Глава 8

В жизни ничего наверстать невозможно – эту истину каждый должен усвоить как можно раньше. (Карл Раймунд Поппер) Я смотрю в глаза той, что чуть не умерла во дворце; той, что чуть не убил своими лапами; той, что хочу до безумия и, да, той, что люблю – даже если она меня ненавидит. Теперь она – воплощение пережитого ужаса, отпечатавшегося на её теле. Моя забота – стереть все следы с её кожи и с её души. Но как это сделать, если эта дикая кошка не подпускает меня к себе, готовая драться за свою свободу? Из всех наставлений отца сейчас помню лишь одно: «Если женщину любишь – найдешь путь к её сердцу». Как? Она – словно кролик с иголками: снаружи мягкая и податливая, но каждый день ждешь её колючек, которые ранят, как стрелы, и пронзают, как мечи. – Давай вернемся. Домой. К тебе. Я хочу посмотреть на твой дом, – его слова остановили её на краю необдуманной речи. Она открыла свои бездонные, черные глаза, в которых и так не было света, а теперь поселилась ещё и тоска. – Не надо. Если тебе тяжело – плачь, – его руки прижали её, гладили по спине, по волосам, а её тело била дрожь. – Если не хочешь, можем вернуться к нам. Я не настаиваю. – Если можно… я хотела бы вернуться домой, – её тихий голос низверг его в бездну отчаяния. Его поцелуй в висок пытался успокоить, а руки, прижимая её голову к груди, искали опоры. – Хорошо, – он согласен был на всё. Только не на этот взгляд, разрывающий душу. Дарая стояла там, где убила своих палачей. Как это было – уже не помнила, но кровь осталась здесь, на стенах. Под ногами хрустели остатки потолка, а воздух пропитала вонь разложения. Позади осторожно следовал дракон, поддерживая её под локоть. Он смотрел на неё как на безумную, как на ребёнка, который вот-вот совершит нечто необратимое. – Остановись, – его голос эхом прокатился у неё над головой, вспугнул птиц и поднял пыль с руин. – Передохни. Когда Дарая рухнула ему в руки, он не понял, что происходит. В беспамятстве она кричала, изгибалась от боли, сотрясавшей её тело, стонала. В уголках рта выступила пена, губа была прокушена, кулаки сжаты. Дерик держал её и убаюкивал, как ребенка, пытаясь своим прикосновением смягчить боль. Когда она затихла, он вгляделся в лицо: бескровное, с закрытыми глазами, подрагивающими ресницами и каплей крови на губах. – Милая моя, сколько же горя мы тебе принесли… – теперь кричал он, сжимая её в объятиях так, словно хотел защитить от всего мира. – Простишь ли ты меня? Смогу ли простить себя?