Глава 18

Я положил трубку телефона после разговора с одним из польских партнеров, обдумывая предложение Изгоя начать сотрудничество именно с этой компанией, в случае если очередная сделка с немцами всё же не состоится. Судя по словам их генерального директора, разработкой создания синтетической крови занимались не только фрицы. И, как намекнул в утреннем разговоре Вольский, поляки неплохо продвинулись в этом направлении.

Улыбнулся, услышав звук сообщения, и провёл пальцами по экрану, открывая смску:

«Я соскучилась!»

Всего два слова, от которых по позвоночнику вниз жар заструился и дёсны печь начало, потому что для нас в этих двух словах было больше смысла, чем у многих в десяти страницах текста. Её «я соскучилась» – это сатанинская смесь «я хочу тебя», «я люблю тебя», «ты мне нужен» и «трахни меня прямо сейчас!».

Дьявольский коктейль, от которого лёгкие воспламеняются синим пламенем, и я стискиваю челюсти до боли, выдыхая сквозь зубы обжигающий нёбо воздух. Молниеносная реакция на всё, что связано с её именем, с только нашими с ней словами. С учетом того, что мы столько времени проторчали в Лондоне, послав к чертям все дела, чтобы растворяться друг в друге перед прилетом сюда, Марианне приходилось ездить в свой фонд последние дни и оставаться там едва ли не до самого утра, и только тогда я понял, как много могут значить слова. То, к чему я всегда относился с неким презрением. Потому что для мужчины слова – это, скорее, фон, антураж, который он придаёт своим поступкам. Некоторые женщины зацикливаются именно на них, жадно впитывая в себя все оттенки этого фона, добиваясь того, что глаза перестают воспринимать основную мысль всей композиции. Другие научились закрывать глаза, приглушая яркие тона слов, и концентрируясь на самом главном – на действиях.

Но всё это имеет значение, когда между вами нет грёбаного расстояния. Когда не остается ничего другого, кроме как ждать слов. Неважно каких, неважно о чём. Иногда вы даже не вчитываетесь в их смысл. Просто потому что слышите в своей голове интонацию, с которой она писала их вам. Видите, прикрыв глаза, как прикусывала губу, краснея, пока набирала ответ на ваши провокационные приказы прислать посреди совещания с инвесторами фонда фотографию своих трусиков. Вы слышите, как сбивается в этот момент её дыхание, как она тихо извиняется, оставляя за столом недоумённо глядящих ей вслед престарелых богачей, решивших от скуки или же во имя своей деловой репутации участвовать в благотворительности, а, может, с целью отмыть пару-другую сотен тысяч долларов. Если хорошо сосредоточиться, то можно даже услышать звук цокающих по мрамору шпилек, когда она скрывается за дверями туалета, чтобы исполнить ваш приказ, довести себя до крайней точки…и остановиться, не смея ослушаться.

«– Терпи, малыш. Всего несколько часов.

– Хочешь, чтобы я извелась за это время?

– Да! Хочу, чтобы извивалась, сидя в своих мокрых трусиках на своем кресле и глядя на эти лощёные морды перед собой, представляя вместо них, как я беру тебя у окна. Чтобы слушала их монотонные вопросы и вспоминала, как я впечатываю тебя в стекло, вдираясь сзади. Ты замечала, какой красивый вид открывается из твоего офиса, малыш?

– Изверг! Боже, Ник, какой же ты изверг.

– Ненасытный, маленькая. Твой ненасытный изверг».

И откидываться на спинку стула, стараясь успокоиться и выдыхая тот самый раскалённый газ из легких, чтобы дождаться её прихода…или сорваться самому и поехать в офис, чтобы, утащив её в смежный кабинет, остервенело и молча трахать во время очередного совещания.

– Пап, – Ками просунула голову в мой кабинет и ослепительно улыбнулась, а я снова неосознанно затаил дыхание, увидев отражение этой улыбки на дне её глаз, – ты Сэми не видел? Он оставил телефон дома и исчез куда-то.

Отрицательно киваю головой, думая о том, что ребенок со сверхспособностями – это самый страшный кошмар любого родителя. Особенно если решил взбунтоваться и молча исчезнуть.

Я понятия не имею, каким был отцом, но предполагаю, что всё же отношение дочери и младшего сына ко мне были построены на чём-то большем, чем просто уважение. Ярик по-прежнему не отрывался от меня ни на минуту, заставив научиться играть во все игры, которые знал сам. Более того, иногда я ловил себя на мысли, что пытаюсь придумать нечто новое, нечто, во что мы с ним ещё не играли, предвкушая, как расширятся от изумления и восторга его глаза и как вцепится в мою шею своими тонкими ручонками. Безоговорочная любовь, настолько обезоруживающая, что иногда я ощущал, как хитрый мальчик превращал меня в свою большую живую игрушку. Ощущал и ни черта не мог сделать. Да и не хотел.

Камилла же в силу своего возраста, конечно, была куда спокойнее. Хотя, как рассказывала мне Марианна, и сама дочь, ещё будучи совсем малышкой, вертела Ником, как угодно. Да-да, я мысленно в таких случаях разграничивал себя и того Ника, стараясь самому себе и их матери показать, что в наших с девочкой отношениях главным оставался я. Ага…а потом холодел от ужаса, глядя, как лихо она мчится на Люцифере, перепрыгивая через высокие заборы и заливисто смеясь. Чувствовал, как холодный пот градом по спине катится, и пытался понять, какого хрена вообще разрешил ей сесть на этого зверя! Как выяснилось, маленькая манипуляторша еще совсем крошкой часто посещала со мной советы Братства. И если поначалу я удивлялся собственной беспечности, тому, что так необдуманно подвергал своего же ребенка такому риску, то со временем начал понимать себя прошлого. Просто этой девочке нельзя было отказать. Она получала всё, что хотела, вне зависимости ни от чего. И если ты сумел отказать ей в чём-то трижды, от чего грудь едва ли не колесом раздувалась и сознание гордость самим собой заполняла, то совсем скоро ты наблюдал картину, как эта наглая особа просто брала или делала всё, что хотела, отлично понимая свою безнаказанность. Дьявол, я впервые себя ощутил настолько слабым с этим бесенком с обманчиво кротким взглядом и светлыми локонами.

«– Твоя дочь, Ник, смирись с этим. Ты сам сделал из неё принцессу, которая не знает слова «нет».

– Значит, пришла пора узнать.

– Ну-ну, – тихий смех Марианны, заставляющий недовольно прищуриться, – вот сам и скажешь ей об этом.

– Скажу. И вообще переведу на хрен её из этого колледжа. Ты видела её соцсети?

– О, Мокану, я даже не сомневаюсь, что ты их подробно изучил.

– Изучил! Да! На половине фотографий в обнимку с каким-то молокососами!

– Ник, они же дети. Ты не доверяешь собственной дочери? Ты же так хорошо узнал её за это время.

– Я не доверяю всем этим ублюдкам вокруг неё. Мне каждого из них придушить хочется за то, что дышать смеют рядом с ней одним воздухом.

Снова смеется и кладёт голову на мою грудь, а я обвожу пальцами хрупкие позвонки на тонкой спине, успокаиваясь от прикосновений к бархату её кожи.

– Ну хорошо. А куда ты отправишь её? В каком колледже не будет парней?

– Я тут видел в интернете рекламу одного очень даже интересного института благородных девиц, малыш…

Её плечи начинают трястись от смеха, и эта чертовка вскидывает голову кверху и впивается смеющимися губами в мой рот, заставляя забыть обо всём в этот момент».

Да, я ревновал свою дочь. Осознание этого оказалось настолько ошеломительным, что я поначалу отказывался верить в подобное. Потому что казалось бредом испытывать подобные чувства к собственному ребенку…да ещё которого знаешь всего пару недель. Не знаю настоящих причин…Не скажу, что не задумывался об этом. Возможно, что-то внутри меня, то, что не подчинялось разуму, который можно стереть. То, что осталось где-то на дне души, в сердце. Оно оживало при взгляде на детей, при звуках их голоса. Возможно, это и есть инстинкт отца. А, возможно, инстинкт отца как раз в желании убить очередного урода, голос которого я отчётливо слышал, проходя мимо её комнаты. Врывался туда и заставал дочь перед скайпом, хохочущую над шуткой какого-то парня по ту сторону монитора, и тут же остывал, стараясь избавиться от навязчивой мысли, что совсем скоро каникулы закончатся, и она вернется на учёбу в Лондон.

Правда тут же напоминал себе, что вместе с ней туда отправится и Сэми. То, что он с особым трепетом относился и к сестре, и к брату, видно было невооружённым взглядом. Смятение на лице Ярослава было настолько читабельным, когда он отчаянно смотрел то на меня, то на Самуила, выбирая, кого утянуть в свою комнату для игры в приставку. И внутренний голос мерзко подсказывал – пока младший выбирает меня, только потому что всё ещё боится снова потерять, пройдёт немного времени, и приоритет будет отдан Сэми.

Именно благодаря Самуилу, я иногда чувствовал себя лишним в своей же семье. В семье, в которую меня без вопросов и с распростёртыми объятиями приняли остальные три члена, Сэм упорно продолжал всем своим видом показывать, что я в ней пятое колесо, да ещё и, по ходу, сдувшееся.

Дьявол, мне иногда даже становилось неуютно, когда я вдруг понял, что Сэми не просто играет роль старшего брата, он будто старается заменить им меня. Им и Марианне. Я не видел более трепетного отношения сына к матери за всю свою жизнь. То, как он угадывал каждое её желание за секунду до того, как она его озвучит. То, как ловил каждое её слово. Где бы мы ни были, кто бы ни был рядом с нами, внимание Самуила было приковано к его матери и ко мне. Я не сразу пойму, что так выражалась его любовь к ней. И именно так, бл**ь, выражалось недоверие этого юного ублюдка ко мне, оказывается! Он словно постоянно был настороже. Постоянно держал палец на курке, напряжённый и готовый выстрелить в любую секунду.

И я, мать его, не имел ни малейшего представления, что с этим делать! Как на хрен выбить этот долбаный пистолет из его рук! Вы слышали излюбленный совет психологов «разговаривать»? Разговаривать всегда и со всеми, и только так вы сможете решить все свои проблемы. Так вот…пусть они засунут свои грёбаные советы в свои задницы! И поглубже! Потому что есть случаи, когда с детьми нужно не разговаривать, а наподдать ремня. Хорошего такого, отцовского ремня, чтобы скулил, прося прощение за дерзость. Дерзость, которую он периодически сменял на полное игнорирование. Что меня останавливало? То, что с ним не прокатила бы агрессия. Ни за что. Змеёныш был не просто моим сыном. Он был другой версией меня. Возможно, немного более хладнокровной, но источающей почти такую же ненависть к отцу, которую когда-то источал я. Я её вонь за километры чуял. Видел на дне его глаз. Там же, где у двоих младших плескалась настолько абсолютная любовь ко мне, что становилось трудно дышать.

Но тех детей я всё же не знал, а этого…мне казалось, Самуила я могу прочитать с закрытыми глазами. Стоит только окунуться в себя самого пять сотен лет назад, когда ещё ребенком скитался по лесам с одной только целью – найти и похоронить отца. Нет, он не мечтал о моей смерти, мне, по крайней мере, так казалось. Впрочем, об этом поведала и Камилла. Как и о том, что их мать до последнего не верила в неё. Запрещала даже думать об этом нашим детям, срываясь на крики, если видела в их глазах отчаяние и боль. И меня вело от этих её слов, от того, как дрожали её губы, пока она тихим шепотом рассказывала, как они с братом пытались убедить мать не срывать мои похороны, принять произошедшее и жить дальше.

«– Знаешь, папа, я не знаю, как это объяснить. Но я только тогда поняла, что можно любить мужчину, а можно им жить. Мама тебя не просто любит, она живёт тобой. И мне так стыдно, что мы с Сэми и с Владом, и Фэй просили её смириться…И я до сих пор не знаю, поняли ли они тоже, что мы просили её смириться не с твоей, а со своей смертью…Вы так много пережили. Мы все. Столько боли на наших глазах…Но, пап, если бы ты видел тогда маму…я не хочу себе такой любви, пап. Не хочу никогда».

И я не хотел бы, маленькая. Не хотел бы продолжать вот так тонуть в твоей матери, увязать в ней всё больше и больше, без возможности сделать очередной глоток кислорода. Понимать, что она и есть тот самый кислород. Но и поделать с этим ничего не мог. Отказываясь барахтаться на одном месте, я упрямо плыл навстречу тому водопаду безумия, который обещали её глаза.

Ошеломляющее откровение Камиллы ещё долго звучало тихим шёпотом в голове каждый раз, когда я смотрел на Марианну, вызывая стойкую потребность большего. До сих пор мало просто смотреть. Хочется прикасаться к ней бесконечно, слышать её крики наслаждения, чувствовать его кожей, продолжая вдыхать отравленный ею же воздух.

«– И Сэм…он тоже тебя любит, пап. Он плакал, когда…когда нам сообщили тогда…когда ищейки привезли тот прах. Он тогда так стиснул перила, что они с хрустом сломались, а потом…потом я поднялась к нему и увидела, как он рыдает, сидя на кровати и прикрыв голову руками. Просто он разучился показывать это. Свою любовь тебе.

– А почему он разучился, принцесса?

Она поднимает голову ко мне и улыбается так грустно, что эта улыбка в сердце болью отдаётся.

– А почему ты не спросишь его сам?».

Да я, чёрт меня подери, спрашивал! Я задолбался ловить его в коридорах дома или где-то на улице и пытаться поговорить с ним. Привет профессорам психологии!

Я ненавидел своё бессилие рядом с этим упёртым парнем, слишком рано возомнившим, что он достаточно взрослый, чтобы ненавидеть своего отца. И я ведь спрашивал его об этом. Я, мать его, спрашивал!

«– Откуда в тебе эта ненависть ко мне, Сэм?

Пожимает плечами, пряча руки в карманы брюк и глядя своим неизменно скучающими и осточертевшим до зубовного скрежета взглядом куда-то в сторону.

– Ты ошибаешься. Нет никакой ненависти.

– Я чувствую её. Я вижу её в твоих глазах. Просто скажи, что я, на хрен, такого криминального по-твоему сделал?

Ухмыляется, переводя взгляд на меня, и я напрягаюсь, видя в его глазах всё то же неискоренимое упрямство.

– Ненависть – слишком сильное чувство, чтобы испытывать его к кому-то вроде тебя, папа. Так что расслабься и наслаждайся своей жизнью дальше.

– Не дерзи, Самуил. Может, я многое забыл, но как подрезать длинные языки, я всё ещё помню.

– Ну вот и хорошо, – снова пожимает плечами, но всё же не сдерживается…всего мгновение, но я успеваю поймать яркий отблеск злости в светло-синих глаза, – тебе дали второй шанс, воспользуйся им по-полной. Только не требуй от меня того же. Я не настолько щедрый – разбрасываться подобными подарками.

Бросил сквозь зубы и, развернувшись, захотел уйти.

И я, бл**ь, не знаю, какие силы меня удержали от того, чтобы не сбить кулаками это наглое выражение с его лица!

– Мне плевать, нравится тебе это или нет, но я вернулся. И вернулся в свой дом к своей семье. И мне так же плевать…но тебе придётся не просто принять этот факт, но, по крайней мере, выказывать должное, мать твою, уважение собственному отцу! И если ты действительно так хорошо знаешь и помнишь меня, то должен понимать, что я добьюсь этого. Любыми способами.

Молчание, которое оглушает громче любого крика. И, не поворачиваясь и не отвечая, он с абсолютно прямой спиной выходит в ворота поместья».

Скотина! Чтоб ему…жить вечно!

***

У меня никогда не было в жизни ни абсолютного счастья, ни абсолютного спокойствия. Из тех лет, что я, конечно, помню. Иногда ловил себя на мысли, что, наверное, моё счастье как раз состояло именно в этом самом спокойствии, в своеобразном умиротворении с самим собой, со своей семьёй и женщиной. Слишком много дерьма нажрался за свою жизнь. Слишком часто играл с этой жизнью в жестокие игры, пропитанные настолько адской долей адреналина, чтобы не ценить редкие дни затишья. Затишья, которому никогда не доверял, всегда ожидая удара в спину от моей чокнутой парнёрши по играм. Готовился принять любой вызов, который кинет она, и, не задумываясь, вызывал на очередной сложный квест её. Кто кого, грёбаная сука?! С учётом того, что в последнем раунде я снова выжил, настала очередь этой твари нанести свой удар. И она, не задумываясь, сделала это. Свой коронный. Без размаха. Но такой, вашу мать, силы, что я долго ещё харкал кровью, корчась от боли на собственной могиле, пропитавшейся трупным смрадом.

Не могу сказать, что пропустил его, потому что слишком расслабился. Нееет. С этой дрянью по ту сторону ринга я научился быть начеку всегда, ожидая подлости каждое мгновение, что выгрызал у неё.

Но я и представить не мог, что, приготовившись к рукопашной, получу прямой удар в солнечное сплетение куском свинца весом в восемь грамм. А пока я буду, рухнув на колени, затыкать окровавленными пальцами дыру в груди, она хладнокровно выпустит прямо в сердце всю обойму.

И сейчас я лихорадочно пытался заткнуть обеими руками все те дыры, которые эта сука проделала во мне, но чувствовал лишь, как сквозь них просачиваются остатки разума. Не кровь. Хрен с ней с кровью. С жизнью. Меня колотило от понимания, что я схожу с ума. Нет, даже не так. От понимания, что кто-то планомерно сводит меня с ума. Не знаю, какое изощрённое удовольствие получал этот подлец, но у него получалось.

Пока слушал Марианну, пока смотрел на фотографии в её руках, на видео в ноутбуке, ощущал, как отваливается короста. Откуда-то изнутри. Из тех ран, которые, как я думал, давно уже заросли. Зарубцевались. Где-то очень глубоко. Там, где когда-то, сотни лет назад, трепыхалась душа. Там, где я похоронил её без сожаления. Заживо. Не желая терпеть ту агонию, в которую её загнал всего один выстрел. Выстрел, поразивший не мою плоть, но заставивший навсегда остановиться сердце.

– Ник…, – возможно, я услышал бы гораздо больше, чем просто свое имя, если бы мог отвести взгляд от монитора, на котором Влад стоял под руку с Анной. С. Моей. Анной.

Я потом буду анализировать и пойму, что в одном голосе Марианны в тот момент было боли столько же, сколько в тот момент было внутри меня. Но тогда…тогда я подтянул на колени ноут и включил видео, чтоб стиснуть зубы, глядя на то, как мой грёбаный брат прижимает к себе за плечи МОЮ женщину. МОЮ. Женщину. В которой когда-то умер мой ребенок. Женщину, которую я хоронил вместе с этим ребенком внутри и своей душой рядом. Все втроем в одной могиле, которую я засыпал собственными руками и в которую я поклялся когда-то вернуться сам.

– Ник, – пальцы Марианны касаются моего плеча, и я вздрагиваю от того холода, которым веет от них. Или от меня. Чёрт его знает. Мне плевать. Сейчас мне действительно плевать на всё. Я очерчиваю пальцами черты лица, застывшего на экране фото, пытаясь найти хотя бы одно доказательство её лжи.

Да, Марианна мне солгала. Это не могла быть Анна. Вот эта чужая мне женщина на мониторе. Ведь моя жена читала дневник этого идиота…они все прочитали его, и решили сыграть со мной эту шутку. Окунуть в эту агонию. Им не понять, каково это – воскрешать, возрождаться заново. Я знаю. Я, бл**ь, всего несколько месяцев назад едва не сдох, пытаясь воскреснуть. И сейчас я чувствовал то же самое. Тот же огонь, который пожирал внутренности, заставив стирать до крошева зубы, потому что ни одного, мать её отличия! Ни одного. Да, это была Анна. Не бедная немая девушка в мешковатом изношенном платье и с растрепанными волосами, которые я обожал пропускать сквозь пальцы. Но всё же…она. Сейчас я смотрел на ухоженную вампиршу в изысканном наряде и со счастливой улыбкой на губах. Но по-прежнему нереально красивая. Идеальная настолько, что хочется протереть глаза, чтобы унять боль от этой красоты.

– Как? Как…будь он проклят?!

Я задаю вопросы, но не слышу ни одного слова в ответ. Не слышу из-за шума в голове. Мне кажется, он заглушает звук собственных мыслей.

Почему она с ним? Та, которую я любил? Почему улыбается ему? Как она смеет смотреть на него этими глазами? Глазами, которые я сам…САМ навсегда закрыл, захлёбываясь рыданиями по ней?

Я не понял, когда Марианна вышла из моей комнаты. Я не знал, сколько времени просидел, щелкая на клавиатуру, перематывая кадры. Пришёл в себя, когда сквозь тёмные шторы стали пробиваться лучи солнца.

А вечером этого же дня в нашем доме был приём, на котором я лицом к лицу столкнулся с кошмаром, когда-то казавшимся чудесным сном.

Знаете, что действительно страшно в кошмарах? То, что они имеют свойство сбываться. Разломанные на части мечты иногда лучше не склеивать, иначе рискуете содрогнуться от ужаса, глядя на то, что получилось.

– Ник, – Влад протягивает руку, уверенно сжимая за талию Анну, и, прищурив глаза, смотрит на меня. Ожидает моей реакции и в то же время показывает, кому она принадлежит.

Проигнорировать его жест, судорожно сглатывая образовавшийся в горле ком при взгляде на его ладонь на её теле. Поднять взгляд и тут же полететь в пропасть, столкнувшись с жалостью в её глазах. С, чёрт бы её побрал, долбаной жалостью! На какое-то мгновение вокруг исчезли абсолютно все. И наш особняк, и шум голосов вокруг нас, и Влад рядом с ней, как и Марианна позади меня. Только я и она. Посреди заснеженного леса, она широко улыбается, кружась, воздев руки кверху и ловя пальцами и открытым ртом большие пушистые снежинки, оседающие на её волосах и ресницах. Бросается ко мне на шею, толкая в снег и усаживаясь сверху, а я тут же переворачиваю её на спину, подминая под себя и впиваясь в губы поцелуем.

Отпустить её сознание и смотреть, как она пошатнется, приходя в себя, но, подхваченная рукой Влада, устоит, обхватив ладонью голову. Поднимает ко мне изумлённое лицо, а на нём не боль, нет…На нём, бл**ь, и толики той боли нет, которая меня изнутри острыми когтями раздирает. На нём недоумение и непонимание. Перехватить снова её взгляд, удерживая…и быстрыми кадрами, зная, что они…все они рядом с нами, поймут, ЧТО я сейчас делаю…Кадрами вся наша жизнь. Всё то, что я старался забыть то время, что жил после тебя, девочка, а тебе плевать. Плевааааать! Ты смотришь на это всё отрешённым взглядом, впав в транс, но не испытывая и крохи той агонии, в которую меня погружают эти воспоминания.

Крупным планом твоя жизнь со мной и смерть. Наша общая смерть. Калейдоскопом событий, от которых ты вздрагиваешь и вскрикиваешь, хватаясь за мою руку и глядя мимо меня. В наше общее прошлое. Смотри его, не отрываясь. Глотай это послевкусие моей боли.

Очнуться от мощного удара в челюсть и не, успев сообразить, что произошло, оказаться в углу под лестницей прижатым к стене. Влад скалится, сжимая мою шею руками и всё сильнее сдавливая пальцы.

– Ты что, сукин сын, творишь? Это моя жена, ублюдок.

Ещё один замах, но я успеваю перехватить его кулак и, зарычав, откинуть в сторону брата.

– Она. Моя. Женщина. Я не знаю, зачем ты сделал это, Воронов…

Утянув его снова под лестницу, схватить за воротник рубашки, думая о том, что способен вырвать ему кадык одним движением руки, и он тоже знает это. Знает, но не тушуется, подонок.

– Нашёл верный способ причинить мне боль? Сам догадался или кто-то подсказал, а, Влад? Твоя дочь? Привёз её, чтобы насолить неугодному братцу?

Усмехнулся, и в этом движении губ нет веселья, но тонна презрения, на которое Зверь вскидывается очередным злым рычанием.

– Это ты, неугодный братец, её мне привёз. И только поэтому я тебе сейчас не вырву сердце за то, что ты сделал. За это…и за то, что твоя женщина мне этого никогда не простит. Каким бы куском дерьма ты ни был! – склонился ко мне, демонстрируя клыки, по его лицу серой сеткой вздуваются вены, и я его ярость телом ощущаю, с готовностью позволяя ему вдыхать свою в ответ, – По-настоящему ТВОЯ ЖЕНЩИНА! Пошли в твой кабинет, ублюдок. Там и выскажешь свои претензии.

– Мне и тут удобно, – не хочу никуда идти. Убить его хочу. Прямо здесь и сейчас. Своими руками голову оторвать и смотреть, как валится мешком с костями к моим ногам, – боишься испортить репутацию короля, Воронов?

Тихим рычанием, приблизившись так близко, что я начинаю задыхаться от запаха Анны на его теле.

– Нет, придурок. Не хочу увидеть, как пытается не рассыпаться на части от боли моя дочь!

Наверное, если бы он снова ударил меня, эффект был бы куда меньше, чем от этих слов. Словно не словами, а плетью по спине. И до мяса.

Оттолкнуть его от себя, чтобы выглянуть в зал и рвано выдохнуть воздух, глядя на неестественно прямую спину Марианны, с такой же неестественной приклеенной улыбкой встречающую гостей.

Хотел шагнуть к ней, но услышал сзади тихий голос:

– Потом, Мокану. Сначала мы поговорим.

Следуя за ним, напоследок оглянуться назад, ощутив себя последней мразью на свете, когда увидел, как старший сын подошёл к Марианне и, ободряюще улыбнувшись, пальцами провёл по её губам, дорисовывая улыбку. Потом обнял её, прижимая к себе и повернул голову в нашу сторону. Иии…он солгал мне при последнем разговоре. Потому что я едва не споткнулся, пошатнувшись от волны той ненависти, которая бесновалась в его глазах сейчас.