рядах меняется. Жора мычит себе под нос какую-то песенку, Стефания щёлкает фотоаппаратом, я – рулю, а Геныч весело гремит, как маракасами, небольшой деревянной кубышкой – подарком от очарованной им маленькой девочки.

– Не заглядывал, что там внутри?

– Ты что, вскрывать нельзя, это ж талисман, – таинственно поясняет Геныч и выдаёт свою версию: – Камешки, наверное.

– Думаешь? А по звуку больше похоже на монеты. Может, какой-нибудь бедняга весь день на паперти собирал, а ты гремишь тут чужим добром.

– Да ладно? – Геныч недоверчиво прислушивается к кубышке, озирается и бормочет страшным шёпотом: – Ну всё, теперь нас догонит и отпиздит безногий инвалид с гармошкой! – тут же бьёт себя по губам, оглядываясь на Стешку. – Пардон, мой Ангел, за тебя я всех победю!.. побежду… а-а-а, короче, всем кабзда!

– Что? – переспрашивает Стешка с заднего сиденья.

– Ничего-ничего, фотографируй. Говорю, жарко сегодня.

Въехав на территорию отеля, я паркую машину на стоянке у главного корпуса, и дальше мы двигаем пешком. Ну, теперь я хоть без шубы.

– Вадь, а где твоё бунгало? – неожиданно интересуется Стефания. – Я х-хочу взглянуть, как ты п-поживаешь.

Не то чтобы я стеснялся своего жилья, но и к Стешкиному сочувствию совсем не готов. Спасает Геныч:

– Малыш, а давай в другой раз, искупаться охота – сил нет! Да и чего там смотреть-то, всё везде одинаковое. Тем более Вадюха, считай, с нами живёт, да?

– Да! – подтверждает Жора, хлопнув меня по плечу.

– А кстати, я тут что подумал-то, – Геныч дружеским похлопыванием осушает мне второе плечо. – Если тёща перебралась к своему Анастасию, то у нас есть свободная спальня, и Вадюха может жить там.

– Не, Геныч, мне и у себя отлично.

– А мама уже завтра может п-переселиться обратно, – добавляет Стешка.

– Это да-а, – вздыхает Геныч и командует: – Тихо! О, слышите?.. Это ж её голос. Похоже, уже переселилась.

Подходим ближе…

– Невинность, Настюш, – это чистота души и помыслов, её хером не проткнёшь, – вещает Германовна.

– Слыхали? Инесса жжёт! – громко и радостно шепчет Геныч, не позволяя разобрать слова Анастасии.

Но, услышав собственную фамилию, я жестом прошу Геныча замолкнуть, и отчётливо ловлю последнюю фразу:

– Он же меня изнасиловал!

В сочетании с моей фамилией и визгливым голосом тёщи звучит очень херово. И выглядит стрёмно…

– Рот закрой, чокнутая! – кричит лохматая и очень красивая Сашка, безуспешно пытаясь закрыть рот своей безумной мамаше.

– Ещё чего, пусть все знают, что мне пришлось пережить! – продолжает горланить тёща, закрываясь руками и ногами. – Они всю ночь целой толпой рвали моё тело! – Бля… что за бред?.. – Но я выжила и даже родила Айку, плод целой банды насильников!.. Шурка, сучка, не смей закрывать мне рот.

Сказать, что я удивлён?.. Я – в ахуе!

Германовна, уронив лицо в ладони, раскачивается, как маятник, Сашка рычит, как зверь, и болезненно жмурится, заметив нас… и только тёща кажется очень довольной.

– А вот и наш Вадюша! – она весело машет мне рукой. – А ты разве не знал, что твой папаша насильник?

Так-то я всегда знал, что она ебанутая, но это уже явный перебор.

– Тёть Насть, Вы не в себе? – спрашиваю, сжав кулаки. – Вы что несёте?

– Правду несу! И я тебе не тётя, придурок! Думали, я буду молчать? Херушки! – А может, у неё реально снесло кукушку?.. – И мне на хрен больше не нужны ваши сраные подачки! Всё, назад полетите без меня! Ясно вам?

Это было бы охеренно!

– Мам, ты чего? П-перестань, – ошарашенная Стефания пытается приблизиться к родительнице, но Геныч её перехватывает.

Сашка, обхватив себя руками за плечи, сжимается в кресле, но отдёргивает руку, когда я к ней прикасаюсь. Зато выхваченные слова Анастасии, как бальзам на травках:

– Он любит меня, ясно?! И я улетаю к нему на Сицилию!

Аминь!

– Так он ещё и сицилиец? – рычит Геныч, обнимая Стефанию и радостно подмигнув мне. И тут же получает ответку от тёщи:

– Да, крокодил страшномордый! Больше я твою рожу не увижу, потому что выхожу замуж за итальянца!

К моему облегчению, Геныч будто не слышит оскорблений и улыбается. Вероятно, в своих мыслях он уже запихивает тёщу в самолёт.

– И, что весомее, за сицилийца, – напоминаю я.

– Да! – скандирует Жора. – Да! – и спешит утешить в объятиях свою Инессу.

– Мама, к-к-какая ты свинья! – с чувством выдаёт Стешка, борясь со слезами.

– Ну спасибо тебе, моя зайка! – Анастасия отвешивает театральный поклон и кривится в плаксивой гримасе. – Вот она, твоя награда за всю мою любовь!

– Любовь?! А ты не п-помнишь, что Айка тоже твоя дочь? Никогда не смей пачкать её имя! П-поняла меня?

– И моё, – подсказывает ей Геныч и, получив локтем в живот, тихо бубнит: – Ну ладно, крокодил так крокодил, с лица воду не пить.

– Сволочи вы все! – всхлипывая, выкрикивает Анастасия и бросается бежать.

– И вот куда теперь её хер понёс? – потерянно бормочет Сашка, глядя ей вслед и вытирая бегущие по щекам слёзы.

Мне очень хочется обнять мою печальную рыжую девочку, но её уже обнимает сестра, а мы с Генычем как не пришей… не при деле, короче.

– Я присмотрю за ней, – бросаю для всех и устремляюсь за чёртовой бабой.

Выяснять, что за херню она плела, нет ни желания, ни настроения – по-любому бред сумасшедшей. Но разведать место её дислокации будет не лишним. Хотя бы для спокойствия девчонок.

Впрочем, идти далеко не приходится. Анастасия оглядывается только у входа в бунгало и, конечно, сразу же замечает слежку. Да похер!

– Что тебе от меня надо? – верещит она. – Или ты такой же, как твой папаша?

Это она что сейчас имеет в виду?..

Но Настя не поясняет, и просто исчезает в бунгало. С минуту я раздумываю – зайти или нет, но, решив, что не стоит, поворачиваю обратно.

– Ehi, fermati! (Перевод с итал.: Эй, стой!) – звучит за спиной непонятное, и я оглядываюсь.

Анастасио с голым волосатым торсом прёт на меня, как разъярённый бык. Оценив его весовую категорию, я группируюсь, но следом из дома выбегает ещё один мохнатый крендель – и это уже плохо. Двое недобрых сицилийцев для меня многовато, а по-итальянски я помню только «белиссимо», но сейчас это вряд ли мне пригодится. Остаётся надеяться, что они знают английский.

И – белиссимо! (что бы это ни значило) – Анастасио всё же знает английский. И вообще, он оказался отличным парнем. Теперь даже жаль беднягу.

Но, главное, сейчас надо грамотно распорядиться полученной информацией. С одной стороны – отличной, а с другой – как сказать…