Глава 15 · Аглая «Испытание»

Идея пришла ко мне в три часа ночи.

Лежала и смотрела в потолок, и в голове все крутилось одно: он сказал «люблю» при почти всей деревне, при дяде Пете, при бабе Нюре, при портрете Гагарина — и это, наверное, была самая публичная и самая неудобная декларация, которую я когда-либо слышала в своей жизни.

Он не ожидал аплодисментов. Он просто сказал.

Ну и что с этим делать, Аглая Серафимовна?

В три часа ночи я встала, налила воды и поняла: верить или не верить — это всегда вопрос проверки. А не слов. Утром я пришла к Кириллу в половине девятого.

Он открыл дверь с чашкой кофе и посмотрел на меня так, словно уже неделю ждал и при этом не был уверен, что дождется.

— Есть предложение, — сказала без предисловий. — Одна неделя. Без Паши, без машины, без денег в кармане. Живешь как деревенский — сам, своими руками. Помогаешь соседям, чинишь, что сломалось, и никаких звонков помощникам. Если выдержишь — я поверю, что ты серьезно.

Он смотрел на меня. Кофе в чашке остывал.

— А если не выдержу?

— Тогда по крайней мере будем оба знать правду.

Пауза. Потом:

— Хорошо.

— Вот так просто?

— Вот так просто.

Я ожидала торга. Уточнений. Условий. Он не стал. «Плохой знак, — подумала я. — Или хороший. Пока неясно».

Первый день начался с козы.

Коза принадлежала Степанычу, звали ее Клавдия Петровна, и характером она напоминала бабу Нюру — принципиальная, шумная и с совершенно собственным мнением обо всем. Степаныч попросил подоить ее с утра, потому что у него болела спина.

Я наблюдала из-за забора.

Кирилл подошел к Клавдии Петровне уверенно, по нему было видно, что он человек, который провел много переговоров, в том числе сложных. Клавдия Петровна посмотрела на него. Потом с размаху ударила его копытом в голень.

— Нормально, — сказал Кирилл, потирая ногу и морщась от боли.

Подоить козу у него получилось с третьей попытки, в неудобной позе, с выражением лица, которое я бы описала как «сосредоточенная катастрофа». Молока набралось полведра. Клавдия Петровна все это время смотрела с прохладным презрением.

— Молодец, — сказал Степаныч одобрительно.

— Спасибо, — ответил Кирилл так, словно только что подписал выгодную сделку.

Я ушла на огород, чтобы он не видел, что я улыбаюсь.

Вечером Кирилл чинил забор у бабы Нюры. Это был ветхий забор, покосившийся примерно в эпоху позднего социализма. Кирилл пришел с молотком и гвоздями, которые дал ему Степаныч в обмен на помощь с огородом. Баба Нюра сидела рядом на табуретке и руководила.

— Не туда вбиваешь.

— Я вбиваю туда, где гвоздь держит.

— А я говорю, не туда. Вот сюда надо. Видишь щель?

— Там нет опоры.

— А ты сделай опору.

Они разговаривали еще минут двадцать в таком же духе. В итоге забор стоял ровнее, чем раньше. Баба Нюра осмотрела его, помолчала и сказала:

— Ладно. Терпимо.

Это был высший комплимент из доступных.

На третий день случились птенцы.

Те самые, из бани. Вороны успели подрасти, но все еще жили в дымоходе, и Степаныч сказал, что уже можно переносить. Кирилл взялся за это сам, без чьей-либо просьбы, я узнала случайно, увидев его на крыше бани с маленьким ящиком.

Три птенца переехали в пролесок за огородом, в ветки старой березы, где Кирилл с непонятным для меня терпением устроил что-то вроде временного гнезда из прутьев и мха. Слез с дерева весь ободранный, с травой в волосах.

— Зачем? — спросила я. — Ты мог просто попросить кого-нибудь.

— Моя баня, а значит, и моя ответственность.

Вот этого я от него не ожидала.

Промолчала, пошла домой. Поставила тесто на пироги, делая все автоматически, потому что руки сами знали, что делать, пока голова занята другим.

Барон фон Клюв принял вызов на четвертый день.

Не знаю, что переключилось в его птичьей голове, но утром он встретил Кирилла у калитки не атакой, а просто стоянием. Смотрел. Кирилл смотрел в ответ. Это продолжалось минуты три.

Потом петух отошел в сторону и занялся своими делами.

— Это капитуляция? — спросил Кирилл.

— Это признание, — поправила я. — У Барона они редко, цени.

Кирилл посмотрел на петуха с уважением. Барон сделал вид, что не заметил.

Куры к этому моменту уже ходили за Кириллом по двору как утята, он кормил их каждое утро зерном, которое Степаныч давал в счет будущих трудовых обязательств. Матрена первой поняла, что новый человек во дворе означает дополнительный паек, и освоила маршрут к его крыльцу раньше остальных.

Я наблюдала за этим из окна дома и говорила себе, что это просто смешно.

Просто смешно, Аглая. Ничего больше.

Дядя Петя пришел на пятый день вечером с гармошкой.

Зачем с гармошкой — никто не спрашивал, это был дядя Петя, логика здесь не применялась. Он сел на крыльцо Кириллова дома, заиграл, и через двадцать минут там сидело человек восемь: Степаныч, баба Нюра, тетя Зина, двое мужиков с соседней улицы и сам Кирилл с кружкой чая.

Пели долго. Репертуар был разнообразным и не всегда тематически связным. Кирилл знал слова только одной песни — что-то из позднесоветского кино, — но подпевал с таким серьезным видом, что дядя Петя несколько раз одобрительно на него посматривал.

Я сидела на своем крыльце и слышала все через забор.

«Он поет, — сказала себе. — Олигарх Глебов поет с дядей Петей под гармошку в деревне Малые Петушки. Что вообще происходит? Это реально?»

Барон фон Клюв сидел рядом со мной на перилах. Мы молча слушали.

— Не говори ничего, — предупредила я его.

Он промолчал. Но как-то тепло.

Неделя кончилась. Потом прошла еще одна, потом еще. Месяц пролетел незаметно, просто в какой-то день я поняла, что привыкла видеть его каждое утро, и что это меня больше не беспокоит. А немного пугает совсем другое.

Деревня менялась тихо, но видно. Дорогу начали ровнять в конце июля, бригада приехала из района, работала споро, без лишнего шума. Степаныч каждый день ходил смотреть и возвращался с таким видом, словно посмотрел хорошее кино.

Баба Нюра вспомнила про фельдшерский пункт и стала относиться к Кириллу с осторожным уважением, что для нее было почти дружбой.

Дядя Петя называл его «наш барин» — теперь уже без иронии, просто как имя, которое приклеилось.

Я пекла пироги, полола огород, смотрела на все это и думала о том, что слово «люблю», сказанное при людях, никуда не делось. Оно лежало во мне, как косточка от вишни — маленькое, твердое, и непонятно, что с ним делать.

«Слишком мало времени, — говорила я себе. — Месяц — это не срок. Люди не меняются за месяц. Это все еще можно остановить».

Кирилл в это время чинил крышу сарая у тети Зины. Без Паши. Без инструкций. Криво, зато сам. Я несла ему обед — просто так, не потому что это что-то значило, просто человек работает, надо поесть — и на полпути остановилась.

«Врешь ты, Аглая Серафимовна, — сказала я себе. — Все ты давно знаешь».

Знала. С какого именно дня, сказать затруднялась. Может, с козы. Может, с птенцов. Может, еще раньше.

Только вот признавать это вслух было все еще страшно. Потому что за этим стояло кое-что серьезнее одного месяца в деревне.

Барон фон Клюв нагнал меня у калитки и пошел рядом с видом сопровождающего лица.

— Я еще не решила, — сказала я ему.

Петух покосился на меня, вид у него был такой, будто он давно все решил за меня, просто из вежливости не говорит.

Я толкнула калитку и пошла к сараю.