Глава 2 · Кирилл «Что за цирк я купил?»

Всю дорогу до усадьбы молчал.

Паша, мой бессменный водитель, телохранитель и единственный человек, которому было позволено иногда дышать громче положенного, тоже молчал.

Но как-то красноречиво. Он умел молчать так, что это было отдельным высказыванием. Развернутым. С подтекстом.

Два часа назад я отпустил остальных охранников обратно в Москву. Не потому что здесь безопасно, а потому что смотреть на их старательно нейтральные лица после встречи с женщиной в кокошнике и с самоваром наперевес я физически не мог.

— Паша.

— Да, Кирилл Михайлович.

— Ты видел это?

— Видел.

— И что скажешь?

Пауза. Долгая, взвешенная. Паша выбирал слова с осторожностью сапера.

— Красивая, — сказал наконец.

Я закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.

Красивая. Ну да. И с самоваром. Это как-то связано?

Усадьба, которую мой агент нашел за трое суток по запросу «аренда, деревня, прилично», на фотографиях выглядела как «аутентичный русский дом с историей».

В реальности это означало: большой продуваемый сруб, печь, которая последний раз топилась предположительно при Ельцине, и колодец с ведром на веревке. Веревка вызывала вопросы.

— Здесь нет кофемашины, — сообщил Паша, обойдя кухню и вернувшись с видом человека, увидевшего что-то необратимое.

— Знаю.

— Интернет ловит только у северного окна. Если встать на табуретку.

— Паша.

— Да?

— Иди найди баню. Затопи.

Паша посмотрел в окно на баню. Баня смотрела на Пашу. Судя по всему, они друг другу не понравились.

Открыл ноутбук, нашел место с сигналом: угол подоконника, поза, от которой мой остеопат потом потребовал бы надбавки, и попытался работать. На экране был открыт файл с концепцией: гольф-клуб, люкс-спа, эко-отель, «русская природа с европейским комфортом».

Три недели назад все это казалось очевидным. Точнее, казалось очевидным Фельцману, а потом как-то стало моей проблемой.

Фельцман.

Вспомнил тот вечер. Переговоры затянулись до полуночи, потом появился коньяк, а потом Аркадий Семенович Фельцман, мой партнер и по совместительству человек с врожденным талантом говорить именно то, что не надо, откинулся на спинку кресла и произнес с ленивой улыбкой:

— Знаешь, Кирилл, ты умеешь делать деньги из денег. Но из ничего — слабо́.

— Из ничего делают фокусники и дети.

— И настоящие предприниматели.

Коньяк был хорош. Это многое объясняет.

— Хочешь спорить? Даю тебе убыточный актив. Деревня, Центральная Россия, все документы уже на столе. Едешь сам, живешь месяц как местный, делаешь работающий бизнес. Слабо?

— Что на кону?

— Проигрываешь — входишь в совет директоров моего агрохолдинга. Три года, безвозмездно. Выигрываешь — я вхожу в твой.

Надо было промолчать. Или выпить чуть меньше. Или хотя бы уточнить, что именно означает «как местный».

Оказалось — буквально.

Снаружи донесся звук, который я не сразу опознал. Мужской голос, низкий, самозабвенный и не попадающий ни в одну известную тональность, выводил что-то народное про березы и несчастную любовь. С чувством. С душой. Примерно мимо всех нот.

Я подошел к окну.

Под забором стоял мужик лет пятидесяти в форменной фуражке набекрень. Рядом с ним — трехлитровая банка с мутноватым содержимым, опустевшая примерно наполовину. Он посмотрел вверх, заметил меня, радостно помахал рукой и запел заметно громче.

Я постучал по стеклу. Он снова помахал.

Это происходит. Это реально происходит со мной.

Вернулся к ноутбуку и попробовал сосредоточиться на смете. Цифры стояли на месте, но в голове некстати всплывало другое: рыжие косы, кокошник набекрень и взгляд — совершенно бесстрашный, с искрой, которую я не сразу расшифровал, а потом расшифровал.

Ей было весело. По-настоящему весело, без игры на публику.

Ей было весело?

Когда последний раз кто-то смотрел на меня как на источник развлечения, а не угрозу или возможность, я не мог вспомнить. Наверное, давно. Наверное, очень давно. Никогда.

Со двора донесся грохот. Потом еще раз. Потом звук, который я бы описал как «что-то упало и докатилось до забора».

Я вышел.

Паша стоял перед баней и смотрел на поленья. Поленья лежали в живописном беспорядке. Рядом топтался невысокий мужичок в телогрейке, который что-то активно объяснял, жестикулируя обеими руками.

— Паша, что происходит?

— Знакомьтесь, Кирилл Михайлович. Это Степаныч. Он объясняет, почему баня не топится.

— Дымоход заложен, — пояснил Степаныч с готовностью. — Вороньим гнездом. Там семья.

— Семья?

— Птенцы у них. Три штуки. Маленькие еще. Крикливые. Их сейчас никак нельзя трогать.

Я посмотрел на баню. Баня ответила мне полным спокойствием строения, которое никуда не торопится.

— Альтернативы есть?

— Колодец, — сообщил Степаныч бодро. — Вода хорошая. Холодная, правда. Ну так июль же, не замерзнете.

— Он серьезно? — я посмотрел на Пашу.

— Абсолютно, — тихо ответил Паша.

Потер переносицу. Потом переспросил у Степаныча, есть ли в деревне хоть какой-то душ. Степаныч наморщил лоб, подумал и сообщил, что у Нюры Кривошеевой летом стоит садовый шланг, но Нюра характером крутовата и чужих не любит, особенно городских. Потом добавил, что, впрочем, если угостить ее самогоном, она, пожалуй, подобреет.

— Откуда взять самогон? — спросил я уже из академического интереса.

— Так у меня есть, — сказал Степаныч просто.

Из темноты за забором в этот момент грянуло торжествующее «КУ-КА-РЕ-КУ». Мощное, многоярусное, с явными оперными амбициями.

Я медленно повернул голову.

На заборном столбе сидел рыжий петух и смотрел на меня с узнаванием. И, клянусь, с удовлетворением.

— Это тот самый, — сказал Паша.

— Вижу.

— Может, прогоним?

— Паша. Он сидит на чужом заборе, на чужой территории. У нас нет юридических оснований.

Петух кукарекнул еще раз — явно для закрепления результата — и спорхнул с забора.

Паша исчез куда-то минут на двадцать, а вернулся с банкой творога, десятком яиц и бидоном молока. Поставил на стол с гордостью, словно успешно завершил боевую операцию.

— Где взял?

— У Степаныча купил. Предлагаю яичницу.

— Ты умеешь делать яичницу?

Пауза. Красноречивая.

— Я смотрел видео по дороге.

Яичница вышла нормальная. Не в том смысле, что получилась, а в том, что технически это было яйцо на сковороде. Степень готовности тяготела к окончательной.

Творог я ел прямо из банки деревянной ложкой, которую нашел в ящике стола, и думал о том, что в Москве в эту минуту мой повар, вероятно, как раз заканчивает ужин из трех блюд.

Потом вышел на крыльцо.

Небо над Малыми Петушками оказалось уже совершенно неприличным. Черное, густое, без единого городского огня, с таким количеством звезд, что это выглядело как дешевый спецэффект.

Июль пах травой, нагретым деревом, чем-то цветущим, чему я не знал названия. Мужчина за забором допевал очередной куплет, перейдя уже к какому-то романсу.

Аркадий Семенович, ты доволен?

Попробовал восстановить в голове план на завтра: юрист приедет к десяти, встреча с главой поселения — к полудню, осмотр участка, предварительные переговоры. Все логично, все под контролем.

Вот только девушка с самоваром сказала «приезжайте, пироги поспеют» таким тоном, словно уже знала, чем кончится партия, и от этого было только интереснее.

Я впервые за несколько лет не был уверен, что знаю это тоже.

— Паша, — позвал.

— Да, Кирилл Михайлович?

— Завтра едем к десяти. И купи у Степаныча самогон.

— Зачем?

— Говорят, здесь без него к людям не подойдешь.

Паша помолчал секунду. Потом очень серьезно кивнул.

— Сделаю.

Крыльцо скрипело. Где-то в темноте возился петух. Мужик наконец замолчал, что само по себе было отдельным событием.

Я подумал, что завтра надо держаться. Что это просто деревня. Что я справлялся с советом директоров в семь человек, с налоговой проверкой длиной в полгода и с партнером, который однажды попытался продать мою долю, пока я был в Дубае.

Рыжая женщина с самоваром — это просто местная активистка с хорошей реакцией.

Просто активистка. Ничего большего, и не с такими справлялись.