Эпилог 2 · Кирилл «Пять лет спустя»

Утро в Малых Петушках начиналось теперь не с тишины.

Тишина здесь стала редкостью примерно четыре года назад. С того дня, когда Аглая вышла из нашей спальни со странным выражением лица, которое я к тому моменту уже умел читать.

Моя жена сообщила, что тест положительный, и что она не знает, радоваться или пугаться, а я сказал «радоваться», и она сказала «легко тебе говорить», и оказалась права, потому что Арина Глебова явилась в этот мир с намерением, которое стало понятно примерно на третьей минуте ее жизни.

Намерение было — чтобы все знали, что она здесь.

Сейчас Арине четыре года. Она рыжая, как мать, шумная, как мать, и с характером, который мать описывает словом «унаследованный», глядя при этом на меня. Я не спорю. Мне это льстит, хотя я этого и не показываю.

Макару два года. Он серьезный, молчаливый, наблюдает за происходящим темными глазами с таким видом, словно ему все понятно, но он пока не решил, стоит ли тратить слова.

Паша при первой встрече посмотрел на него, потом на меня и сказал: «Копия». Я сделал вид, что не слышал, но остался доволен.

Это было обычное сентябрьское утро, прошло чуть больше пяти лет с того дня, когда я приехал в Малые Петушки на трех машинах, с юристом и уверенностью, что через месяц уеду с подписанными документами.

Я не уехал.

В половине восьмого я стоял на кухне и варил кофе.

У нас большая кухня, Аглая настояла на этом еще при строительстве, и она была права, как обычно бывает права в вопросах, касающихся дома.

Здесь помещается все: ее стол для выпечки с мраморной столешницей, мой уголок с ноутбуком, детский стульчик, самовар на почетном месте у окна и утренний хаос, который устраивают два маленьких человека с совершенно разными подходами к жизни.

Самовар бабушки Аглаи стоял там всегда. Начищенный, на специальной подставке, в простенке между окнами. Аглая называла его семейной реликвией.

Арина называла его «большим чайником». Однажды Макар подошел к нему, постучал пальцем, посмотрел на меня и сказал «папа» — связь между этими двумя понятиями осталась невыясненной, но мне понравилось.

Иногда я смотрю на этот самовар и вспоминаю ту пыльную дорогу, рыжую женщину в кокошнике, ее совершенно невозможный взгляд и петуха, который клюнул меня в дорогой ботинок. Думаю об этом примерно раз в неделю, потому что это хорошо — помнить точку, с которой все началось.

— Папа.

Я обернулся. В дверях кухни стояла Арина в пижаме с зайцами, и было понятно: она либо что-то натворила, либо только собирается это сделать.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — она подошла, забралась на табурет и посмотрела на кофейник. — Это горькое.

— Это мое.

— И мое тоже.

— Тебе четыре года.

— Мне почти пять.

Аглая иногда говорила, что я слишком быстро сдаюсь. Она права. Я налил Арине полчашки молока с одной ложкой кофе, чисто символически, и она выпила с видом человека, принятого в серьезное общество.

Макар появился через пять минут, молча забрался на свой стул, взял с тарелки кусок хлеба и начал есть, глядя в окно на огород. Задумчиво и с достоинством.

— Доброе утро, Макар, — сказал я.

— М, — ответил он, не отрываясь от окна.

Это было его обычное «доброе утро».

Аглая вышла в половине девятого, поцеловала Макара в макушку, погладила Арину по рыжей голове, посмотрела на меня. Коротко, с тихой теплотой, которая за пять лет никуда не делась и которую я боюсь однажды перестать замечать, поэтому специально замечаю каждый день.

— Кофе? — спросил я.

— Уже сделал?

— Стоит.

Она налила себе кружку, встала рядом у окна и прислонилась плечом к моему плечу. Молча смотрела на огород, на березы за забором, на новую деревянную горку во дворе, которую мы поставили в июле.

— Паша сегодня заходил? — спросила она.

— Еще нет. Наверное, Нина его задерживает.

— Или он сам не торопится. У нее сегодня с утра прием.

Паша. Мой телохранитель, водитель и единственный человек, которому было позволено комментировать мою жизнь, теперь наш сосед. Он женился на Нине Сергеевне, деревенском фельдшере, которая приехала по новой программе три года назад, сделала прививку Арине, а Паше поставила что-то вроде диагноза «влюблен» и оказалась права.

Они живут через два дома, у них лайка по кличке Петух, это была идея Паши, и я до сих пор не до конца понимаю, был ли это прикол или просто совпадение.

Барон фон Клюв, кстати, жив. По куриным меркам ему уже много лет, он несколько поумерил свои амбиции в части покушений на обувь, но с территории не ушел и достоинства не утратил.

Арина с ним дружит на том основании, что он рыжий и никого не слушается. Макар его уважает.

— Мне сегодня в пекарню, — сказала Аглая. — Новый заказ, свадебный. Из Кострово.

— Я отвезу детей к Нюре?

— Нюра сама вчера предложила. Соскучилась.

Баба Нюра теперь была нашим главным союзником во всем, что касалось детей. Она называла Арину «рыжее хулиганство» с неизменной нежностью и учила ее лепить пельмени. Макара называла «серьезный человек» и угощала медом, делая это молча, торжественно, будто совершала ритуал.

Паша появился в половине десятого со своим кофе в термосе — привычка из московской жизни, от которой он не отказался, и с новостью.

— Ну? — спросил я.

— Фельцман звонил.

— И?

— Хочет еще участок. Рядом с теми тремя, что купил в прошлом году. Говорит, переезжает окончательно.

Помолчал секунду. Аркадий Семенович Фельцман, мой партнер по бизнесу и автор спора, изменившего мою жизнь, в последние два года все чаще появлялся в Малых Петушках. Сначала на открытии школы. Потом просто так. Потом с женой. Потом с архитектором.

— Деревня растет, — сказал я.

— Уже сто восемьдесят три жителя, — ответил Паша. — Нина вчера говорила. Новый учебный год начался с двадцатью двумя детьми. В прошлом было пятнадцать.

Я смотрел вперед, с крыльца была видна ровная, нормальная, новая дорога, без тех ям, которые я когда-то описывал юристу как «историческую ценность». Дом культуры с Гагариным на стене. Фельдшерский пункт, где сейчас шел утренний прием. Два новых дома на соседней улице, еще один строится.

Малые Петушки стали другими. Но оставаться собой было важно, и это было труднее всего, и именно за этим я следил строже, чем за любыми цифрами в отчетах.

— Папа, — сказала Арина, появившись в дверях с чем-то в руках.

Я обернулся. В руках у нее был кокошник.

Бабушкин алый кокошник, который хранился в специальном чехле в шкафу, который Аглая надевала «по настроению» и по особым случаям, который я впервые увидел на пыльной дороге пять лет назад.

— Арина.

— Я хочу примерить.

— Это мамин.

— Мама сказала, что можно.

«Мама сказала, что можно», — повторил я про себя. Это была ловушка, и я регулярно в нее попадался. Паша сделал нейтральное лицо. Это означало, что он едва сдерживается.

— Надевай.

Кокошник доходил Арине до ушей, съехал набок, рыжие волосы торчали во все стороны. Она встала посреди кухни с видом, полным достоинства, и посмотрела на Макара.

— Я красивая?

Макар оторвался от окна. Посмотрел на сестру. Подумал.

— М, — сказал он.

— Это значит «да», — перевела Арина мне.

— Я понял.

Аглая вернулась из пекарни в три часа, раньше, чем обычно. Вошла в дом, поставила сумку, увидела Арину, которая все еще ходила по огороду в кокошнике, показывая его Барону фон Клюву, и остановилась в дверях.

Я стоял рядом.

— Она сказала, что ты разрешила, — сообщил я.

— Я сказала: «Посмотри, где лежит». Это немного другое.

— Я так и думал.

Аглая смотрела на дочь, рыжую под рыжим солнцем, в алом кокошнике набекрень, которая что-то втолковывала петуху с интонациями, от которых у меня иногда в буквальном смысле перехватывало дыхание — потому что это были ее интонации. Аглаины. Точная копия.

— Господи, — тихо сказала Аглая. — Это я.

— Да.

— Это я лет в пять.

— Наверное.

— Нам конец, Кирилл.

— Нам конец, — согласился я.

Она засмеялась. Повернулась ко мне, и я увидел, что глаза у нее влажные, но не от горя, просто от того, что иногда жизнь бывает такой насыщенной, что переливается через край. Я обнял ее, и она прижалась лбом к моей груди, как делала всегда — и в ту первую ночь, когда осталась, и во все последующие.

— Как в пекарне? — спросил я.

— Хорошо. Свадебный торт на следующей неделе, три партии хлеба, а Марина из Никольского хочет научиться делать ватрушки, записалась на мастер-класс.

— Еще один?

— Третий в этом году, — она помолчала. — Наверное, надо нанять Зою помощницей. Одна не справлюсь.

— Найми.

— Дорого.

— Аглая.

— Что?

— Найми.

Она подняла голову и посмотрела на меня, в глазах читалось: «ты прав, но я подумаю, прежде чем соглашаться».

— Подумаю, — сказала она.

Я поцеловал ее в лоб.

Макар вышел на крыльцо, посмотрел на нас и сел рядом со своим неизменно серьезным видом. Потом, не говоря ни слова, подошел и обнял нас обоих за ноги, сделал это молча, крепко, как обнимают вещи, в которых уверены.

— Привет, Макар, — сказала Аглая.

— М, — ответил он, уткнувшись в ее юбку.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели на крыльце. Сентябрьская ночь была тихой и прохладной, с запахом прелых листьев и далекого дыма. Звезды над Малыми Петушками сияли так же, как в ту первую ночь. Они были слишком яркие, и их было по-прежнему неприлично много для умеренного климата.

Аглая сидела, прижавшись ко мне боком, завернувшись в плед. Молчала, я тоже молчал. Это было хорошее молчание — из тех, которые не нужно заполнять.

— Кирилл, — вдруг сказала она.

— Да?

Пауза. Долгая, с внутренней настороженностью.

— Нина сегодня кое-что сказала.

Я не сразу понял. Потом понял.

— Нина-фельдшер? — медленно уточнил.

— Нина-фельдшер, — подтвердила она, не глядя на меня. Смотрела на березы. — Я к ней сегодня заходила. По одному вопросу.

— По какому вопросу?

Она повернулась. Посмотрела на меня прямо, как всегда, без уловок.

— По тому вопросу, — сказала она, — который ты сам можешь сосчитать.

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня.

— Рыжий? — спросил.

— Пока неизвестно.

— С характером?

— Это точно, — сказала она. И засмеялась немного растерянно.

Я крепко обнял ее. Смотрел поверх головы на звезды, на темные березы, на огни деревни, которая за пять лет стала другой, но осталась собой.

«Фельцман, — подумал я, — ты предлагал спор. Ты говорил: „Слабо из ничего сделать конфетку“. Я не создал ничего из ничего. Я нашел то, что уже было. Просто не знал об этом».

В кармане завибрировал телефон. Паша. Я ответил.

— Кирилл Михайлович, — сказал, закашлял, он уже в курсе. Нина, очевидно, пришла домой. — Поздравляю.

— Откуда?

— Нина сказала «не говори», значит, могу. Как назовете?

— Еще не думали.

— Если мальчик, предлагаю Петра, — сказал Паша. — В честь дяди Пети. Он заслужил.

Аглая, которая все слышала, засмеялась, уткнувшись в плед.

— Подумаем, — сказал я.

— Если девочка, то…

— Паша.

— Да?

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Кирилл Михайлович.

Убрал телефон. Аглая смотрела на меня с улыбкой, которую я знал наизусть. Живой, немного насмешливой, той самой, с которой она пять лет назад вышла на пыльную дорогу с самоваром в руках.

— Значит, так, — сказала она. — Имя выбираем вместе. Без Паши.

— Договорились.

— И без дяди Пети.

— Само собой.

— И Барон фон Клюв не голосует.

— Жаль, — серьезно сказал я. — Он бы себя проявил.

Она снова засмеялась, потом притихла, а потом сказала тихо, никому конкретно:

— Хорошо, что ты приехал.

Я подумал о той дороге. О самоваре. О кокошнике набекрень и взгляде, от которого у меня в жизни сдвинулось все, что держалось недостаточно крепко.

— Хорошо, — согласился.

Малые Петушки спали.

Завтра будет Арина в кокошнике, Макар со своей молчаливой мудростью, пироги на кухне, Барон фон Клюв на своем посту, Паша через два дома с кофе в термосе, дядя Петя с новостями, Степаныч с советами, Фельцман с участком и деревня, которая продолжает расти — тихо, правильно, по-настоящему.

А пока мы просто сидели на крыльце под слишком яркими звездами, и этого было достаточно.

Более чем достаточно.