Глава 13 · Аглая «Предательство»

Дядя Петя пришел в половине десятого утра.

Это само по себе было сигналом тревоги, обычно он появлялся к обеду, когда можно было рассчитывать на пироги и чай. Половина десятого означала новость, которая жгла и не ждала.

Я месила тесто. Руки в муке, на кухне пахло сдобой, за окном Барон фон Клюв нес свой утренний дозор с таким видом, словно все в мире находится под контролем.

Все было не под контролем. Это выяснилось через тридцать секунд.

— Аглаюшка, — сказал дядя Петя с порога голосом человека, который несет нехорошее и немного этим наслаждается, потому что нехорошее всегда интереснее хорошего. — Я тут от Василь Василича кое-что слышал.

— Дядя Петя, — сказала, не отрываясь от теста, — если это про Кочергу и его огород, мне неинтересно.

— Не про огород, — он помолчал ровно столько, сколько нужно для максимального эффекта. — Глебов-то ваш бумаги подписал. На землю. Вчера вечером. Василь Василич сам сказал, у них с Кочергой прямо праздник был, самогон достали.

Тесто в руках остановилось. Я стояла, не двигаясь, секунды три. Четыре. Пять.

— Какие бумаги, — сказала. Не спросила — сказала, потому что голос не поднялся до вопроса.

— Предварительный договор купли-продажи. На три участка. Те самые, что вдоль реки.

Вдоль реки? Там, где мы с ним стояли. Там, где он меня поцеловал. Там, где я думала, что все меняется.

«Уже меняет, — сказал он тогда. — И ты это знаешь».

Медленно, очень медленно вытерла руки о передник, потому что быстро я в эту секунду не могла. Что-то внутри надломилось, но еще не сломалась.

— Спасибо, дядя Петя, — произнесла ровно. — Идите домой.

— Но я только пришел, и у тебя пироги…

— Домой.

Он посмотрел на мое лицо, что-то там прочитал и с неожиданной для себя скоростью вышел за дверь. Дядя Петя был болтлив, но не глуп — когда надо, умел исчезнуть.

Постояла на кухне еще минуту. Потом вымыла руки, сняла передник, повесила на крючок и вышла во двор.

Барон фон Клюв посмотрел на меня с забора. Я посмотрела на него.

— Я сейчас пойду туда, — сказала тихо, — и ты за мной не ходи.

Петух промолчал. Первый раз за все лето.

Кирилл был во дворе, стоял у крыльца с телефоном, что-то читал. В светлой рубашке с закатанными рукавами, сосредоточенный, совершенно обычный с виду.

Как будто ничего не произошло. Как будто вчера вечером не было никаких бумаг, никакого Василь Василича с Кочергой и никакого самогона по случаю победы.

Он поднял голову, когда я открыла калитку.

— Аглая, — начал он с той интонацией, которая мне всегда нравилась — ровной, теплой под поверхностью. — Я как раз хотел…

— Три участка вдоль реки!

Он замолчал.

— Предварительный договор. Вчера вечером, — голос у меня был странно спокойным, и это спокойствие меня саму пугало, потому что я знала, что под ним. — Правда?

Пауза длиной в секунду. Всего одна секунда, но ее хватило.

— Послушай…

— Правда?

— Да, — сказал он. — Но это не то, что ты думаешь.

— Вот как, — кивнула я. Медленно, как человек, которому все становится очень ясно. — А что я думаю, Кирилл Михайлович? Расскажи мне, что я думаю.

— Это предварительный документ, он ни к чему не обязывает, это просто…

— Это земля вдоль нашей реки! — вот тут спокойствие кончилось. Оно закончилось резко и полностью, как обрывается веревка под слишком большим весом. — Это луг и берег, где деревенские дети купаются каждое лето! Это место, где моя бабушка полоскала белье и где я сидела с ней, когда мне было пять лет! Ты хочешь поставить туда свой гольф-клуб с европейским комфортом и зелеными газонами⁈

— Аглая, дай мне объяснить.

— Объяснить что⁈ — шагнула к нему, и он не отступил, что меня злило дополнительно. — Что ты приехал с бумагами и юристом, и все это время… все это время, пока мы… разговаривали, пока ты пил мой чай и ел мои пироги, пока ты…

Я остановилась.

Пока ты целовал меня у реки. Пока ты говорил «только тебя». Пока я, дура рыжая, думала, что это что-то значит.

— Пока я что? — спросил он тихо.

— Ничего, — горло перехватило так, что следующие слова пришлось буквально вытащить. — Я проверяла, Кирилл. Я думала, что между нами может быть что-то настоящее. Что ты не такой, каким кажешься. Что под этим всем — цифрами, костюмами, планшетом — есть человек, которому можно верить.

Он смотрел на меня, и в его лице было что-то, что я не хотела сейчас видеть. Не равнодушие, а хуже. Что-то живое, что делало ситуацию значительно сложнее.

— Аглая, я не использовал тебя.

— Нет? — я засмеялась, и смех получился некрасивым. — А как это называется? Ты пришел сюда покупать землю. Ты встретил меня. Я мешала. И ты нашел способ, чтобы я перестала мешать?

— Это неправда.

— Тогда почему бумаги подписаны вчера вечером? После того, как мы…

— Именно поэтому! — он впервые за разговор повысил голос, и это было неожиданно. — Потому что я пытался разделить одно и другое. Потому что это работа, контракт, обязательства, которые были до тебя, и я не мог просто…

— До меня, — повторила я. — Хорошее слово. До меня. После меня. Меня как будто и нет — есть деловой вопрос и есть какая-то рыжая помеха, которую надо было нейтрализовать.

— Прекрати.

— Нет, это ты прекрати! Ты прекрати смотреть на меня этими глазами и говорить правильные слова, потому что я больше не верю ни словам, ни глазам. Я уже проходила это. Я стояла на твоей стороне на том собрании, я слушала тебя, я…

Голос сломался. Вот этого я себе не простила.

— Аглая.

— Не подходи.

Он остановился. Смотрел.

— Я ошиблась, — сказала тихо, что было страшнее крика. — Это моя ошибка, и только моя. Я решила, что ты другой. Что за всем этим деловым и холодным есть что-то, ради чего стоит опустить самовар. Оказалось — нет. Оказалось, ты именно то, чем казался с первого дня.

— Выслушай меня.

— Я слышала достаточно.

— Три участка вдоль реки были в исходном договоре с Фельцманом еще до того, как я сюда приехал. Я не мог их просто убрать — это условие. Но я уже говорил с юристом о том, чтобы включить охранный статус берега в…

— Ты говорил с юристом! — это снова вспыхнуло, горячо и мгновенно. — Ты говорил с юристом, а со мной — нет. Ты мог прийти и сказать мне. Просто прийти и сказать: вот ситуация, вот бумаги, вот что я собираюсь делать. Но ты не пришел. Ты подписал вчера вечером и молчал.

— Я собирался сегодня…

— Вчера вечером! — я отвернулась, потому что не могла стоять к нему лицом больше ни секунды, иначе он увидел бы то, что я не собиралась ему показывать. Ведро с водой стояло у крыльца.

Я взяла ведро. Обернулась.

— Аглая…

— Вдоль реки, говоришь, — произнесла я. — Вот тебе.

Вода была холодной. Колодезной, июльской, безупречной по температуре для данного момента. Кирилл Михайлович Глебов стоял мокрый с головы до ног, в светлой рубашке, которая теперь прилипла, и смотрел на меня. Без злости, что было хуже злости.

— Прощай, — сказала я.

Развернулась и пошла к калитке.

«Скажи что-нибудь, — подумала я. — Окликни. Скажи что-нибудь такое, чтобы я смогла снова разозлиться».

Он не позвал. Калитка закрылась тихо. Барон фон Клюв сидел на заборе и смотрел на меня. Ведро в руках стало вдруг очень тяжелым.

— Все правильно, — сказала я ему.

Петух промолчал второй раз за лето. Это было хуже всего.