Глава 14 · Кирилл «Выбор»

Три дня в Москве.

Фельцман встретил меня в переговорной, и на его физиономии было написано, что он уже предчувствует победу. Кофе, папка документов, самодовольная улыбка, которая у него всегда появлялась чуть раньше, чем следовало.

— Ну что, — сказал он, — сдаешься?

— Нет, — я сел напротив и положил на стол свою папку. — Меняю условия.

Улыбка стала тоньше.

— Договор подписан, Кирилл.

— Предварительный. Не основной, — я открыл первую страницу. — Три участка вдоль реки убираем. Берег остается в общественном пользовании, прописываем это отдельным пунктом с охранным статусом. Гольф-клуб переносим на западные угодья — там достаточно площади, я проверил с геодезистом. Спа-корпус уменьшаем вдвое, высвобожденный бюджет идет в инфраструктуру деревни: дорога, фельдшерский пункт, интернет.

Фельцман смотрел на меня.

— Ты понимаешь, что это меняет всю экономику проекта?

— Понимаю.

— Рентабельность падает минимум на двадцать процентов.

— Знаю.

— И ты на это идешь?

— Иду.

Пауза. Аркадий Семенович Фельцман был умным человеком. Достаточно умным, чтобы понять: переубеждать бессмысленно, когда человек напротив уже не взвешивает — он решил.

— Что случилось в этой деревне? — спросил он наконец без улыбки. — Ты изменился, Кирилл. Влюбился?

— Неважно, — сказал я. — Подписывай новые условия.

Собрание я назначил на среду.

Тот же клуб, те же стулья с гнутыми ножками, тот же портрет Гагарина, тот же дядя Петя в первом ряду с едой в кармане. Народу пришло больше, чем в первый раз, деревня чувствовала, что будет интересно.

Паша поставил экран, подключил проектор, который мы привезли из Москвы, и встал у стены, скрестив руки, показывая всем своим видом, что он выполнил все возможное. Дальше было мое дело.

Аглаи в зале не было.

Я смотрел на дверь первые десять минут, пока расставлял материалы. Потом перестал, на душе было паршиво. Потом дверь все-таки открылась.

Аглая вошла в темно-зеленом сарафане, волосы убраны, лицо закрытое, как ставни на зиму. Села не в третий ряд, как раньше, а у самой стены, с краю, с видом человека, который пришел из принципа и уйдет из принципа, и вообще присутствие его здесь ничего не означает.

Наши взгляды встретились на секунду. Она отвела глаза первой.

— Начнем, — сказал я.

Первые слайды — это был старый проект. Я показал его полностью, со всеми цифрами, включая три участка вдоль реки. Зал зашумел. Дядя Петя перестал жевать.

— Это то, с чем я приехал, — сказал я. — Теперь смотрите, что изменилось.

Новый проект лег на экран. Я шел по нему медленно, без спешки. Берег реки с охранным статусом, красная линия, за которую строительство не заходит. Оборудованный пляж, место для солярия, биотуалет, урны, площадка под волейбол.

Гольф-клуб теперь располагался на западных угодьях, дальше от деревни, без захвата сельскохозяйственных земель. Дорога от трассы до центра деревни, полная реконструкция. Фельдшерский пункт с оборудованием.

Отремонтированный дом культуры, Гагарина пообещал оставить. Рабочие места с конкретными должностями, ставками и квотами — страница семь, исправленная.

Зал молчал, но это было уже другое молчание, не враждебное, а думающее.

— Экономика проекта изменилась, — продолжал я. — Рентабельность упала. Партнер был недоволен. Но это тот проект, под которым я готов поставить подпись, и та деревня, которую я готов развивать. Не вместо Малых Петушков. Вместе с ними.

Тишина держалась секунд десять. Потом поднялась рука у стены.

— А что нам гарантирует, что завтра вы не передумаете?

Аглая. Голос ровный, без интонации, которая выдавала бы что-то.

— Ничего не гарантирует, — сказал я. — Кроме подписанного договора с охранными пунктами, который я готов зарегистрировать в Росреестре. И кроме того, что я уже передумал однажды, когда это было невыгодно.

— Передумали, — повторила она. — Очень трогательно. А когда передумаете снова, нас предупредят или опять через Василь Василича узнаем?

В зале кто-то кашлянул. Дядя Петя перестал дышать.

— Аглая Серафимовна…

— Нет, я серьезно, — девушка встала, и все головы в зале повернулись к ней. — Вы приехали с одним проектом, мы сказали «нет». Вы уехали в Москву на три дня — что там произошло, никто не знает, и вернулись с другим. Красивым. С дорогой и фельдшером. Очень убедительно.

— Аглая…

— Я не закончила, — голос ее не дрогнул. — Вы умный человек, Кирилл Михайлович. Я это поняла с первого дня, даже когда злилась. Умный человек, который умеет считать. И я спрошу вас прямо, при всех: вы нам фельдшерский пункт строите, потому что хотите — или потому что без нашего согласия проект не пройдет согласование?

Зал выдохнул. Это был хороший вопрос. Она всегда задавала хорошие вопросы.

— Потому что хочу, — сказал твердо.

— Мне нечем это проверить.

— Нет.

— Тогда почему я должна верить?

Тишина в зале стала другого сорта — более напряженной, как перед грозой. Дядя Петя открыл рот и не закрыл. Степаныч, сидевший в третьем ряду, перестал ковырять ногти.

Я закрыл планшет, и не потому что больше нечего было показывать. А потому что слайды здесь больше не помогали. Это я понял за три дня в Москве, пока переделывал проект и параллельно думал о том, зачем переделываю.

— Потому что я люблю тебя.

Зал ахнул.

Не метафора — зал буквально, физически ахнул.

Разом, множество голосов одновременно, и баба Нюра в четвертом ряду схватила за руку соседку, а дядя Петя уронил что-то на пол, и Паша у стены закрыл глаза и покачал головой, и это означало, что его босс окончательно рехнулся.

Аглая стояла и смотрела на меня.

Это было не то выражение, которое я ожидал увидеть. Не злость, не торжество, не скептицизм. Что-то, с чем она явно не знала, что делать. И именно это делало ее сейчас такой, какой я ее видел первый раз у реки. Без кокошника, без самовара, без боевой позиции.

— Я приехал сюда по спору, — продолжал я, потому что начал, и останавливаться не имело смысла. — Фельцман сказал «слабо», я сказал «не слабо», и это была единственная причина. Потом я встретил тебя. И проект перестал быть главным. Это случилось не сразу, я долго не хотел это признавать, потому что это неудобно, нелогично и совершенно не входило в бизнес-план и в мою жизнь.

В зале кто-то хихикнул. Кто-то сказал «ну надо же».

— Три участка вдоль реки я убрал не потому, что это улучшает проект, — сказал я. — Я их убрал, потому что там тебе было пять лет. И твоей бабушке. И потому что это важнее любого гольф-клуба.

Аглая молчала. Щеки у нее были красными, я видел это даже через весь зал.

— Ты можешь мне не верить. Это твое право, и оно честное. Я давал для этого основания. Но я хотел, чтобы ты знала. При всех. Без юристов и без бумаг.

В зале установилась та особенная деревенская тишина, которую я за этот месяц научился отличать от городской. В городе тишина — это отсутствие звука. Здесь тишина — это когда все дышат, но никто не говорит, потому что момент важнее любых слов.

Баба Нюра шмыгнула носом. Дядя Петя издал звук, который, по всей видимости, должен был означать сочувствие. Аглая стояла еще секунды три. Потом опустила взгляд. Потом подняла, но не на меня, куда-то в сторону двери.

— Мне нужно подумать, — сказала тихо и вышла.

Не убежала и не хлопнула дверью. Просто спокойно вышла с прямой спиной, и дверь закрылась за ней без звука. Зал молчал еще несколько секунд. Потом заговорили все разом.

Паша подошел ко мне, встал рядом и негромко сказал:

— Кирилл Михайлович. Я за вас рад.

— Она ушла, Паша.

— Она сказала «подумать». Это не «нет».

Посмотрел на закрытую дверь. Снаружи было июльское утро, деревня Малые Петушки, луг вдоль реки с охранным статусом в новом договоре, и где-то там рыжая женщина, которой нужно было подумать.

«Не „нет“», — повторил я про себя.

Дядя Петя подошел сбоку, похлопал меня по плечу, давая понять, что он знает, как это бывает.

— Ничего, — сказал он. — Аглаюшка отходчивая. Главное — пироги не трогай, они у нее с утра стоят. Это хороший знак.

— Это как связано? — я посмотрел на него.

— А вот так, — сказал дядя Петя с полной уверенностью человека, которому виднее. — Если б совсем все, она б пироги не ставила. А она поставила.

Логика была сомнительной. Но я, против всякого здравого смысла, почувствовал что-то похожее на надежду.