67

Андрей

Уныние — вот о чем мы забыли. Но даже если б и вспомнили, вряд ли это помогло бы. Видимо, оно было заготовлено для нас в качестве последней линии обороны. Самой главной. И я не представлял, как ее преодолеть. Да и надо ли?

Рядом нашелся небольшой овраг, и я с помощью Тайры перенес туда Марвена. Причем заставлять ее пришлось едва ли не пинками. Но это отняло у нее последние силы. Опустившись прямо на сухую прошлогоднюю траву, она неподвижно уставилась в одну точку. Я завалил овраг ветками, прикатил несколько камней, а потом сел рядом с ней. И понял, что не хочу больше ничего.

Кажется, что-то подобное я испытывал, только когда стало ясно, что в отряд после травмы уже не вернусь. И, пожалуй, сразу после развода с Юлей. Отчаяние, а потом полная апатия.

— Тайра… — язык и тот ворочался через силу. — Надо идти. Хоть вперед, хоть назад. Не здесь же оставаться.

По правде, я и сам не был в этом уверен. Зачем куда-то идти? Зачем что-то делать? Какой в этом смысл? Лечь прямо на землю, свернуться, как зародыш в утробе, закрыть глаза — и пропади все пропадом.

— Оставь меня в покое, Андрей, — не ответила, а прошелестела Тайра. — Марвен погиб. И мы тоже погибнем. Хоть вперед пойдем, хоть назад. Здесь останемся — все равно умрем. От голода. Или замерзнем. Какая разница?

Я был с ней полностью согласен. Что бы мы ни увидели в чаще, это не позволит нам вернуться обратно в мой мир. Идти назад в Вестер? Или в эту… как ее? Лигалию? И что там? Абсолютно тупая и бессмысленная жизнь, попытки приспособиться к тому, что всегда будет чужим. Цепляться друг за друга, искать смысл в этом? В любви? Да нет в ней никакого смысла. Желание рано или поздно уляжется, останется привычка. Не живут люди только ради любви, всегда есть что-то еще. Дети, работа, увлечения. А что у нас? Ничего.

Любовь? А есть ли она? Не вообще, в глобальном смысле, а между нами? Или это тоже одна из иллюзий? Из множества иллюзий, которыми наполнен мир. Хоть мой, хоть этот. И другие миры, если они действительно есть. Не иллюзия только одно — что все бессмысленно. Каждый, кто родился, рано или поздно умрет. И от него ничего не останется. Как будто идешь по песку на берегу моря. Сначала видны следы, потом они наполняются водой — и снова ровный гладкий песок. Какое-то время тебя еще помнят. Потом не остается и тех, кто бы мог помнить.

Марвен любил Тайру, иначе не закрыл бы ее собою от стрел. Но какую Тайру он любил — настоящую или выдуманную? Может быть, ту, которая жила в его воображении? А я? Идеальную прекрасную незнакомку из чужого мира? Или вот эту женщину — тщеславную, завистливую, почти поддавшуюся на искушение переспать сразу с двумя? Да и мы с ним — если действительно любишь, разве согласишься делить свою женщину с другим?

По вершинам деревьев пробежал ветерок, коснулся разгоряченного лба, покрытого крупными каплями пота, — остудил.

Что я несу?! Это не мои мысли! Морок, наваждение!

Но… какая разница — мои или не мои? Пусть даже их навеяли эти светлячки-переростки. Если я отзываюсь на них, значит, они входят в резонанс с моими. С тем, что я прячу от себя самого. Тайра была права. Нам не внушили эти страсти, а вытащили их из нас. То, что уже в нас таилось.

Так или иначе, выхода нет.

Выхода нет?

Выход… там же, где и вход.

Кто так говорил?

Ну конечно! У моей бабушки была подруга Матрена Евграфовна. Тоже профессор филологии, только русистка. Известнейший специалист по инвективной лексике, то бишь мату. Носила шелковые платья по моде пятидесятых годов, шляпки с вишенками, курила длинные тонкие пахитоски. Это была одна из любимых фраз, которые она часто повторяла.

Мы ведь и так шли в то место, ну, почти в то, где вошли в этот мир. Возможно, это выход не в буквальном смысле, а просто какое-то разрешение ситуации. Если дойдем — что-то изменится. Останемся здесь или повернем назад — точно погибнем. Хотя бы уже потому, что концентрации ноль, а стрельцу это очень кстати.

— Тайра, поднимайся, надо идти! — я потянул ее за руку. И при этом словно сам себя тащил за волосы из болота.

Матрена Евграфовна, миленькая, помогай!

Эта чумовая бабка, ядовитая, насмешливая, которую я в детстве боялся, как огня, вдруг стала чем-то символическим, за что уцепился, как за палочку-выручалочку.

— Отстань, Андрей, я никуда не пойду, — Тайра попыталась вырвать руку, но я держал крепко.

— Нет, пойдешь. А если не пойдешь, я тебя понесу. Хотя бы даже до ближайшего куста, который не увижу. И он сожрет нас обоих. И отрастит новые листья. И они, может быть, убьют еще кого-то.

Она смотрела на меня мутными глазами, похожими на давно не мытые окна. Неужели эту женщину я полюбил с первого взгляда?

Я взял ее и за вторую руку. И заговорил — напоминая ей и себе:

— Тайра, пожалуйста. Ради меня. Ради нас обоих. Я знаю, сейчас тебе на все наплевать. Но ведь это не ты. Ты совсем другая. Вспомни, как выбежала на дорогу из леса. Вспомни грозу. И как мы ходили на озеро. И как первый раз занимались любовью. А помнишь Неву и Стрелку в тот день, когда мы поженились?

Я говорил — и словно видел все это. Нет, словно переживал все заново. И чувствовал, как безразличие и отчаяние разлезаются в клочья. Тайра, всхлипнув, обняла меня за шею, и ее слезы смыли последние остатки уныния.

— Андрей, — сказала она тихо, — я… беременна. Не хотела говорить, пока не убедилась точно. И вообще не хотела думать об этом… сейчас. Но уже неделя, и…

И вот теперь чуть не разревелся я.