Глава 1. Восьмидесятые. Олеська

Маленькая Олеся росла красавицей: пушистые, длинные ресницы, белокурые локоны до самой поясницы, небесно-голубые глаза, в которых плясали чертята. Учиться Олеся не любила, зато обожала шляться по улице до самого вечера. Матери оставалась только головой качать, да нехороший путь дочери пророчить.

— При твоей дурости тебя или обрюхатят, или изуродуют, — ворчала она каждый вечер, — Лучше бы математику решала, дома сидела.

— Не люблю я математику, не понимаю, — дерзила Олеська в ответ, упрямо сжимая кулаки, — Сама свою математику учи.

— Не понимает она, — передразнивала её мать, отвешивая непослушной дочери подзатыльник, — Говорю же, дура! Не пущу тебя гулять.

— А я сбегу, — угрожала Олеся, давно пристрастившаяся к свободной жизни и воровству.

Нет, не из-за нищеты и голода Олеся воровала — их семья особо не нуждалась: по советским меркам они были зажиточными. Папа, партийный деятель, ездил на «Волге» с водителем, мама, модистка, шила жёнам советской элиты платья на заказ, но склонную к авантюризму Олеську оседлая и размеренная жизнь угнетала. Душа требовала подвигов и больших событий, путешествий и ярких приключений.

Кому интересно сидеть дома и зубрить скучные школьные предметы? Только занудным отличникам, которых никто не уважает! А она, Олеська Синицкая, из другого теста. Она — порох, она — огонь, она не такая, как все.

Вот так и появились в жизни девочки из благополучной семьи Олеси Синицкой развесёлые подруги Нинель и Маргаритка, обучившие её всем премудростям беззаботной воровской жизни. Обе были из неблагополучных семей: отец Нинель был осуждён за хулиганство с тяжкими телесными, а матушка Маргариты меняла сожителей чаще, чем свои заштопанные чулки.

Воровали девчонки по мелочи: конфеты с прилавка, рогалики в булочной, дешёвые безделушки на рынке, а потом хвастались друг перед другом выручкой. Обычно Олеська отдавала всё награбленное подельницам — тем было нужнее. Сама она не нуждалась ни в сладком, ни в сдобном, ни в красивом, потому что хорошо питалась и сносно одевалась. Сказать по правде, одеваться она могла бы и получше, но мать намеренно покупала ей самые неприметные платья.

Красотой своей Олеся никогда не кичилась и склонности модничать совсем не проявляла: штопанные трикотажные колготки и старомодные юбки были её обычной одеждой лет до шестнадцати. Жопа в тепле и ладно.

И так, наверное, бы продолжалось долго, если бы не случилось то, что случилось.

Произошло это ранней осенью, в один из тёплых и солнечных сентябрьских дней, на колхозном рынке. Утро, выходной, хорошее настроение и шумная толпа покупателей, в которой можно легко затеряться, располагали к приключениям. Подружки сразу разделились, чтобы в случае чего было удобнее убегать. Тут-то и приметил белобрысую Олеську один из продавцов, суровый дядька-армянин с пронзительными карими глазами.

— А ну стой, воровка! — гаркнул он на весь рынок, кидаясь за девчонкой вдогонку, — Держи её, она у меня мандарины спёрла! Стой!

Олеська не успела увернуться, как одна из ушлых баб-продавщиц поймала её за руку и больно сжала локоть цепкими пальцами.

— Ай, — вскрикнула девчонка, пытаясь вырваться, — Отпустите! — от боли на глаза выступили слёзы, а колени подкосились, — Я ничего не делала!

— Она! Воровка! Точно она! — заверещала поймавшая её баба, — Она у меня черешню по лету воровала!

— Дались мне ваши черешня с мандаринами! Отстаньте от меня! — Олеська чуть не расплакалась и тут же получилась от армянина ладонью по уху, — Ай, вы чего дерётесь? Я в милицию пожалуюсь, не имеете права!

— В милицию? Это мы тебя в милицию сдадим! А ну, выворачивай карманы! Тащите её, бабоньки! — беспомощную Олеську живо подхватили под руки, награждая по дороге тумаками и проклятиями. Больше всего буйствовал дядька.

— Давайте я её обыщу, они обычно за шиворот прячут и под юбку. У, какая! Только посмотрите на неё: белобрысая, ангелом притворяется, а сама шалава, небось! — орал он, всё больше распаляясь и уже вовсю пощипывая Олеську за бока, — Признавайся, проституцией занимаешься? — он бесстыдно задрал ей подол, с интересом оглядывая стройные ножки.

— Занимается, знаем мы таких! — вторили ему бабы, таская бедную Олеську за волосы, — Бей её, бей! Ах, ты шалава пергидрольная!

— Я не проститутка, — разревелась девчонка, кое-как уворачиваясь от ударов и тычков, — Вы за всё ответите! Уроды! Отстаньте!

— И не стыдно тебе, Ашот, беспомощных девушек обижать? — негромкий, но авторитетный мужской голос заставил Олеськиных обидчиков заткнуться.

Бабьё прекратило таскать девчонку за волосы и попятилось в разные стороны, явно не желая нарываться, а армянин застыл по стойке «смирно», будто проглотил монтировку.

— А ну отпусти меня, беспредельщик! — скинула его руки со своего тела оскорблённая Олеся, — Я на тебя заяву накатаю! — она медленно подняла голубые глаза на своего спасителя, и её рот вмиг наполнился вязкой слюной. Все мысли разом испарились.

ОН смотрел на неё прямо и насмешливо, чуть кривя губы в обаятельной улыбке. От его мужской красоты у Олеськи сорвало крышу, а из ушей пошёл пар. Ясные карие глаза, гладко зачёсанные назад светло-русые волосы, спокойная уверенность в себе — в таких девчонки влюбляются раз и навсегда, и больше никогда не становятся прежними.

— М-да, — причмокнул ОН, с брезгливостью оглядывая её убогий прикид, — Личико нормальное, платье отстой, а жаргон совсем дерьмо, — констатировал, осуждающе покачивая головой.

— Она — воровка! — оживился Ашот, — Она у меня мандарины…

— Пошёл отсюда, — выплюнул спаситель прямо в лицо Ашоту, и тот быстро ретировался, — Домой иди, — обратился он к спасённой, внимательно ощупывая её ставшее напряжённым и скованным тело снисходительным взглядом, — Такая маленькая, а уже приключения на свою тощую жопу нашла. Дурёшка малолетняя! И шмотки нормальные купи, смотреть тошно, — посоветовал он шокированной произошедшим девчонке, равнодушно отвернулся, как будто потерял всякий интерес, и… зашагал бодрым шагом прочь.

В глаза Олесе бросились его безумно дефицитные импортные джинсы, ладно сидящие на рельефной фигуре.

Блин! На секунду Олеська зависла, словно неподготовленная к уроку двоечница возле доски: как же этот хмырь хорош! Внешность, одежда, манеры — всё в нём гармонично и круто. Сколько ему лет, интересно? Двадцать? Двадцать пять? Или восемнадцать? Но откуда такой авторитет среди продавщиц?

Хорош! Пятая точка у него что надо, да и все остальные точки очень даже ничего! Явно в качалку не один год ходит. А походняк какой! Будто король бубновый!

Только вот совсем охренел!

— Я не маленькая, ты! Слышишь ты, эй?! Мне уже… восемнадцать. Сам ты маленький! И шмотки у меня нормальные! — выкрикнула она в широкую мужскую спину.

— На хрен иди, малолетка, — беззлобно рассмеялся незнакомец через плечо, оставляя расстроенную Олеську наедине со своей обидой.

— Олеська, чё Ашот хотел? Ты нас не сдала? Сваливаем! По-бырому, ну, — невесть откуда взявшиеся Нинель с Маргариткой уже тащили её к воротам, — Валим, говорю, пока Ашот не вернулся! Ну, ты чё застыла?

— Девчат, а чё это за пижон? — поинтересовалась обиженная Олеся у Маргаритки, кивнув в сторону удаляющейся фигуры наглеца, и добавила как могла небрежно, — Такой борзый, прямо не могу. Фарцовщик? Нарядился, как на дискотеку, клоун.

— Тише ты, дура! — шикнула на неё Нинель, — Ты видала бляху на его ремне? Он же из «Хромых», зуб даю.

— Каких «Хромых»? — Олеська пренебрежительно хмыкнула, — Из «Дома инвалидов»?

— Не ржи! Закрытая качалка «Хромые лоси», для бывших спортсменов, — авторитетно заявила Маргаритка, засовывая в рот розовую жвачку, — Они психи на всю голову, злые, потому что их из большого спорта списали. Хромых даже сами менты боятся…

— Менты? Боятся? Да у него чёлка, как у бабы, залачена, — Олеська не поверила, и тут же получила от Ритки кулаком по рёбрам, — Ой, больно, ты чё?

— А ты чё? Я, по-твоему, гоню? — серые глаза обидчивой и вспыльчивой Ритки уже наливались кровью, — Ща в кусты полетишь.

— Девки, валим! — спасла ситуацию Нинель, — Ашот возвращается!

В тот вечер Олеська вернулась домой засветло, на радость маме. Она долго рассматривала своё отражение в зеркале и, наконец, поняла, чего хочет.

Она хотела видеть в карих глазах обаятельного незнакомца не снисходительную насмешку, а восхищение!

— Ещё встретимся! — решила она перед сном, твёрдо давая себе обещание, что ещё сведёт этого попавшегося ей на жизненном пути бестактного хама с ума, — Попляшешь ты у меня! И плевать, что ты Хромой лось.

Всю ночь она строила самые коварные планы, а под утро забылась поверхностным, тревожным сном.