Глава 60

Настроение ни в звезду!..

Вооружившись полотенцем и зубной щёткой, я снова возвращаюсь в душевой отсек, а там уже очередь.

– И кто последний? – спрашиваю нарочито весело.

– Ты! – насмешливо бросает Сашка, даже не оглядываясь, а Стефания что-то зло шипит ей на ухо.

Моя маленькая защитница. Пустяк, а всё равно приятно. Со Стешкой мы всегда отлично ладили, даже в то далёкое время, когда я очень серьёзно налажал.

– Да забей, Вадюх, это ведь женщины! – Геныч многозначительно стучит себе костяшками пальцев по лбу.

– Да! – дружеская рука Жоры опускается мне на плечо, а вторая дружеская повторяет жест Геныча.

Наконец, смыв с себя пот и дорожную пыль, мы облачаемся в тёплые шмотки (не жарко, однако) и в сопровождении охраны отправляемся в столовку. Оу, прошу прощения у гостеприимных аборигенов – в ресторан!

И ресторан в центре заповедника превосходит все наши опасения: брезентовый шалаш, ветхий навес на четырёх подпорках, длинные неказистые столы, покрытые дырявым полиэтиленом и деревянные лавки, напичканные ловушками из заноз. Ну и, конечно, сам ужин оставляет желать лучшего.

– Добро пожаловать в кабак «Последний ужин туриста», – громко и весело трубит Геныч, озвучивая мои мысли.

Все рванули занимать места: мы – налево, французы – направо, а наша охрана рассредоточилась по периметру.

– А это точно свежее? – с сомнением спрашивает Стешка, поглядывая на большую зубастую рыбину с мутными выпученными глазами.

– А ты пальчик к её пасти поднеси, – советует Геныч. – Если хряпнет – значит, свежак. Так китайцы свои блюда проверяют на свежесть.

– Много ты п-понимаешь, ты не был в Китае.

– Зато у меня есть друзья, которые там были. А мой подопечный Дракон и сейчас там тусуется.

– Это Реми? – с преувеличенной заинтересованностью спрашивает Сашка. – Наслышаны об этом красавчике. А ты, кстати, когда нас познакомишь?

Вот же стерва – всё мне назло!

– Ну-у... – Геныч почёсывает в затылке, – если звезды встанут херово, то в августе привезу это исчадие в Воронцовск. А если мне повезёт, то получу ещё годик отсрочки.

О ком идёт речь, я приблизительно догадываюсь – Геныч немного рассказывал о своей жизни во Франции, путешествиях по Европе и о подопечном мальчишке, расшатавшем его нервную систему. Но тот пацан ещё совсем зелёный – не Сашкина возрастная категория, так что в ту сторону мне можно не дёргаться. А вот Гор меня волнует гораздо больше. И хотел бы не думать, но не выходит. Полагаю, войне всё же быть.

Внешнее спокойствие даётся мне очень непросто, да и рыжая бестия продолжает виртуозно играть на моих нервах – даже не смотрит в мою сторону. Обиделась. А на что, спрашивается? К слову, Тайо передо мной извинился и поклялся, что совсем не имел виды на мою женщину. Но тут следует отдать должное Генычу – с нашим проводником он поговорил убедительно, и теперь тот держится от Сашки на почтительном расстоянии. Впрочем, как и Сашка от меня.

– Приятного аппетита, – ласково воркует Инесса, и я снова перевожу взгляд на стол.

Вот уж чего, а аппетита поданная еда не вызывает совсем, к тому же я сильно сомневаюсь, что здесь соблюдаются санитарные нормы. Но и голодать тоже не выход.

– Боюсь, что эта гостеприимная поляна может разорвать мой внутренний мир, – озвучиваю я, помешивая ложкой странно пахнущий суп.

– Прям с языка снял, – грохочет Геныч и оглядывается на местных: – Э, ребят, а можно, нам какую-нибудь яичницу, что ль, забацать? Народ, переведите мою просьбу на африканский.

– Неженки, – фыркает Сашка и принимается за еду, а мне за неё реально страшно.

– Please, – лысая чернокожая красотка водружает на стол кувшин с мутно-белой жидкостью.

– А это ещё что – льва подоили? – морщится Геныч. – Не, я это пить не буду.

– Генка, х-хватит придираться, давай ешь уже, – командует Стешка, хотя сама не отрывается от камеры.

– Ты это тоже не будешь! – рычит он. – А все остальные как хотят. Пусть хлебают молоко – туалет недалеко. Кто кувшин этот допьёт – всю округу обосрёт.

– Я поэт, зовусь Незнайка, от меня вам балалайка, – язвит Сашка.

А Инесса, сотворив товарно-денежный обмен с масаями, возвращается к столу с литровой бутылкой виски.

– Предлагаю перед трапезой продезинфицировать желудок.

Вот это дельное предложение!

А за пределами ресторанный площадки темнота продолжает наполняться всё новыми звуками – верещанием ночных птиц и зверья, хрустом веток и отдалённым ворчанием хищников. А ещё жутковатым, похожим на плач, подвыванием. Стешка нам пояснила, что это шакалы так ноют. Надо же, и эти твари тут тоже шоркаются. Спасибо, хоть лев заткнулся. Хотя, может, у него тоже перерыв на ужин?..

– О, гля-гля! Это кто-о? – Геныч аж подпрыгивает и тычет в сторону, где из темноты сверкают два жёлтых глаза.

Француженка тут же начинает подвизгивать по-шакальи, а наша бесстрашная всезнайка, ни на минуту не выпускающая свою камеру, наводит в нужном направлении объектив и радостно комментирует:

– А это гиена за нами п-подглядывает.

– Ух, ебучий случай! – грохочет Геныч, и мы все с ним дружно согласны. – Терпеть ненавижу этих уродливых тварей, задрать их в пасть!

– Генка, х-хватит уже материться! Можно говорить нормально?

– Можно… я к этим гиенам испытываю такую сильную неприязнь, что даже кушать не могу. И что ни говорите, а без ружья мне как-то зябко.

– Геночка, а ты метко стреляешь? – любопытствует Инесса, опрокинув в себя уже вторую стопку вискарика.

– Ага, в белый свет, как в копеечку, – ехидничает Сашка.

– А вот не надо грязи, Александрия! Мы, вольные поэты, стреляем, как умеем, а ежели осечка, так с ноги бьём без промаха.

– Да! – ну, это понятно, кто.

– Дети мои, а давайте о чём-нибудь оптимистичном, – тянет раскрасневшаяся Инесса, уже попыхивая сигаретой.

– Не время оптимиздить, мать, когда враги окружают, – хмуро выдаёт Геныч.

– Не волнуйтесь, гиены ни за что не сунутся в такую толпу, но п-подглядывать всё равно будут, – успокаивает нас Стефания. – Они редко нападают на человека, х-хотя по одному всё же лучше не х-ходить.

– Спасибо, утешила, – огрызается Сашка и зябко ёжится. – Инесса Германовна, а Вам что, совсем не страшно?

– После пятидесяти, деточка, мне уже ничего не страшно. Жоржик, налей-ка мне ещё пятьдесят. И остальным тоже накапай. Ну и на всякий случай… – запрокинув голову и вперив взгляд в ночное африканское небо, она осеняет себя крестом и тихо выдыхает: – Господи, спаси и сохрани нас!

– Ну-ну, – басит Геныч. – Только, боюсь, наш срок хранения до утра не дотянет, если мы отсюда не свалим.

– Генка, х-хватит уже нагнетать, сворачивай свой чёрный юмор.

– Почему? Мы же в Африке, а здесь это актуально, как нигде.

– Hey, please pay attention! – привлекает наше внимание Тайо, потряхивая какими-то бирюльками на верёвочках и объясняет, как и для чего ими пользоваться.

– Это что за хрень у него? – приглядывается Геныч.

– А это свистки, сынок, – хихикая, поясняет Инесса.

– Для отпугивания акул? – ржу я, вспомнив анекдот, а Геныч тут же продолжает в тему:

– Ну зае…шибись, с моим везением мне сейчас либо свистка не достанется, либо гиена глухая попадётся.

И тут, когда все получают свои свистульки-бирюльки, началась такая свистохрень, что визг шакалов кажется мне песней – свистки-то все сочли необходимым проверить.

– Слышь, Вадюх, ты только не ржи, ладно? – заглушая многоголосый свист, жалуется Геныч. – Но у меня в натуре эта штука не свистит.

И к общему свисту добавляется оглушительное дружное ржание.

Ну, что могу сказать… если какие-то звери поблизости и паслись, то после нашего концерта все звуки природы закончились, даже птицы заткнулись. А Стешка так страшно озверела, что даже заикаться забыла:

– Кто эту дурь придумал? Зачем?! Вы же всё испортили! – и, переведя яростный взгляд на безудержно посвистывающую француженку, прорычала: – Я этой корове её свисток сейчас в задницу забью!

– Ангел мой, лучше доверь это грязное дело специалисту! – тут же подорвался Геныч.

– Иди ты в жопу, извращенец!

– Ну дык а-а…

*

Полностью наш лагерь угомонился только после полуночи. Стефания в сопровождении двух масаев всё же выследила каких-то зверей, но всё равно спать отправилась расстроенная и злая.

И только мы с Генычем, застыв как два сфинкса на страже палатки, молча таращимся в темноту и нанизываем на свои уже изрядно раздолбанные нервы душераздирающие звуки природы. Трава шуршит, крылья хлопают, что-то ухает, чавкает, взвизгивает… а уж как рычит!.. Львы – это отдельная песня, но гиены – это полный пиздец! – и лают, и мычат, и хохочут… и всё это, сука, где-то рядом!

И даже вискарь уже не вставляет. Мы с Генычем и так сидим на взводе, но когда из палатки французов раздаётся свист, мы оба подпрыгиваем.

– Охуеть! – рычит Геныч. – Если я за ночь поседею, то точно из-за этой сучары, задрать её свистком. Вадюх, вот на хера такие покатушки, а? Скажи, ну как можно отвалить такие бешеные бабки за то, чтоб тебя сожрали?

– Кстати, о бабках… Слышь, Геныч, я-то на этом сафари совершенно левый чел, поэтому мне как-то надо компенсировать затраты.

– Кому? – он в удивлении округляет глаза.

– Да кому, блядь… Горскому! Он же спонсор?

– Ну да… а на хера?

– Геныч, вот скажи, ты сейчас реально не понимаешь?

– Ну-у… да не, понял я всё. Только не понял, а как ты ему собираешься компенсировать?

– Да как – через тебя.

– Меня?.. А, ну так-то… – Геныч задумчиво потирает лоб. – Не-не, Вадюх, вообще не вариант. Ну сам посуди, оно ему надо – вникать в такие тонкие нюансы? Гор ведь ни сном ни духом, что тёща соскочила с сафари, а с ней у нас был бы полный комплект. Так что, если тебе эти бабки жгут карман, то лучше отдай своей Александрии, а она пусть сама решает – возвращать их Гору или там на трусишки-чулочки потратить. Поверь мне, Вадюх, так будет лучше. А на хрена мужику нервы мотать, он и так пострадавший.

– Сочувствуешь ему?

– Да я вам обоим сочувствую. Александрия – тот ещё подарочек! Ток без обид, да? Так-то я к ней уже привык, считай, сеструха… но мне проще, я же не герой её романа. А тебе, Вадюх, удачи и терпения.

– Геныч, а что там на самом деле в загсе случилось, почему Сашка вдруг отказалась выходить за Гора?

– Кто-о? Так это ж… – Геныч вдруг осекается под моим взглядом и округляет глаза. – А-а… в смысле, Александрия?.. Ну, почему-почему… потому что… не судьба.

– Геныч, что ты мутишь? Ты можешь мне нормально рассказать, как было?

– Да какие мутки? Я и говорю, как есть – не судьба ей с Гором, она же в этот загс, как на эшафот плелась… зато обратно, знаешь, как стартанула?

– Почему?!

– Да по херУ! – разошёлся Геныч. – Чего не понятно-то? Ей задали конкретный вопрос: хочешь ты, Александрия, стать женой Гора? А она – нет, говорит, не хочу! И как втопила к выходу!.. И чего только приходила, спрашивается?.. А я цветы красивые купил…

– Думаешь, она не хотела за него замуж?

– Пиздец у тебя логика! А ты сам-то как думаешь? Кто хотел – тот уже замужем! Так понятно? И вообще, ты, может, ни хрена не замечаешь, а я-то вижу, как твоя рыжуха за тобой подсекает. И ведь жалит тебя, зараза, а сама пасёт втихаря, а в глаза-ах… тоска лютая. Вот это, Вадюх, я называю – судьба! А что кусается… так у змей работа такая, а если она яд не выплеснет, то загнётся от интоксикации. Ты это… главное, не сдавайся, братуха. И, если уж откровенно, то с Айкой было куда сложнее. Ты-то хоть знаешь, за что страдаешь… а Кирюха? Он же святой малый!

– Так ведь и Айка у нас особенная…

– Да знаю я, – вздыхает Геныч и, наклонившись, поднимает с травы почти опустевшую бутылку. – У меня тут тост созрел. Давай-ка за то, чтобы жаркое африканское солнце растопило сердца наших прекрасных, засидевшихся в девках Скрипок. Чтобы Александрия вернулась домой с пылким желанием вернуть себе твою фамилию, а наша любимая тёщенька навечно обрела большое сицилийское счастье!

– Аминь!