Глава 16 · Кирилл «Я остаюсь»

Не спал всю ночь. Вообще спал последний месяц мало.

Не потому что думал о работе или о чем-то, что можно было бы назвать уважительной причиной. Просто лежал и слушал, как деревня дышит в темноте: сверчки, ветер в березах, где-то далеко собака, и понимал, что месяц назад я бы назвал все это тишиной. Сейчас называл иначе.

В пять утра встал.

Лес за огородами был еще сырым, роса лежала на траве, как будто ночь не совсем ушла. Я шел без особой цели, необходимо было просто идти, просто не сидеть в доме с мыслями, которые за ночь так и не выстроились в порядок.

Земляника нашлась сама. Поляна за старой березой, куда я месяц назад переносил птенцов. Крупная, спелая, почти черная от зрелости, такая, что казалось неправильным пройти мимо.

Я нашел в кармане мятый пакет, потом понял, что в Степанычевом сарае видел лукошко, вернулся, взял. Потратил на это двадцать минут. Еще полчаса собирал, стоя на коленях в мокрой траве, и думал, что еще месяц назад одно это зрелище довело бы Фельцмана до сердечного приступа.

Глебов, ты нормально себя чувствуешь?

Нормально. Впервые за долгое время — нормально.

Вернулся в половине восьмого. Деревня просыпалась: где-то скрипнула калитка, от Степаныча пахло дымком, на дороге показался дядя Петя с сумкой — в такую рань, видно, что-то важное или просто не спалось. Он увидел меня с лукошком, остановился и долго смотрел.

— Землянику собирал? — спросил он.

— Собирал.

— Сам?

— Сам.

Дядя Петя покивал, словно ему открылась какая-то истина, и пошел дальше, что-то бормоча под нос. Я решил не уточнять.

Окно Аглаи было приоткрыто, постучал тихо, потом еще раз. Выглянула, посмотрела на меня сонным взглядом, в котором было все сразу: удивление, что-то теплое и одновременно тот осторожный прищур, который я научился читать за этот месяц как «я еще не решила, как к тебе относиться».

— Ты что здесь делаешь? — прошептала она.

— Землянику принес. Сам собирал.

Протянул лукошко через окно. Она приподнялась, взяла его, поднесла к лицу и вдохнула запах. На секунду закрыла глаза. Что-то в этом простом, совершенно бытовом жесте ударило меня с точностью, которой я не ожидал.

— Сумасшедший, — сказала тихо. Но уже с улыбкой.

— Можно войти?

Она молча отодвинулась, давая место. Я перелез через подоконник, стараясь не греметь. В комнате пахло ее сном, сухими травами, которые висели в пучках над окном, и чуть-чуть вчерашними пирогами, этот запах я теперь, кажется, узнаю в темноте.

Сел на край кровати. Мы смотрели друг на друга. Я протянул руку, осторожно, как убирают что-то ценное, убрал прядь волос с ее щеки.

— Я не могу так больше, Аглая, — сказал тихо. — Не могу делать вид, что между нами ничего нет. Я люблю тебя. По-настоящему. Впервые в жизни.

Она не ответила сразу. Смотрела на меня, и я видел в ее глазах уже не сопротивление, я видел, что она взвешивает, ищет, где здесь подвох.

Потом взяла одну ягоду из лукошка и поднесла к моим губам. Молча. Я съел ее, не отрывая взгляда.

— Расскажи мне про свою жену, — попросила вдруг.

Этого вопроса я не ожидал. Не потому что не хотел отвечать, а потому что раньше никто не спрашивал напрямую, люди обычно боятся прямых вопросов. Аглая не боялась ничего, это я знал с первого дня.

Я рассказал. Все, без сокращений — как женились, как я думал, что это навсегда, как вернулся из деловой поездки и застал ее со своим партнером в нашей спальне. Как потом выяснилось, что они встречались почти два года и хотели забрать мой бизнес, пока я лежал в больнице после аварии, которая случилась в ту же неделю.

— Ты не говорил про аварию, — сказала Аглая тихо.

— Не говорил.

— Почему?

— Потому что это не то, с чего начинают разговор, — помолчал. — После этого я перестал верить людям. Решил, что проще работать, чем доверять. Что бизнес честнее, потому что там все написано в договоре.

— А потом приехал к нам.

— А потом приехал к вам. И оказалось, что договоры здесь не работают. Что на рыжую девушку с самоваром, в кокошнике и с петухом нет пункта в бизнес-плане.

Аглая посмотрела на лукошко. Взяла еще одну ягоду, помяла в пальцах.

— Тебе было больно, — сказала она. Не вопрос — просто констатация, как делают люди, которые умеют слышать.

— Было.

— И ты долго закрывался.

— Долго.

— А сейчас?

— Сейчас перестал. Сам не заметил когда. Кажется, где-то между козой и птенцами.

Она неожиданно засмеялась, и это был самый настоящий ее смех, не тот оружейный, с которым она выходила на переговоры, а другой, живой.

— Клавдия Петровна тебя все-таки приняла, — сказала она.

— Со второй попытки.

— Она избирательная.

Какое-то время мы молчали.

— Хорошо, допустим, мы сойдемся, но что будет с нами дальше, Кирилл? Ты вернешься в Москву, в контракты, в свой мир. А я останусь здесь. С курами, петухом и пирогами, которые всегда буду печь.

— В этом нет ничего плохого.

— Я не говорю про плохое. Я говорю про разное.

Аглая смотрела серьезно, без защиты, и это требовало такого же ответа.

— Я найду выход, — сказал я. — Уже начал. Новый проект — не просто бизнес, это причина возвращаться каждую неделю. А потом чаще. Фельцман уже смотрит на меня как на человека, у которого поехала крыша, но это его проблема.

— Ты уедешь, — повторила она.

— Уеду. И вернусь.

— А если не вернешься?

— Аглая.

— Что?

— Я собирал землянику в пять утра. В мокрой траве, с лукошком Степаныча. Я доил Клавдию Петровну. Я починил четыре забора, один сарай и водосток у бабы Нюры. Я пел с дядей Петей песню про березы, слова которой не знал, но подпевал по звуку. Я переселил птенцов, — я взял ее руку. — Как ты думаешь, человек делает это ради чего?

Аглая смотрела на меня. Потом посмотрела на наши сцепленные пальцы.

— Ради чего? — спросила тихо.

— Ради тебя, — сказал просто. — Только ради тебя. Я не уеду и не оставлю. Я остаюсь.

Долгая пауза. Аглая молчала так, как умеют молчать люди, которые привыкли сами справляться со всем и не очень умеют принимать то, что им дают без условий.

— Не обманывай меня, — прошептала наконец. — Пожалуйста. Не надо.

Я прижал ее к себе.

— Не буду. Никогда.

За окном деревня окончательно проснулась. Застучали ставни у тети Зины, Степаныч выгнал Клавдию Петровну на выпас, дядя Петя где-то в глубине улицы поздоровался с кем-то громко и радостно, как умел только он.

Малые Петушки шли в свой обычный день. Только в этот раз я был его частью. Аглая сидела, опустив голову на мое плечо, и молчала.

Барон фон Клюв на улице кукарекнул второй раз — теперь уже в полную силу, торжественно, будто объявлял что-то официальное.

— Это он одобряет? — спросил я.

Аглая подумала секунду.

— Это он говорит, что пора вставать и кормить кур.

— А я?

— А ты можешь помочь.

Я смотрел, как она идет к окну поправить занавеску, рыжая, растрепанная, в утреннем свете.

«Я остаюсь», — подумал я.

Не для Фельцмана. Не для проекта. Не для того, чтобы доказать что-то кому-то. Просто остаюсь.