Глава 68

Александрина

Утро наступает быстро и громко:

– Ну, Генка, х-хватит уже дурачиться, собирайся! – строго командует Стешка. – Или ты так и будешь х-ходить в одних трусах?

– В двух мне жарко, а без трусов как-то несолидно, – гудит он.

Я усмехаюсь и, не открывая глаз, прислушиваюсь к своим ощущениям. Тесно… жарко… и хочется мурчать и тереться о того, кто так горячо и опасно прижимается ко мне сзади. А ведь я давно успела забыть, каково это – просыпаться в ЕГО объятиях. Когда-то каждое моё утро было наполнено счастьем. Неужели это останется только в воспоминаниях? И даже если допустить, что мы снова сможем быть вместе, вернётся ли то упоительное состояние восторга? Или оно навсегда будет отравлено предательством?..

Хочу ли я быть с Вадимом? Такой короткий и простой вопрос, а у меня всё так долго и сложно, что уложить все чувства и эмоции в однозначный ответ невозможно. Столько лет я говорила себе «нет, ни за что, ненавижу!», и в тоже время хотела его больше всего на свете, если не сказать больше – это превратилось в мою безумную мечту.

Но проблема в том, что теперь, когда я, казалось бы, всё для себя решила, мне очень страшно признать это вслух. Боюсь, что дав шанс Вадьке, мне будет сложно простить себя за эту слабость. И я не понимаю, как с этим быть, и поделиться не с кем – ни Стешка, ни Инесса меня уже не поймут, разве что у виска покрутят. А больше всего я боюсь, что Вадим сдастся… ведь однажды он уже позволил мне уйти.

Стараясь не шевелиться, я прислушиваюсь к его ровному дыханию, а в моём животе, прямо под его ладонью, очумевшие бабочки исполняют ритуальные пляски. Никуда больше не хочу ехать, пусть убираются ко всем чертям и забудут про нас двоих хотя бы на один день. Но Стешка, не подозревающая о том, какие коварные мысли бродят в моей голове, уже принимается меня тормошить:

– Сашок, п-подъём, иначе мы сегодня ничего не успеем.

Ну, блин! Я зарываюсь лицом в подушку и надеюсь поймать ещё несколько минут блаженства. Но разве ж она отстанет?

– Подъём, я сказала!

Тиранка! Тиранша… тираниха… тьфу ты! Короче, коза приставучая!

А по ту сторону палатки раздаётся голос Германовны:

– Двадцать один, двадцать два… Жопу подними, ломаешься, как пряник с повидлом!

Похоже, у бедняги Жорика в самом разгаре утренняя зарядка.

– Двадцать четыре, – отсчитывает Инесса.

– Пиять! – возмущается Жора.

– Ух ты, Пифагор! Ладно, пусть будет двадцать пять.

– Сэм! – негодует Жорик.

– Так, ты мне тут не языком болтай, а отжимайся давай.

– Биляд! – тихо ворчит грек под ехидное хихиканье Германовны.

А совсем близко от меня недовольно рычит Геныч:

– Грёбаная духота, у меня даже глаза вспотели.

– Так очки сними, – психует Стешка. – И вообще, надень штаны и выйди уже из п-палатки.

– Не хочу, там холодно… и я требую супружеский долг!

– Ты совсем, что ли?

– Не, ну я ж не говорю, что прям здесь, мы можем в кустики прогуляться, – оглушительно шепчет Геныч, а тело Вадика начинает подрагивать от смеха. Тоже проснулся, и не удивительно – от такого шепота весь лагерь наверняка подорвался.

– Ага, иди п-прогугуляйся, – шипит Стешка. – Как раз в тех кустиках вчерашний лев п-поджидает, вот он тебе и отдаст должок.

– Ты злобный, шипастый Персик.

– А у тебя одни п-пошлости на уме.

– Это какие такие пошлости?! Да сексу своей жизнью обязан! Вот увидишь, наши дети мне ещё не раз спасибо скажут. Ой, да всё, не шипи, иду я, иду! Э, Вадюх, – кровать под нами вздрагивает. Похоже, этот буйвол рубанул по ней пинком. – Слышь, братан, хорош там прижиматься, а то я нервничаю. Пойдём лучше по Африке прошвырнёмся.

– Му-гу, – сонно отзывается Вадик и, коснувшись губами моего плеча, на удивление, резво выбирается из постели. – Доброе утро.

Недоброе!

– Подъём, Александрия, петухи уже пропели! – трубит Геныч, прежде чем покинуть палатку.

Приоткрыв один глаз, я наблюдаю как они с Вадькой, пригнувшись, выбираются наружу, а навстречу им Инесса с мундштуком в зубах и с прибаутками:

– Петухи кричат – проснулись, ебаря идут – согнулись.

Я хрюкаю от смеха, а Стешка горестно вздыхает и, набрав в грудь воздуха, громко рявкает:

– Так, народ, сегодня у нас день культуры речи! – она бросает быстрый взгляд на вошедшую в палатку Германовну и отважно добавляет: – Это касается всех и, п-пожалуйста, без возражений!

– Да-а, – доносится придушенное согласие Жорика. Похоже, уморила его зарядка.

– Замечательное предложение, – улыбается Инесса. – Я всегда уважала культуру.

А я нащупываю мобильник и, взглянув на экран, охаю – шесть утра! Я же, считай, не спала!

– Стеш, вот нафига нам вставать в такую рань? – хнычу я, выбираясь из постели.

– Потому что п-по-хорошему на Серенгети нужно потратить дня три, чтобы ничего не п-пропустить, а у нас только один день остался.

– И слава богу! – я взываю к потолку. – Если мы ещё хотя бы на полдня здесь задержимся, я с голоду помру. Не могу больше смотреть на ту отраву, которой они нас здесь пичкают. Я есть хочу… и спать!

Инесса, вся уже при параде, поглядывает на меня с насмешкой, а Стешка, как на врага.

– Сашка, какая же ты п-противная рыжая жопа!

– О, культура речи попёрла!

– А ну бегом вставай! – Стефания топает ножкой и запускает в меня полотенцем.

М-м-м!