Эпилог · Аглая «Сентябрьский день»

Утро началось не с будильника, а с горячих губ Кирилла между моих ног.

Проснулась от собственного стона. Сентябрьское солнце уже пробивалось сквозь занавески, а он лежал у меня между ног, широко и уверенно раздвинув их, и вылизывал меня так, будто у нас было все время мира.

Язык скользил медленно, глубоко, потом быстрее, сосредотачиваясь на клиторе, пока я не вцепилась ему в волосы и не выгнулась дугой.

— Кирилл… мы опоздаем… — выдохнула, но ноги сами крепче обхватили его голову.

Он только хмыкнул и вошел в меня двумя пальцами, продолжая работать языком. Я кончила быстро, бурно, кусая губы, чтобы не разбудить всю деревню.

Кирилл поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони и одним толчком вошел в меня, пока я еще содрогалась от оргазма.

— Опоздаем, — рычал он мне в шею, двигаясь жестко и глубоко. — Пусть подождут. Ты — моя жена.

— Еще нет, — простонала, впиваясь ногтями ему в спину.

— Уже.

Мы кончили почти одновременно. Я с тихим всхлипом, он с низким рыком, впившись зубами мне в плечо. Несколько минут мы просто лежали, тяжело дыша. Кирилл поцеловал меня в ключицу, потом в губы — вкусно, сладко, с моим привкусом.

— Вставай, пышечка. Нас ждет ЗАГС.

Посмотрела на часы и взвизгнула так, что Барон фон Клюв за окном с перепугу прокукарекал не по графику.

— Мы опаздываем на сорок минут!

Сборы заняли двадцать минут, которые можно охарактеризовать как «организованную катастрофу».

Я металась по комнате в одном чулке, Кирилл на ходу застегивал рубашку и одновременно искал запонки, которые накануне зачем-то положил в кружку с карандашами. Логика этого решения осталась невыясненной.

— Где туфли? — крикнула я.

— Какие?

— Белые! Те, что я поставила у двери!

— Там стоят твои резиновые сапоги.

— Что⁈

Туфли обнаружились под кроватью, и судя по следам, барон фон Клюв проводил с ними ночное расследование неизвестного характера. На правой туфле была небольшая вмятина от клюва.

— Я его убью, — сказала тихо и с чувством.

— После ЗАГСа, — ответил Кирилл, появляясь в дверях уже в полной боевой готовности. Посмотрел на меня. Пауза. — Ты красивая.

— Я еще не причесалась.

— Все равно красивая.

«В такие моменты на него совершенно невозможно нормально злиться», — подумала я и пошла к зеркалу.

В старом «УАЗе» Степаныча, который Кирилл купил, отремонтировал и покрасил в нормальный цвет, чем Степаныч гордился больше, чем самим фактом продажи, я пыталась привести в порядок волосы, держа в одной руке зеркальце, а во рту — шпильки.

Платье было простое, белое, с красной вышивкой по подолу, которую баба Нюра делала два месяца и при этом делала вид, что вышивает для себя, все сидело идеально. Но на шее уже проступал свежий засос, заметный даже без очков.

— Ты специально, да? — ткнула Кирилла в плечо.

— Специально, — улыбнулся он, не отрывая глаз от дороги.

— Зачем?

— Чтобы все знали.

— Чтобы все знали что?

— Чья ты.

Я посмотрела на него, он смотрел на дорогу и был совершенно доволен тем, что сделал.

— Дикарь, — сказала я.

— Твой дикарь.

«Тут и возразить нечего», — признала я про себя.

В районный ЗАГС мы влетели с опозданием на час и десять минут.

Женщина в синем деловом костюме посмотрела на нас поверх очков, но ее, видимо, было нечем удивить, потом посмотрела на мой засос. Потом на довольную физиономию Кирилла. Потом снова на меня.

— Василькова и Глебов? Мы уже хотели отменить вашу регистрацию.

— Простите, — сказал Кирилл и протянул ей букет ромашек и иван-чая, который мы купили по дороге у бабушки на обочине за сто рублей. — У нас было насыщенное утро.

Женщина посмотрела на букет. Потом что-то в ней дрогнуло.

— Ладно, — в ее голосе зазвучало что-то живое, не казенное. — Главное, что пришли. Давайте паспорта.

Через двадцать минут мы вышли из ЗАГСа мужем и женой.

Я стояла на крыльце с гербовым свидетельством в руках и думала, что сейчас должна испытывать что-то торжественное. Туш, голуби, слезы счастья.

Вместо этого я смотрела на Кирилла, он тоже смотрел на меня, и мы оба молчали секунды три, а потом одновременно засмеялись. Без причины, просто потому что — вот оно, случилось, и это было смешно и хорошо, и совсем не похоже на то, как это бывает в кино.

— Ну что, гражданка Глебова, — сказал он.

— Я оставляю фамилию, — предупредила я.

— Знаю.

— Васильковой я и останусь.

— Знаю, Аглая.

— Просто чтобы не было сюрпризов.

— Аглая, — он взял мое лицо в ладони, — я знаю. Я к этому готов.

«Вот это, пожалуй, и есть самое важное, — подумала я. — Что он знает. И готов».

Свадьба прошла в отремонтированном Доме культуры.

Гагарин по-прежнему смотрел со стены, но теперь вокруг него было светло, чисто, пахло свежей краской и осенними цветами. Новый потолок, новые окна, нормальное освещение. Кирилл настоял, чтобы Дом культуры был первым пунктом в списке, раньше фельдшерского пункта и дороги.

— Люди должны где-то собираться, — объяснил он тогда Фельцману, который приехал на открытие с кислым выражением лица, а уехал задумчивым.

Столы ломились. Мои пироги, а их было несколько видов, включая тот самый с грибами, которыми я обещала накормить нового барина. Картошка бабы Нюры с укропом.

Степаныч поставил самогон в красивых бутылках с этикеткой «Малые Петушки. Урожай 2025» — это была его идея, и идея, надо признать, была хороша. Рыба от дяди Пети — свежая, правильно засоленная, что для дяди Пети было новым достижением.

Зал был полон. Пришли все, включая Кочергу, который последние месяцы ходил с видом, словно он переосмысливал свою жизнь, и Василь Василича, который произнес такой длинный тост, что дядя Петя за это время успел съесть два пирога.

Барон фон Клюв тоже был.

Разумеется, был. Он сидел на специальном стуле рядом со столом президиума и смотрел на всех с видом короля на коронации — не гостя, а именно короля. Степаныч поставил перед ним блюдечко с зерном.

— Он думает, что это его свадьба, — тихо сказал мне Кирилл.

— Не исключено, что он прав, — ответила я.

Дядя Петя пел. Громко, самозабвенно, совершенно не в той тональности — и при этом с таким искренним чувством, что баба Нюра расплакалась на третьем куплете, хотя потом это отрицала.

Валера стоял у окна с бокалом и улыбался. Просто улыбался, без горечи и претензий, и это было важно. Я боялась, что будет неловко, но этого не произошло. Он подошел к нам в самом начале, крепко пожал Кириллу руку и сказал:

— Береги ее.

Кирилл ответил:

— Буду.

Больше к этой теме не возвращались.

Паша сидел за дальним столом, вид у него был странный, словно он выполнил свою миссию в этой жизни. За весь вечер он произнес, кажется, три фразы, зато ел за пятерых и в какой-то момент оказался в паре с тетей Зиной на медленном танце, что стало отдельной историей, подробностей которой я так до конца и не узнала.

Баба Нюра танцевала со Степанычем. Это зрелище стоило запечатлеть для истории: Степаныч вел с серьезностью человека, впервые взявшегося за что-то ответственное, баба Нюра, как всегда, руководила, и в целом это выглядело как маленькое чудо.

Кирилл не отходил от меня ни на шаг. Держал за руку, иногда целовал в висок, иногда просто смотрел так, что у меня все переворачивалось внутри, и я делала вид, что ничего не происходит, потому что должна же быть какая-то гордость.

— Ты счастлива? — тихо спросил он, когда мы вышли на крыльцо на несколько минут — подышать и послушать, как сентябрь шумит в кронах берез.

Я секунду подумала.

— Очень, — честно ответила. — Хотя до сих пор немного не верю.

— Во что?

— Что все это настоящее. Что ты настоящий, — повернулась к нему. — Ты приехал с тремя машинами и юристом. Ты хотел построить здесь гольф-клуб. А теперь стоишь на крыльце деревенского Дома культуры, и в петлице у тебя гладиолус.

— Степаныч вставил. Я и не заметил.

— Это и есть Малые Петушки. Здесь все происходит незаметно. А потом оглядываешься — и вот оно.

Кирилл обнял меня сзади, прижался подбородком к макушке.

— Дом почти готов. Через месяц переедем. Кухня большая, как ты и хотела. Места под пекарню хватит.

— Уже хватает, — сказала я. — Едут из Никольского, из Кострово. Баба Нюра говорит, что скоро придется второй стол ставить.

— Поставим.

— А школа?

— В феврале закладываем фундамент. Сначала маленькая будет, потом расширим. Уже записались одиннадцать детей, пять семей купили участки по новому проекту, и еще три присматриваются.

Я молчала и слушала, как он об этом говорит. Без пафоса, без презентаций, без слайдов. Просто говорит, как человек, у которого есть конкретные дела и конкретные сроки, и который, как я уже знала, укладывается в эти сроки.

— Фельцман приедет на открытие школы, — добавил Кирилл. — Он уже попросил разрешения.

— Вот как?

— Он говорит, что красиво проиграл спор.

— А ты?

— Я говорю, что выиграл не спор.

Повернулась к нему. Он смотрел на меня так, как смотрел с самого первого дня — серьезно, без игры, с той самой тихой теплотой, которую я разглядела не сразу, но разглядев, уже не могла не видеть.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— И я тебя, моя пышечка.

— Не называй меня пышечкой на людях.

— Мы одни.

— На свадьбе одних не бывает.

Он засмеялся и поцеловал меня. Долго, глубоко, и дядя Петя, который как раз вышел на крыльцо подышать, увидел нас, радостно заорал «Горько!» в открытую дверь, и изнутри тут же подхватили тридцать голосов.

Барон фон Клюв прокукарекал из зала.

— Он тоже считает? — спросил Кирилл, касаясь моих губ.

— Он считает лучше всех.

Уже глубокой ночью, когда гости разошлись и деревня затихла, мы стояли в нашем первом настоящем, почти готовом доме. Пахло деревом, свежей штукатуркой и немного Степанычем, который помогал с отделкой и оставил повсюду следы своего присутствия в виде забытого рубанка и банки из-под краски.

Кирилл прижал меня к себе в пустой спальне, за окном шумел сентябрьский ветер, березы уже золотились, и луна лежала на полу через новое окно еще без занавесок.

— Я хочу ребенка, — тихо сказал он. — От тебя. Рыженького. С характером.

Засмеялась, уткнувшись ему в грудь.

— Характером обеспечу. За рыжину не ручаюсь.

— Ничего. Главное — характер.

— Ты понимаешь, что это значит? Рыжий, с моим характером. Тебе придется нелегко.

— Я доил Клавдию Петровну, — серьезно сказал он. — Я готов ко всему.

За окном в темноте раздалось знакомое и совершенно невозмутимое «ку-ка-ре-ку». Короткое. Довольное. Финальное — как подпись под документом.

— Барон, — крикнула я в окно, — уже ночь. Иди спать.

Тишина. Потом еще одно тихое и явно последнее слово петуха.

— Он всегда должен оставлять за собой последнее слово, — сказал Кирилл.

— Это у нас семейное, — ответила я.

В Малых Петушках спали куры. Дремал Степаныч. Где-то в темноте дядя Петя негромко напевал, видимо, провожал день по-своему. Деревня дышала тихо и ровно, как дышат места, где хорошо.

А мы с Кириллом начинали новую жизнь.

Нашу.

«Ну вот, Аглая Серафимовна, — подумала я в последний раз, прежде чем вообще перестать думать. — Теперь точно взяли замуж. С петухом и самоваром, как и хотела».