Глава 21

Сучка. На этот раз ударила так сильно, что я вздрогнул, будто все пять пальцев на щеке своей ощутил. Остановился, пытаясь выровнять дыхание, сцепив зубы, чтобы подавить рычание, рвущееся из груди. Про себя медленно до десяти. Но ни хрена…ни хренааа! Кинулся за ней и, на самой нижней ступени поймав, притянул к себе, шипя сквозь зубы.

– Умер, значит, да? А ты такая благочестивая жена, что траур носишь?

Оттолкнуть от себя к перилам, нависнув над ней, продолжая впиваться пальцами в её локоть.

– Тогда какого хрена со мной трахалась, если муж умер, а, жёнушка? Какого дьявола стонала подо мной голодной самкой, если ненаглядного своего схоронила?

Дрянь! Мог бы – убил бы! Только моя беда была в том, что не могу. Не могу, будь она проклята!

Замолчал, услышав непонятный шум снизу. Молодая девчонка, скорее всего, помощница Фэй, остановилась неподалеку от нас и смотрела расширенными от страха глазами, прикрыв рот ладонью. Чертыхнулся и потащил Марианну вниз, впихнув в первую попавшуюся дверь, оказавшуюся тем самым кабинетом.

***

Да. Я этого хотела. Это была та территория, где я могла воевать с ним. Но я пока понятия не имела, с чем могу столкнуться. На что способен этот Ник? Стоило ли начинать бояться? Наверное, стоило. Притом и того, и другого в равной степени. Я перегнула палку и прекрасно это осознавала. Но раньше я никогда не решалась идти до конца, а сейчас была полна решимости, что дойду. Обязана дойти. Иначе мне никогда уже не поднять головы.

Сделала первый шаг по краю лезвия и выпрямила руки для равновесия, но ему ничего не помешает надавить мне на плечи, чтобы меня разрезало на куски.

И все же я хотела этой ярости и злости, чтобы самой отрезветь. Чтобы кормить это отчуждение, разочарование. Чтобы он их кормил. Бросал им кусок за куском, помогая подняться с колен в мою же защиту. Так мне будет легче справиться. Да, это жестоко …но и у меня уже не осталось сил думать о нас обоих. Мне было страшно, что не выиграю в этой войне, и я цеплялась за любую возможность выжить, пока он сам не почувствовал, какую чудовищную власть имеет надо мной…Пока он этого не знает.

Его ласка и этот голос…они убивали меня и дальше. Глухим и прекрасным эхом из прошлого, когда Ник меня просил. Разве можно устоять, когда этот сильный хищник просит, зная, что ему ничего не стоит заставить. Зачем он так со мной? Зачем дает мне надежду на несбыточное? Это так жестоко. Это запредельная жестокость, и ведь он читал в моих глазах, чувствовал в моих прикосновениях, как безумно я любила того Ника и как хотела вернуть его обратно…зачем он становится так на него похожим именно в этот момент? Что это, если не изощренная игра?

И сейчас смотрю в горящие глаза, когда схватил на ступенях, и адреналин бьется в висках с такой силой, что хочется закричать.

А он тоже бьет. В ответ. По щекам. Беспощадно. По одной, по второй. И снова поток крови внутри, еще один надрыв. Отрывайся, отламывайся от меня. Я вытерплю. Потому что не хочу тебя во мне. Там нет для тебя места. Там все занято. Не тобой!

Боже! Какая же грязная ложь самой себе. От нее пятна выступают по коже и дыхание замедляется. Фэй была права. Она…и все они вокруг уже давно знают, что он для меня значил и значит…даже такой чужой.

Ночью я могла еще в это поверить. Поверить, что могу не любить его. Что предана нашему прошлому и никогда не предам. А сейчас я понимала, что не будь этого Ника внутри меня, разве его чувства к Анне содрали бы с меня кожу живьем и заставили бы упасть на колени от ядовитой боли? Нееет. Он уже течет по моим венам отвратительно-страшным наркотиком, разъедая прошлое в прах и заставляя хотеть его настоящего. Даже сравнивать и понимать…что еще глубже. Еще сильнее. Еще яростней. Затмевал собой все, что было. Выталкивал все воспоминания и заполнял собой пустоту настолько ярко, что я уже не была уверена, где призрак, а где он настоящий…пока не осознала, что этот меня не любит. Я для него забавная игра, вкусная трапеза, но не больше, и большим никогда не стану.

Ненавидеть себя за предательство и все же понимать, что для того Ника во мне почти не осталось места… и траур я надела не потому, что решила его оплакать и похоронить, а, скорее, оправдать себя за свои чувства к этому, за свою ревность, за свои слезы и новую боль. Так легче вынести диссонанс…Я думала, что легче. Но каждый вздох заставлял понимать, что я опять себе лгу.

Втащил меня в кабинет и яростно хлопнул дверью. А я выпрямилась и стиснула зубы.

– Потому что ты был слишком на него похож, а я слишком его люблю и истосковалась по нему с диким отчаянием. Я обманулась. И я безумно сожалею об этом…о каждой своей ошибке с тобой. Но это только моя вина. Не нужно было пытаться рассмотреть в отражении оригинал. Его больше нет и никогда не будет.

От каждого слова бросало в дрожь так, что руки сжимались в кулаки. Сама подошла к бару, достала бутылку с виски, бросила взгляд на грязный бокал Зорича. Отодвинула в сторону и наполнила свой янтарной жидкостью. Как отрицание его власти надо мной. Еще один дерзкий вызов.

***

Я не сразу понял это. Понадобилось несколько мгновений. Пока она говорила, я вдыхал в себя такой знакомый мужской запах, но явно чужой для этого места. Для этого времени. Какого дьявола?! Поэтому меня гонит отсюда? Потому что с ним была или потому что ещё будет? Поймал её взгляд на один из бокалов, и ощутил, как внутри волной бешенства всё захлестнуло.

– Похож, значит…Истосковалась, значит, – медленно подхожу, понимая, что вот она – ярость. Восстаёт. Подобно черной гадюке, голову поднимает, выбирая жертву, чтобы выстрелить ядом.

– А Зорич тоже на мужа твоего похож, Марианна? Он тоже боль твою утолял? Сразу к нему побежала, да? Чтобы успокоил несчастную вдовушку. И как? Как, мать твою, успокоил? Унял тоску?

Выбить у неё бокал этот долбаный, на задворках сознания слыша, как разлетается на осколки, падая на пол. Самого колотит от непреодолимого желания по лицу так же ударить. Сучка не дождалась даже пары часов. Сразу ищейке позвонила, чтобы утешил. Приговор и себе, и ему вынесла! И пусть только попробует сказать, что нет между ними ничего. Как только я уезжаю или уезжает она, как только между нами появляется расстояние, сразу возникает этот долбаный серб. Опора и защита её, бл**ь! И от кого?! От меня?!

Впечатать свою жену в зеркальную поверхность бара, глядя, как на сиреневом дне глаз отражается разъярённый оскал.

– Отвечай, мать твою.

Алчно считывая её эмоции, раскрытый настолько, чтобы не упустить ни одну. Если просчитаюсь, убью обоих. Если хотя бы намёк на ложь увижу…

***

Что-то изменилось. Мгновенно. Как по щелчку пальцев. Я не сразу поняла, от чего произошел атомный взрыв. Я вначале его почувствовала в воздухе. Он накалился за одно мгновение, как происходит при лопнувшем напряжении. А потом увидела во взгляде. Он заполыхал красным фосфором на фоне тут же исчезнувшей радужки. И от первых же слов взрыв произошел во мне. Такой силы, что начали хрустеть лопающиеся струны-нервы. Как никогда раньше. Он говорит это мне после того, как смотрел на свою Анну, пожирая ее взглядом, как икону?

Обида и боль затопили волной такой силы, что перед глазами потемнело. Вдавил в бар, нависая надо мной скалой, и я сама не поняла, как сделала это – ударила по щеке. С такой силой, что занемели пальцы.

– Не смей, – зашипела ему в лицо, – никогда не смей подозревать меня в такой грязи. Зорич друг нашей семьи…да и плевать кто. Я бы так не опустилась. Но тебе это не дано понять! Потому что это ТЫ!

***

Перехватил её руку и к щеке своей прижал. Дьявол, что делает со мной эта женщина? Я сейчас пощёчины не ощутил, а пару минут назад едва не скорчился от той ментальной боли, которую словно иглы в меня втыкала. И злость её эта – отражение моей собственной вперемешку с ненавистью и откровенным возмущением. Настолько откровенным, что меня от облегчения накрывает. От понимания, что готов простить любую дерзость, лишь бы знать, что моя только. Я это понимание полной грудью вдыхаю, корчась изнутри от чисто мужского, животного удовольствия быть для неё единственным. И плевать, что испытывает сейчас ко мне. Любила ведь. Любила несколько месяцев назад. И меня полюбит.

– Верно! Я это я! И тебе именно от этого и плохо, да, Марианна? Что не ОН… Его жалкое отражение, так?

Вскинуть вверх руку с её рукой, успев так же обхватить вторую. Носом по коже её шелковой, по шее и наверх по лицу, упиваясь её запахом, мелкой дрожью, отдающейся резонансом в собственном теле.

– Я не обещаю заменить тебе твой оригинал. Но я предлагаю тебе шагнуть к отражению…по ту сторону зеркала. Ты моя жена, Марианна, – губами собирая эту дрожь, – моя, понимаешь? И мне не нужен никто, кроме тебя. Мне просто время понадобилось, чтобы понять это. Гребаные двадцать четыре часа, малыш.

***

И сквозь черный яд покалываниями по коже эта неожиданная ласка. Настолько неожиданная, что ярость схлынула назад, оставляя выжженную пустыню и оголенное мясо. Он трогает его губами так осторожно, а острая, утонченная боль паутиной расползается по всему телу.

Ладонь все еще болела после удара, а он ее к щеке колючей прижал, и меня пошатнуло от этой невыносимой и неуместной жестокой нежности. Захотелось взвыть. Зарыдать. Забиться в истерике, умоляя уйти. Не трогать. Не прикасаться и молчать. Боже, пусть он молчит! Это невыносимо. Это не просто война, это проклятый апокалипсис, где все сгорает и корчится в агонии. Где надежда никак не умрет и вздрагивает в таких муках, что меня саму скручивает от этой боли.

И до ломоты в пальцах хочется впиться в его волосы, прижать голову к себе, чтобы испытать облегчение от воссоединения, и в ту же секунду плетью по нервам охрипшим внутренним голосом: «Воссоединения С КЕМ? И зачем? Чтобы снова тонуть и захлебываться в сравнениях? Чтобы раздавил тебя окончательно?»…

– А мне, – хрипло срываясь на беззвучие, – мне их хватило, чтобы понять, что я не твоя…что я не люблю тебя и не смогу полюбить никогда.

Мягко отстранить от себя, глядя в невыносимые синие глаза и понимая, что я опять ему лгу. И ни черта это не легче во второй раз. Больнее. Трижды больнее. Потому что верила, что все позади. Что мы прошли все наши круги ада. Что наконец-то я могу быть просто счастлива. Но за любовь надо платить, за счастье платить, да так, чтоб не по карману было. Чтоб шарить там дрожащими пальцами и понимать – платить больше нечем, кроме собственной души, сшитой из лоскутов, которые остались после каждой предыдущей расплаты.

Я шепчу ему о нелюбви, и сама себе не верю. Потому что уже захлебываюсь собственной кровью, отдирая его шов за швом…а нитки не рвутся. Они крепче, чем казались вначале. Я снова ошиблась… я снова себя переоценила. И теперь готова выть от боли, сдирая стежок за стежком. Помоги мне, Ник. Помоги разорвать эту связь. Она ведь ненастоящая. Освободи меня от нее.

– Я его люблю, понимаешь? Зачем мучить нас обоих? – кромсаю ножницами вместе с собственным мясом, и от боли трясти начинает, лихорадить так, что зуб на зуб не попадает, – Отпусти меня. Ничего не изменится. Наши дети будут с тобой, наше общее дело останется общим. Просто дай мне вздохнуть. Я не могу так. Мне плохо с тобой. Понимаешь? Мне с тобой плохо!

Мне было плохо, потому что я боялась себя и его так сильно, что начинало тошнить. Ударила по груди, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от этой правды и полного ее осознания…осознания, что я уже там, в его бездне, и стоит ему это понять, он захлопнет ловушку.

– Невыносимо видеть и обманываться снова и снова. Это больно! Очень больно!

***

Куда больнее, когда с тобой, как с трупом. Ожившим. Но уже мертвым. И от понимания, что не полюбят никогда этот труп ходячий. Засмеяться захотелось, да только в горле ком застрял. Я столько искал свой оригинал…и сам стал для него жалким суррогатом.

Отстранился от неё, отворачиваясь, чтоб сделать вдох. Чтобы убедиться, что вообще дышать ещё могу. Ощущение, будто изрешетила меня этими словами -пулями. И каждая, бл**ь, следующуя предыдущую вгоняет всё глубже. В мясо. В органы. Кажется, от любого неосторожного движения кровь из всех дыр фонтаном бить начнет. И до тех пор, пока обескровленной тушей к ногам её не упаду.

На шаг назад, собираясь с мыслями, стараясь абстрагироваться от её эмоций. К чертям их! Иначе в пекло Ада отправлю и её саму, и дом этот треклятый…и, насрать, что сам заживо в нём сгорать буду.

– А мне без тебя плохо, Марианна. Мне в том доме, – приложиться к горлышку бутылку, выуженной ею из бара, – плохо без тебя. Ты моя жена, – ни черта алкоголь не помогает, боль не притупляется ни на йоту, – а я твой муж. Ты можешь остаться здесь. И тогда ты лишишь нас обоих шанса.

Уговаривать её остаться ради него…на что ещё ты готов, Мокану, чтобы сохранить свою зависимость? Свое нежелание избавиться от неё. А не хочешь, потому что знаешь – сдохнешь. И подыхать будешь вечность, грёбаную вечность в предсмертных судорогах по ней.

– Или же ты возвращаешься со мной, – резко шагнуть к ней, глядя на дрожащие в глазах слёзы и чувствуя, как корёжит самого от них, – и у нас у обоих появляется долбаная возможность воплотить наши иллюзии в реальности.

Рывком к ней, снова вжимая в бар:

– Ты же не думаешь, что я позволю тебе жить отдельно от меня, принимать всех этих…"друзей семьи"? Я буду убивать их по одному, Марианна. Тех, кого заподозрю. То есть каждого мужчину рядом с тобой.

***

Тяжело дыша, смотрю, как он подходит к бару, хватает бутылку и пьет из горлышка, как дергается кадык на сильной смуглой шее. И капля стекает по четко очерченной скуле, и у меня губы немеют от желания подхватить эту каплю с его кожи. Я вдруг ощутила его боль. Она была сильной настолько, что снова взорвала волнами сомнения…Только от чего ему больно? Потерпеть поражение? Разве ЭТОТ Ник умеет испытывать боль? Умеет! По своей Анне! И ты это видела собственными глазами.

И не понимала его больше. Вообще. Ни одна эмоция не укладывалась в целостную картинку. Все оборачивалось против, или мне хотелось это так вывернуть, чтоб перестать страдать от неопределенности. Чтобы утвердиться в своем выборе.

Пока говорит, не глядя на меня, о шансах я чувствую, что начинаю дышать. Значит, отпустит. Готов отпустить. Но я опять ошиблась, потому что в ту же секунду он снова вдавил меня в бар и зарычал прямо в лицо так яростно, что я невольно зажмурилась. Страх вернулся. Остро и отчетливо…давая понять, что он и не пытался запугать все это время. Это я, наивная, расслабилась. Передо мной нейтрал со всеми своими способностями, и кто знает, когда и какую из них он может использовать со мной.

– Ты не любишь меня. Ты любишь свое прошлое так же, как и я, – уже тише, и невольно пытаясь успокоить зверя, отражение которого увидела в глазах, по-прежнему черных, – кого убивать и за что? Ты не можешь смириться с поражением? Так считай, что это я проиграла… так и есть. Это мое поражение. У меня ничего не вышло. Ни пробудить чувства в тебе, ни испытать их самой, – обхватила ладонями его лицо, поглаживая скулы большими пальцами и чувствуя, как невольно любуюсь каждой чертой. Дикая красота, идеальность, невыносимо-ослепительная. Как можно жить без нее хотя бы секунду и не умереть от давящей тоски? Как можно жить без него хотя бы мгновение?

– И никто в этом не виноват. Зачем тебе рядом женщина, которая не любит и ничего не может дать тебе? Ты правда этого хочешь? Ты правда готов ради этого убивать?

***

Качаю отрицательно головой, позволяя себе насладиться этой осторожной лаской. Она сама понимает, что делает? Как каждым касанием пальцев раны вскрывает? И я понятия не имею, сколько времени им нужно будет, чтобы затянуться заново, чтобы перестать кровоточить после выверенных ударов, нанесенных её же словами.

– Ради тебя…ради тебя готов убивать. И не сравнивай меня с собой, малыш. Моё прошлое, даже ожившее, осталось позади. Что ты видела вчера, Марианна? Мою любовь или свою? Спроецировала мою реакцию на свои чувства, да? Я отказался от этого самого прошлого и пришёл к тебе. Потому что тебя люблю. Тебя, понимаешь? Что мне стоило вырвать сердце твоему королю? Что мне стоило вот так же удерживать рядом ту, другую женщину? Ту, которую, люблю, по твоим словам.

Вжимаясь в неё телом, сходя с ума от запаха ванили, от эмоций бешеных. Её. Моих. От клубка этого шипованного, который продолжает внутренности раздирать.

– А вот ты…это ты не готова отпустить своё прошлое. Ты даже не думаешь о том, чтобы полюбить меня. Неееет…ты всё ещё надеешься оживить труп. Это ты хочешь рядом с собой того, кого уже нет. И больше не будет никогда. Потому что ты не даешь шанса. Ни мне, ни себе. Потому что ты своей одержимостью им заставила меня ненавидеть его! Себя самого ненавидеть за эту твою зависимость.

***

Медленно закрыла глаза, и по щекам слезы покатились. Потому что на мгновение он ко мне вернулся. Такой мой, такой прежний, такой родной.

Это невероятное "тебя люблю"… «люблю» его хриплым низким голосом. Я не слышала этих слов три месяца. Три месяца пересыхала и умирала от лютой безнадежности. А сейчас…я им просто не поверила. Как если бы их сказал кто-то чужой, которому их легко произнести. Это тоже элемент игры? Безжалостный и жестокий? На войне все способы хороши, да, Ник?

Да, я вчера перестала видеть в нем своего прежнего мужа. Во мне не осталось ни одной иллюзии на этот счет. От этого не стало легче. Нет. От этого стало в тысячу раз больнее. Обманываться было проще. Верить и надеяться проще. И я, глядя в его глаза, с ужасом осознала, что он меня не отпустит – это его квест, и он захочет пройти его до самого конца. И сейчас мне стало страшно, что я буду тонуть в этой агонии бесконечно. Он будет меня в ней топить.

– Я давала нам шанс. Разве их было недостаточно, Ник? Отпусти меня, пожалуйста. Он бы отпустил, – о, как я блефовала сейчас…Грязная игра. Но тот Ник меня учил играть именно так с умным противником. Черта с два, он бы отпустил. Убил бы скорее.

– Я не уйду с тобой и к тебе. Я не хочу давать нам никаких шансов – это бессмысленно. Но…кто знает. Может, со временем и ненасильно…может, я смогла бы. Просто, давай, держать дистанцию? Я бы постаралась…правда.

Посмотрела ему в глаза и резко выдохнула – все такие же черные, и к боли примешивается бешеная злость…он понимает, что я ему лгу.

***

Ни хрена ты не давала нам шансов. Ни разу! Ты таяла в моих руках до тех пор, пока не вспоминала о моей гребаной амнезии. Ты отстранялась каждый раз, когда вместо Ника из своего прошлого, видела меня. Каждый раз зарождавшуюся надежду убивала своим адским разочарованием, напоминая и себе, и мне, кем я никогда не стану для тебя. Даже в последние дни…

Усмехнулся, насильно заставляя себя оторваться от неё. Её ложь по тем же ранам, по которым только что пальцами проводила, но теперь уже словно рваными проникновениями ножа. Так, что собственной кровью начинает вонять в этом кабинете. Между нами.

Вот только она этой вони не чувствует, как и ран не видит. Ей плевать на слова, что я сказал. На то, что не произносил этих слов пять сотен лет. Никому.

– Я давал тебе возможность вернуться красиво, Марианна. Я давал тебе возможность начать новую жизнь с тем, кто тебя действительно любит. Но ты предпочитаешь ждать возрождения трупа. Его не будет, поверь мне.

Направился к двери, мысленно открывая её и останавливаясь в проходе.

– Зато будут новые. Ты хочешь дистанции, малыш? Ты её получишь. Но каждый раз она будет сокращаться, как только рядом с тобой, и неважно почему, появится мужчина. Если ты настолько сильно любишь своего Ника, что отказываешься от меня, значит, никто другой тебе тоже не нужен. Лелей свою любовь к покойнику, но помни, что с твоей лёгкой руки, – усмехнулся, оглядываясь на неё, – мертвецов вокруг тебя может прибавиться. Зорич, Валаску, Влад, Изгой…Любой мужчина. Десятки новых трупов, Марианна, за твоё желание воскресить один старый.

Повернулся к ней, ощутив злое удовлетворение от ужаса, отразившегося в её глазах.

– Я же не твой возлюбленный Ник, малыш. Мне насрать на каждого из них. И я не настолько благороден, чтобы делиться тем, что мне дорого.

***

Я не поверила сначала, что не ослышалась…но посмотрев в его глаза, которые потухли и, вместо красного пламени, там теперь плескалось нечто первобытное, полная тьма и наслаждение моим страхом…. я испугалась. Сильно. До какой-то едкой паники. Ведь он и, правда, другой. Что я о нем знаю вообще? Я никогда не копалась в его прошлом. Я не хотела знать, каким он был до меня. Я и сама ему об этом говорила. Но разве не я покрывала его сейчас от охотников и нейтралов за убийства, от жестокости и извращенности которых блевать хотелось даже вампирам. Я забыла об этом. А стоило помнить… и именно этот блеск я сейчас увидела. Жажда крови. Звериная и страшная. Взгляд психопата…который тот Ник никогда мне не показывал даже в самые страшные моменты ярости. Он, скорее, обливал меня жидким азотом безразличия, но никогда не давал увидеть своей истинной сущности. Я могла только догадываться, какой он в такие моменты, а сейчас увидела собственными глазами и ужаснулась. Он предвкушал мой ответ, который мог развязать ему руки. Смотрит исподлобья, и губы слегка подрагивают в ожидании ответа. Зверь не наигрался. Но он обязательно выполнит свое обещание – он жаждет его выполнить. Дай только повод.

– Ты этого не сделаешь…, – и, глядя на холодную усмешку, почувствовала, как по телу прошла волна дрожи от копчика до самого затылка с панической лихорадкой и картинками разодранных мертвецов перед глазами с вывернутыми внутренностями. Горы трупов сильных и древних вампиров, которые для нейтрала были легкой добычей. Я ведь даже не знаю всех его способностей…он мне показывал только несколько из них там, в плену, в горах…но на что способен нейтрал, я могла догадываться, если даже демоны их боялись.

– Не сделаешь. Они твоя семья. Они не виноваты в наших… в наших проблемах. Не нужно доходить до такого…

Жалкая попытка вернуть хотя бы крохи влияния, которое у меня на него было. А было ли? Или и это являлось иллюзией? Он хотел, чтоб я так думала. Ник всегда умел дать жертве то, что она хочет, чтобы потом с наслаждением отнять все, что хочет он сам…или чтобы она покорно отдала лично, и зверь мог смаковать свою победу. Добыча сама пришла и подставила горло, умоляя быть съеденной. Овца на заклании. Как и я все это время.

Да, я всегда знала, что люблю чудовище, монстра и лютого зверя…но тот зверь никогда не угрожал своим близким. Он был сам готов за них умереть. А этот…этот способен оставить после себя пепел. И лучше мне сделать так, как он хочет. Потому что только в эту секунду я поняла, что не только со мной он другой и чужой…он так же чужой всем тем, кто меня окружает. Точнее, они для него чужие. И в прошлом… в его прошлом, мой отец был Нику кровным врагом, а судьба Братства – это последнее, что волновало предводителя Гиен.

***

Внутри продольной трещиной сердце надвое. И одна часть сжимается от той боли и страха, что сейчас захлестнули её, а вторая наслаждается, алчно требуя больше. Потому что все эти эмоции не по мне. По ним. По тем, кого любит. А по мне никогда не будут. Мне только презрение и разочарование, смешанные с дикой страстью. И та принадлежит только телу, которое она любит. Мне объедки после них. А, впрочем, разве ты когда-нибудь получал что-то большее, Мокану? Почему ты так легко отвык от своей правды? Захотел большего, захотел того, что никогда иметь не мог. Жри теперь свои протухшие надежды. Не обляпайся.

– Двойные стандарты, Марианна? Я не помню их и не хочу вспоминать, так же, как и ты не хочешь узнавать меня. Мне так же комфортно и хорошо в своей ненависти к ним. Мои дети – единственное, что я не позволю тронуть никому и никогда. Они и ты.

Несколько мгновений молчания, продолжая впитывать в себя её ужас, подавляя готового заурчать от острого удовольствия зверя. Да, он жадно компенсирует наслаждение от её любви, от её похоти, которыми питался всё это время, её диким страхом. И плевать. Плевать на всё! С голоду он в любом случае не сдохнет. Я не позволю.

Только изнутри продолжает колбасить от понимания, насколько чужим я остался для неё. Насколько отказывалась видеть во мне нечто большее, чем ничтожную, бракованную копию своего Ника. Настолько, что даже не пыталась узнать меня, потому что так легко поверила моим словам. В её сознании я так и остался чудовищем, которого только потому и скрыли от справедливого возмездия за совершенные зверства, что надеялись вернуть кого-то действительно дорогого им.

Закупоренная в коконе собственных эмоций, она задыхается от пустоты, сквозь которую не проходит ни проблеска моих чувств. Ей в нём так темно и глухо, что не слышит ни одного моего слова. А, точнее, слышит лишь искаженное эхо моих признаний. Задыхается, сбивая кулаки о плотные стены этого грёбаного кокона…и обвиняя в этом меня.

Сотовый настойчиво зажужжал в кармане брюк, но сейчас я не хотел никого слышать. Не хотел впускать окружающий мир в нашу с ней реальность. Какая бы она ни была сейчас. Потом. Всё потом. Когда она согласится пойти со мной…или же безразлично вынесет свой вердикт, приговорив к смертной казни надежду, что всё ещё жалко трепыхалась в моей груди.

А потом мне захотелось убить её. Прямо на месте, потому что она, в отличие от меня, ответила на звонок! Разрушила грёбаную иллюзию уединения, щелчком пальца по смартфону показав мне, какое место я занимаю в её жизни.

– Да, Сер, – отводит глаза, отворачиваясь в сторону от меня, и впиваясь побелевшим пальцами в висок. А мне до дикости захотелось сжать эти тонкие пальцы…так, чтобы сломать к чертям собачьим. Чтобы никогда и никому ответить больше не могла, дрянь такая! Сам не понял, как подлетел к ней и с громким рычанием сжал руку с телефоном, впиваясь когтями в запястье. Я не знаю, что бы сделал с ней сейчас. За унижение, за наглядную демонстрацию полного безразличия ко мне. В тот момент мне казалось, что смогу придушить. А уже в следующее мгновение моё сердце рухнуло вниз, когда она вдруг резко побледнела и, вскинув голову кверху, прошептала одними губами:

– На Фэй…на детей напали. Ками ранена…Нииик, на наших детей напали!