Глава 17

Я волновался. Я, мать вашу, волновался так, как не волновался никогда за всю свою жизнь. При мысли о том, что через какой-нибудь час я сойду с самолёта и увижу своих детей, у меня начинали трястись руки. И тогда я улыбался Марианне и прятал их в карман, чтобы скрыть эту слабость. Она смеялась и говорила, что у меня такой вид, будто меня на аудиенцию пригласил Папа Римский…Да, ради Папы я бы даже рубашку свою менять не стал, а сегодня утром я долго стоял перед открытой дверью гардероба и думал о том, что мне надеть. Пока не психанул и не решил, что любая одежда, висящая тут, всё равно одежда того отца, которого они знают и любят. Да, Марианна рассказывала, что любят и скучают. И, дьявол! Если ей я чертовски не хотел напоминать Ника из прошлого и меня приводила в бешенство одна только одна мысль о том, что она, как бы это ни скрывала, подсознательно всё равно сравнивает нас, то им…своим детям я хотел казаться, как минимум, не хуже его.

Я изучал детей с того момента, как узнал об их существовании. Хотя, если быть честным, с того момента, как смог уложить этот факт в своей голове, окончательно свыкнуться с ним, что оказалось не так уж и легко. Только не в том случае, когда только пару недель назад ты думал лишь о том, как сожрать очередную крысу или бродячего пса и суметь оторвать свою задницу от мерзлой земли, на которой валялся живым трупом…а уже сейчас тебе всунули в руки фотографии троих детей и стали утверждать, что они.

Это состояние…я не знаю, как объяснить. Во мне не вспыхнуло какой-то безоговорочной любви к ним. Ни сразу, ни когда я уже привык к звучанию их имён в своих мыслях и своим голосом. Да, оставаясь один, я иногда произносил вслух их имена, стараясь сделать это наиболее естественно. Что я чувствовал, глядя на их фотографии? Страх и, мать её, ответственность. Неподъёмную, грёбаную ответственность, которая вдруг опустилась на плечи с четким осознанием того, что эти дети – моя кровь и плоть. И теперь, чего бы мне это ни стоило, я должен защищать и заботиться о них.

Даже если до последнего меня колотило от суеверного страха не понравиться или разочаровать.

Всё оказалось совершенно не так, как я себе представлял. Всё оказалось…гораздо хуже. Я не знаю, чего я ожидал конкретно. Возможно, той же отчужденности, которую проявила Марианна…Возможно, некой холодности с учётом того, что они все втроем, знали, что я их не помнил…Но точно не того, что на меня накинутся с криками «Папа» и начнут целовать в щёки.

Спустившись с трапа в России, мы поехали в свой особняк на машине. И, когда вышли из неё и направились по ухоженной дорожке к крыльцу шикарного здания, Марианна обхватила мою руку своей теплой ладонью и, повернувшись ко мне, ободряюще улыбнулась. Я думаю, она уже знала, что произойдет в следующее мгновение, потому что моя жена вдруг резко остановилась и стиснула мои пальцы. А уже через секунду дверь дома открылась, и оттуда выбежал темноволосый мальчик на вид лет десяти – одиннадцати…Большего я рассмотреть не успел. Он бесцеремонно кинулся мне на шею, что-то приговаривая и крепко стискивая тонкими ручками мои плечи. А я стоял, ошарашенный, раскинув в стороны руки и растерянно смотрел на Марианну, которая даже не думала помогать мне. Просто стояла и улыбалась, сложив руки на груди и с невероятной теплотой глядя на сына.

Не знаю, почему, но я решил, что самое правильное – сомкнуть руки вокруг тела ребенка и прижать его к себе. И когда я сделал это, он заметно расслабился в моих объятиях, как расслабилась и его мать, стоя напротив меня. Мне казалось, я её напряжение кожей чувствовал.

– Яр, позволь папе отдышаться, ты же задушишь его.

Она всё же решила вмешаться.

Мальчик засмеялся, отстранившись от меня, и повернул к ней голову:

– Он такой большой, мне его не задушить. Привет, мам!

– Ну вот, наконец, вспомнил, что и мама у тебя есть? – она улыбнулась ему, и Ярик так же неожиданно слетел с меня вниз и бросился к ней за поцелуем.

«Спасибо, малыш». Мысленно, успев поймать её тихую улыбку.

«Будешь должен, Мокану». Покрывает поцелуями щёки ребенка, прижимая его ладони к своим щекам, а меня начинает пошатывать от той нежности, что сейчас искрится между ними. Я никогда не думал, что так бывает.

Казалось, если протянуть руку, то можно коснуться светящегося этой самой нежностью и такой невероятной любовью воздуха. Абсолютной. Я впервые видел абсолютную любовь настолько близко. У моей матери не было особо много времени показывать её мне. Чтобы не дать мне сдохнуть голодной смертью, она вынуждена была изображать любовь перед другими мужиками. Не могу сказать, что винил её за это. Она делала то единственное, что могла делать одинокая женщина в маленькой деревушке, чтобы прокормить своего ребенка. В какой-то мере я должен быть благодарен ей за это.

Сейчас же мне до зуда в пальцах хотелось ощутить их эмоции на своей коже, но я не рискнул нарушить эту идиллию и сделать хотя бы шаг вперед.

– Папа…Папа, – я резко вскинул голову, глядя на…сына. Дьявол! Вот к этому я точно не скоро привыкну. К тому, как они будут звать меня. Если можно свыкнуться к статусу мужа…если можно потихоньку привыкать отвечать на звонки Влада, иногда мысленно переставая называть его подонком, то быть отцом…То, о чем я не мог даже мечтать…то, к чему я не стремился и попросту, по всем законам природы потерял право иметь со своим последним человеческим вздохом.

Чёёёрт! Я дёрнулся в сторону что-то говорившего мне мальчика:

– Ками сказала, что ты нас совсем не помнишь. И еще, что если мы втроем постараемся, то обязательно сможем вернуть тебе память.

Растянул губы в нервной улыбке, не зная, что ему ответить.

«У тебя довольно необычные дети, Ник. Привыкай».

Мальчик молчал, прищурив глаза, до боли похожие на глаза его матери, и ожидая от меня какой-либо ещё реакции, и я снова беспомощно посмотрел на Марианну. Если бы сейчас передо мной стояли все демоны Ада, я бы чувствовал себя гораздо увереннее, потому что знал бы, что мне, бл**ь, с ними делать!

Но передо мной стоял всего лишь ребенок…Мой ребенок, и я понятия не имел, что ему ответить. Улыбнуться еще раз? Он меня за придурка примет. Хотя с учетом того, что мне нехило по голове прилетело…

В голове зазвучал тихий смех Марианны, и я быстро посмотрел на нее:

«Если бы у него сейчас был меч или оружие, тебе бы было гораздо легче, да, Ник?»

В точку! Именно так. Если бы он представлял опасность для меня, для неё. Но смотреть вот так? С этой откровенной радостью на лице и восторгом во взгляде?

И поэтому я сел на корточки перед ним и спросил, отмечая, насколько ребенок похож на свою мать: разлет бровей, разрез глаз, такой же нос и изгиб губ.

– А ты сильно расстроишься, если не получится?

Он нахмурился, и я с удивлением понял, что затаил дыхание в ожидании его ответа.

– Нет, – ответил так просто, быстро пожав плечами, – мы просто будем любить тебя как раньше.

Я опустил голову, чтобы сделать глубокий вдох, чтобы переждать боль, зародившуюся в районе груди. А когда он положил маленькую ладонь на моё плечо, сердце, подобно отбойному молотку, забилось о грудь, разрывая ее на части. Резко вскинул голову и встретился с его внимательным взглядом. На какое-то мгновение показалось, что этот мальчик считывает мои эмоции, словно с открытой книги.

И я не знал, какую страницу для него открыть, чтобы не увидеть вдруг разочарования от текста. Поэтому я просто встал в полный рост и, взяв его за руку, направился к дому, улыбнувшись напоследок:

– Мне кажется, пора познакомиться с твоими братом и сестрой.

Пока преодолевал эти несколько метров до входа, думал о том, что те двое, они старше него. С ними должно быть, наверняка, гораздо легче. Мне так казалось, по крайней мере. До тех пор, пока мы не вошли, и я не увидел, как вскочила с дивана девочка лет пятнадцати на вид. Она просто смотрела на меня, прижав руки к груди, в её больших сиреневых глазах застыли, словно кусочки хрусталя, прозрачные слёзы, а невероятно белые волосы спускались волнами на тонкие плечи. Моя дочь? Это моя дочь? Словно нарисованный талантливым художником портрет Анны…

Я отчетливо услышал, как она затаила дыхание, и уже через секунду её сердце колотилось настолько оглушительно, что даже я его слышал.

– Папа…, – быстрым шагом ко мне, пересекая огромную залу, и на последних шагах перешла на бег, обвивая руками торс и утыкаясь лицом в мою грудь, – папа…живой. Ты вернулся.

Поднялась на цыпочки, и я сам не понял, как невольно склонился к ней, чтобы замереть, когда она начала покрывать быстрыми поцелуями мое лицо. А я остолбенел, не смея отстраниться ни на сантиметр. Меня начало трясти от ощущения нереальности. Конечно, я видел её фотографии, я знал, насколько она похожа на неё. Но вживую…Фотографии были так далеки от её настоящего образа. Перехватил взгляд Марианны, обошедшей меня и теперь внимательно разглядывавшей нас. Медленно обнял девочку, просто потому что почувствовал, что именно этого она от меня ждёт. Они все именно этого ждут. Проявления хотя бы толики чувств. А я не мог показать им тех, настоящих, от которых сейчас сжимался желудок и появилось ощущение, будто кто-то невидимой рукой сжимает внутренности, сердце, легкие. И вот я не могу сделать даже вздоха. Просто ждать, пока этот ребенок…моя дочь, наконец, отойдет от меня на шаг, позволит втянуть в себя, наконец, кислород и попробовать избавиться от ощущения грёбаной боли в груди.

И она всё же отходит от меня на несколько шагов и, прищурившись, начинает разглядывать, будто ищет во мне перемены. А мне бы сказать ей, что эти перемены не снаружи, что они сжирают изнутри, и совсем скоро она сама поймёт, насколько острые клыки эти твари отрастили себе за прошедшие месяцы и как сильно и безжалостно могут теперь вгрызаться даже в самых родных и близких, разрывая на ошмётки любые их надежды.

Протягивает ко мне руку и сжимает мои ладони, а меня от этого простого жеста в пот бросило.

– Я соскучилась, пап. Очень соскучилась по тебе.

А я на пальцы её смотрю, длинные, тонкие, кожа такая белая, контрастом с моей смуглой. Сам не понимаю, как стискиваю их, думая о том, какая всё же у меня взрослая дочь. Девушка. Да, девушка. И во взгляде её что-то такое кроется, от чего ещё больнее сделать следующий вздох. Кажется, только попробуй, Мокану, и легкие кровоточить начнут. Не могу объяснить, что это…но это больно. Потому что вдруг захотелось, чтобы и дальше так продолжала смотреть. Потому что захотелось самому, чтобы действительно моей дочкой стала. А не просто восторженным подростком с океаном любви в больших глазах.

– Папа?

Так же, как и её брат, ждет моей реакции, а я пытаюсь ком в горле застрявший проглотить, чтобы суметь из себя хотя бы пару слов выдавить.

– Я…я многого не помню, малышка, – собственный голос чужим кажется, каким-то неправильным, сломанным, если такое вообще возможно, – но мне кажется, нельзя не любить и не скучать по такой дочери, как ты.

Она улыбается, и я чувствую, как мои губы растягиваются в такую же улыбку.

Камилла развернулась к матери и поцеловала её, прошептав что-то настолько тихо, что я не услышал, как ни напрягал слух. Всё это продолжая удерживать мои руки.

Я на некоторое время выпал из реальности. Я перестал слышать и воспринимать происходящее другими органами чувств, кроме зрения. Смотрел на них и ощущал, как в груди дыра расползается, будто настой вербы кто-то плеснул прямо в центр груди. И теперь она разъедает тот холод, который в ней столетиями царил, покрыв инеем каждую клетку. Со временем я к нему привык настолько, что сейчас его отсутствие отдавалось самой настоящей болью. Такой, что хотелось согнуться и широко открытым ртом хватать воздух в надежде хотя бы на мгновение утихомирить её. Особенно когда откуда-то сбоку снова налетел на меня младший и бесцеремонно устроился на моих руках, прижавшись к моему уху губами:

– Мама такая красивая, пап, правда?

В его голосе восхищение. То самое, с которым сын может смотреть на свою мать и только на неё. В голове кольнуло воспоминанием, как я любил перебирать волосы своей матери, расчёсывая их простым деревянным гребнем с тремя сломанными зубьями, подаренным одним из её клиентов, которых я молча провожал поздними ночами до крыльца нашего дома, чтобы самому закрыть за ними засов. А потом возвращался в её маленькую комнатку, похожую на келью и, забравшись с ногами в кровать, начинал расчёсывать её волосы. Я ненавидел каждого из этих ублюдков и мечтал стереть навсегда с неё их прикосновения, потому что дико ревновал, потому что она принадлежала мне, и никто не смел обидеть мою мать. И слёзы на её глазах были лучшим мотивом для моей ненависти к ним.

И сейчас я видел в глазах своего сына тот же самый восторг и любовь, которые ощущал когда-то сам при взгляде на Лию.

– Самая красивая, Ярослав. Самая.

Я не знаю, как это произошло, но следующую фразу мы произнесли с ним одновременно, и я оторопел, изумлённо повернув к нему голову:

– На неё можно смотреть вечно и всё равно не насмотреться.

Ребенок громко засмеялся, чем обратил внимание на себя наших женщин, но продолжил всё так же на ухо шептать мне:

– Вот! А они говорят, ты ничего не помнишь. Ты же всегда так говоришь!

Я расхохотался, спуская его на пол:

– Некоторые вещи необязательно помнить, Яр. Их достаточно видеть. Они бесспорны.

Пока Марианна распоряжалась насчёт того, чтобы нам принесли кровь, я попросил детей показать мне наш дом. И, как и в Лондоне, поражался, переходя из комнаты в комнату, насколько в этом доме ощущалось моё собственное присутствие. Даже не так. Насколько этот огромный особняк ощущался моим. Каждый штрих: от тёмных обоев и плотных тяжёлых штор до роскошных предметов мебели в классическом стиле.

Слуги, склонявшиеся в три погибели, с широкими улыбками на лицах и нездоровым желанием прикоснуться к моим рукам своими трясущимися от радости пальцами.

Мы были в комнате Камиллы, обустроенной в нежно-персиковых тонах, она вместе с постоянно комментировавшим что-то Яриком показывала мне фотографии и видео нашей семьи на своем планшете, когда меня пронзило мыслью:

– А где ваш брат, дети? Почему он не пришел…

– Попривествовать блудного отца?

Я вскинул голову, услышав этот голос, и замер, увидев в дверях молодого парня лет семнадцати. Он стоял, опершись спиной о косяк и сложив руки на груди. На его губах блуждала холодная улыбка, с которой он рассматривал моё лицо. Я перестал удивляться такому пристальному вниманию к себе после встречи с Марианной. Все, кто знал о потере мной памяти, смотрели на меня именно так – выискивая изменения в облике. Но он…Его взгляд был лишён любопытства или настороженности, как у всех остальных. Но был наполнен интересом сродни тому, с которым учёные исследуют в лаборатории очередной объект.

И, наверное, точно так же сейчас смотрел на него я. Вот только не думаю, что мне удавалось скрыть очередной шок. Да, я знал, что Самуил был похож на меня словно моя копия. Самая точная копия, какую только можно представить себе. В таких случаях принято говорить «как две капли воды». И это самое странное ощущение, которое я когда-либо испытывал. Смотреться в живое зеркало и видеть в нём отражение самого себя, но оно, как в фильмах ужасов, вместо улыбки отвечает тебе оскалом. Я медленно встал со своего места, продолжая разглядывать, отмечая про себя его спрятанные в карманах тёмно-синих джинс руки, чёрную футболку с короткими рукавами и кулон на шее в виде черного черепа с серебряными глазницами. Значит, всё это время засранец был дома и не удосужился спуститься вниз и встретить нас.

Парень продолжал молчать, склонив набок голову, а потом его интерес и вовсе иссяк, будто он сделал нужные для себя выводы, и он произнёс, по сути, не обращаясь ни к кому.

– Мама сказала, что всё готово, и вам следует спуститься вниз.

От меня не укрылся укоризненный взгляд, которым одарила его сестра, когда проходила мимо него, утягивая за собой младшего брата.

Я дождался, когда они скроются и рявкнул собравшемуся последовать за ними Сэму:

– Стой!

И он остановился. Вот только не соизволил повернуться ко мне лицом, предоставив смотреть на его напряжённую, будто каменную, спину.

– Ну здравствуй…сын!

Не знаю, почему назвал его так. Почему-то Камиллу и Ярослава не смог, а его захотелось. Хотя знаю. Мне до боли захотелось задеть его чем-нибудь. И откуда-то в сознании всплыло, что это возможно именно таким вот способом. Наверное, подсказал взгляд этот его равнодушный без малейшей толики тепла, с которым меня встречала каждая живая душа в этом доме. А возможно, я наконец впервые за всё время со своего воскрешения встретил реакцию, которую ожидал.

Ожидал каждый день, каждую минуту и не встречал ни разу. Ни у своей жены, ни у брата, ни у подчиненных, ни у детей. Реакцию, к которой привык с самого детства. А, соответственно, и знал, как вести себя при ней. В крови странный коктейль разочарования, потому что меньше всего хотелось получить её от него. Но и в то же время какого-то удовлетворения. Это Зверь внутри предвкушает противостояние, к которому привык, и которого его упорно лишали эти месяцы.

Наверное, это первый признак моего безумия, но я даже обрадовался такой встрече с его стороны. Вот этого я и ожидал. Вот это была моя стихия. Презрение, равнодушие, злость. То, к чему я привык, то, с чем умел справляться. В отличие от обезоруживающего восхищения и любви.

Он продолжает молча стоять передо мной, и я закрываю глаза, позволяя своему сознанию пересечь расстояние, разделяющее нас и проникнуть в его голову…вот только натыкаюсь на нечто, похожее на непробиваемую стену. Что за чертовщина?! Слышу тихий смех и тут же вскидываю голову вверх, ощущая ответные точечные удары прямо в виски. Изнутри. Вот же сукин сын! Решил показать, что не уступает в силе?

Поворачивается ко мне и с широкой улыбкой, напоминающей, скорее, оскал, цедит сквозь зубы.

– Добро пожаловать домой…папа!

Сказал и, не дождавшись ответа, развернулся на пятках и последовал в противоположную от лестницы сторону. Что ж…хорошо. Это действительно отлично, Мокану. Ты боялся не справиться с той волной любви, которую на тебя обрушила твоя семья? Теперь у тебя есть, как минимум, одна причина в полной мере ощутить себя в своей стезе. Кажется, твой старшенький не только унаследовал твою внешность, но, что больше всего удручало, твой долбаный невыносимый характер.

***

Я держал на руках спящего Ярика, вдыхая запах его волос и улыбаясь размеренному дыханию. За эти две недели, что провел рядом с ним, стало настолько естественным укладывать его самому и лежать с ним по нескольку часов, целуя одними губами нежные темные волосы на макушке и боясь даже пошевелиться. Он чувствовал, когда я отходил от него, и, проснувшись, в панике искал меня по всему дому.

Марианна предположила, что это из-за страха снова потерять меня, и я действительно видел этот страх на дне его глаз каждый раз, когда ложился на его кровать, задирая не помещающиеся на его постели ноги на стену. И еще с полчаса пытался успокоить его, объясняя, что нельзя смеяться над отцом, которого боится всё грёбаное Братство, так громко. Ведь наши враги могут быть где угодно и услышать этот совершенно непочтительный в адрес короля европейского клана смех.

И только после того, как я убеждался в том, что ребенок уснул, я, наконец, мог позволить себе добраться до блюда, которого ждал эти несколько часов. До блюда, при виде которого начинало печь дёсны и выделялись слюни, а в голове одна за другой вспыхивали такие картины, что приходилось едва ли не подушкой прикрываться, чтобы скрыть эрекцию. А она этим пользовалась. Марианна. Эта женщина носила самые скромные наряды так, будто на ней не было ничего, кроме нижнего белья. Неважно, в чём она была – шерстяное платье до колен или костюм для верховой езды, я сатанел от одного взгляда на её обтянутые тканью бёдра или выглядывавшую из декольте полоску груди.

И…Дьявол, как же всё-таки сложно надолго скрыться от двоих детей даже в особняке! Особенно от детей со сверхспособностями и сверхчутким слухом и нюхом. Марианна говорила, что всё дело в том, что они ужасно соскучились по мне. И это было самое лучшее, что я мог ожидать от своих детей. Но…

«– Чёрт, малыш, я сейчас душу готов продать за час наедине с тобой.

– Всего лишь час, Ник? Так мало?»

Отвечает мысленно на мой беззвучный крик души, невинно улыбаясь нашей дочери, что-то активно рассказывающей ей и щелкающей указательным пальцем по смартфону.

«– А тебе мало, значит?

– Мне всегда тебя мало.

– В таком случае…сама виновата, малыш. Пощады не жди».

И я откидываюсь на спинку дивана, с наслаждением глядя на её расширяющиеся от возбуждения зрачки и сбившееся дыхание, на хаотично подымающуюся грудь и крепко стиснутые пальцы, которыми она вцепилась в подлокотник кресла.

«– Выдержишь час в таком ритме, м, Марианна? – затянуться сигарой, улыбаясь тем картинкам, которые она видит сейчас в своем сознании.

– Ниииик…только не при них. Прошу!»

И я позволяю ей выдохнуть. Чтобы уже через несколько минут переместиться с ней в какую-нибудь из крытых веранд и взять по-настоящему, затыкая её рот то ладонью, то своими губами, отдавая в её губы своё рычание.

Моё сумасшествие. По прилёту домой ни черта не изменилось. Я хотел её так же одержимо и каждую секунду, когда она находилась рядом. И каждую секунду, когда думал о ней, если она была далеко. Постоянно. Я всё ждал, когда же наступит пресыщение ею…Ни хрена! К нам приезжали какие-то гости, знакомые, родственники. Я сам себе давал установку приглядеться к женщинам, испепелявшим меня откровенными взглядами, и…Ни хрена, мать её! Мне не было противно смотреть на них. Как не было бы противно смотреть на тумбочку в нашей спальне. И возбуждали они меня абсолютно так же, как та самая тумбочка.

В отличие от этой ведьмы, сводившей с ума одной только улыбкой.

– Папа, – я вздрогнул, поворачивая голову к двери. Настолько ушёл в свои мысли, что не услышал, как Ками вошла в комнату.

– Что, принцесса? – шёпотом, укладывая Яра на кровать и осторожно вставая с постели.

– Пап, я поговорить хотела.

– А тебе разве не пора самой ложиться?

Она закатывает глаза и берет меня за руку, вытягивая из комнаты. Да, принцесса. Моя принцесса. Я не мог называть её иначе. Несмотря на то, что в ней были такие способности, что она могла приручить любого дракона одним взглядом так, что тот бы приносил ей её розовые тапочки с мехом, подобно комнатной собачке. Но к нам…Чёёёёрт, я не думал, что в ком-то, в ком текла моя кровь, моя проклятая кровь, может быть столько нежности и любви. Правда, её мать как-то заметила, что любовь Камиллы распространяется не на всех, а только на ограниченный круг близких ей людей…На что я ей отвечал, что хоть в чём-то моя дочь должна была походить на меня, а не на неё.

Правда, как выяснилось, я бы с радостью предпочёл, чтобы и её старший брат был похож на свою мать…да, бл**ь, на кого угодно, только не на меня!

Упёртый парень избегал любого общения со мной и пресекал на корню все мои попытки поговорить с ним на эту тему. Нет, когда к нам приезжали гости, и нам приходилось разыгрывать маскарад перед ними, малолетний ублюдок спускался вниз с приторно-вежливой улыбкой на губах, с готовностью кивая на все замечания о том, насколько же он похож на своего отца, и даже садился рядом со мной за столом. Вот только мне иногда казалось, если бы хоть кто-нибудь удосужился присмотреться, заметили бы искры, которые летали между нашими плечами. Не искры, а смертельные разряды электричества в тысячи вольт, и каждый направлен против меня. Ни одного прикосновения за весь вечер. Максимальная собранность и аккуратность, чтобы ненароком даже не коснуться моей ладони.

Однажды подловил Самуила выходящим из комнаты и встал прямо перед ним, загораживая выход.

– Нам нужно поговорить, Сэм.

Пожимает плечами с максимально скучающим выражением на лице.

– Лично мне не о чем разговаривать с тобой.

– Ты хотел сказать, с блудным отцом, да?

Широкая улыбка, и ублюдок взмахнул ладонью:

– Ну вот, ты же всё сам отлично знаешь. Зачем тратить время на пустые разговоры.

Я прищурился, впервые за эти дни испытывая желание задать хорошую такую трёпку зарвавшемуся юнцу:

– К твоему сведению я не по своей воле исчезал…

Он шагнул ко мне, внимательно рассматривая моё лицо, почти одного роста со мной:

– А кто говорит о сейчас…папа?

– Тогда какого чёрта…

– Послушай, Ник, – склоняет голову набок, так же прищурившись и намеренно растягивая слова, – у тебя до последних событий была куча возможностей заслужить это звание, – холодная улыбка, от которой по коже раздражение кислотой разливается, – и ты использовал каждую из них, – шагнул вперед, упираясь своим плечом в моё плечо и глядя прямо перед собой, – на сто процентов…папа!

Толкнул меня плечом, и я отступил назад, пропуская его. Не будь этот мерзавец моим сыном…Но он был им. Был моим вторым «я», и я как никто другой знал, что его нельзя останавливать насильно. Мне нужно было, как минимум, разобраться в его обвинениях и только после этого идти на разговор с ним. Имея на руках хотя бы какие-нибудь гребаные карты!

Камилла привела меня в свою комнату и, выглянув за дверь, осторожно прикрыла её.

– Так о чём моя девочка хотела поговорить со мной?

Она садится рядом, устраиваясь в моих объятиях так, что я чувствую, как начинает заходиться в восторге сердце от этой её любви и доверия.

– О Сэми…, – я напрягаюсь, неосознанно сжимая её в объятиях, и она, ощущая перемену в моём настроении, начинает тараторить, – пап, он хороший. Он, правда, очень хороший. Самый лучший парень из тех, кого я знаю. И он любит тебя. Слышишь? – отстраняется от меня, заглядывая в глаза с какой-то странной мольбой, – не обижайся на него. Не злись, пап. Просто ему сложно.

Я улыбнулся, притягивая её к себе обратно.

– Мужчины не обижаются, девочка моя. Они могут испытывать недовольство, ярость, злость, раздражение…но никогда – обиду. Иначе это уже и не мужчины. И нет, я не злюсь на твоего брата. Он всё же мой сын.

Поглаживаю её волосы, расслабляясь, так же, как и она расслабляется в моих руках.

– Но если бы я мог понять его…Его причины. Если бы мог вспомнить, – стиснул хрупкое плечо в руках, – или хотя бы услышать от кого-нибудь.

– Я не могу, – шёпотом сквозь слёзы, – я не могу, пап. Не потому что не хочу. Я просто не понимаю его. Я…я разрываюсь…он и прав, и неправ одновременно. И он больше не рассказывает мне ничего. Я не могу понять его, веришь?

– Я верю, маленькая, – ещё бы он рассказал. Скорее, откусит себе локоть. По себе знаю.

– Не вини себя ни в чём.

Потом вдруг голову посетила неожиданная догадка, и я отстранил её от себя и намеренно спокойно спросил:

–Каааами…а что значит твоя фраза «из всех парней, которых я знаю»? Как много парней ты знаешь?

Снова закатывает глаза, и я буквально слышу, как в ушах протестующий рёв нарастает.

– Пап, я вообще-то в колледже учусь, и там полно парней. И у меня полно мужчин-друзей…

– Мужчин? – рёв всё оглушительнее, раскатами грома, сотрясая черепную коробку.

– Мальчиков, мужчин, парней. Называй, как хочешь, пап, но я с ними дружу.

Потом смеётся, обхватывая ладонью мою руку.

– Не забывай, твой сын учится со мной в одном колледже, – тяжело вздыхает, словно её этот факт нисколько не радует, – и, зная его упрямый характер, скажи сам, разве осмелится хоть один парень приблизиться ко мне хотя бы на метр?

Не знаю, наверное, в этот момент я почувствовал самое настоящее уважение к этому засранцу с моим лицом и моим же ослиным упрямством.